В один теплый воскресный вечер под луной цвета золотарника мы все, взрослые и дети, сидели в саду возле Кафедрального валуна, распевая прелестные старинные гимны. Петь худо-бедно умели все, за исключением бедняжки Сары Рэй, которая однажды в отчаянии призналась мне, что понятия не имеет, как ей быть в раю, ведь она не способна издать ни единой ноты.

Вся эта сцена отчетливо встает в моей памяти: арка бледно-желтого неба над деревьями за старой усадьбой, отяжелевшие от плодов ветви, заросли золотарника позади Кафедрального валуна, безымянный цвет, которым красный закат окрашивает хвою. Я вижу усталые блестящие глаза дяди Алека, пышущее здоровьем и дышащее материнской заботой лицо тети Джанет, широкую светлую бороду и румяные щеки дяди Роджера и цветущую в полную силу красоту тети Оливии. Два голоса выделяются среди остальных в той музыке, что эхом разлетается по чертогам моих воспоминаний: сладостный серебристый голосок Сесили и изысканный тенор дяди Алека. «Кингом родился – петь научился» – такая в те дни ходила в Карлайле поговорка. Тетя Джулия, краса и гордость семьи в этом отношении, стала знаменитой концертирующей певицей. Про прочих Кингов мир так и не узнал. Их музыка разносилась только на сокрытых от посторонних жизненных тропах и служила лишь для облегчения груза повседневных забот и обыденных задач.

В тот вечер, устав петь, наши взрослые принялись вспоминать дни своей юности.

Мы, ребятня, это просто обожали и со всем вниманием слушали истории о наших дядях и тетях, истории из тех дней, когда дяди и тети – трудно поверить! – были детьми. Сейчас все это добропорядочные, приличные люди, но когда-то, похоже, и они не чурались шалостей, ссорились и спорили. Как раз в тот вечер дядя Роджер поведал немало баек о дяде Эдварде, и одна из них, где упомянутый Эдвард проповедовал с Кафедрального валуна в весьма зрелом десятилетнем возрасте, воспламенила воображение Рассказчицы (что станет ясно из дальнейшего повествования).

– Так и вижу его, – говорил дядя Роджер. – Опирается на этот вот старый камень, щеки пылают, глаза горят, и он эдак еще ладошкой пристукивает, как делают священники в церкви. Правда, валун-то подушками не обложен, так что он вечно ходил с синяками на руках, до того самозабвенно и серьезно относился к делу. Мы почитали его за настоящую диковинку и обожали слушать его проповеди, а вот молитвы его не любили, потому что он всегда настойчиво молился за каждого из нас поименно, и от этого нам всем отчего-то делалось ох как неловко. Алек, а помнишь, как разозлилась Джулия, когда Эдвард однажды помолился, чтобы Господь уберег ее от тщеславия и самодовольства насчет ее пения?

– Да уж, как такое забудешь, – рассмеялся дядя Алек. – Она вот тут вот сидела, где сейчас Сесили. Сразу вскочила и вон из сада, а в воротах повернулась и обиженно так крикнула: «А я думаю, ты сначала свое самодовольство из себя вымоли, Нед Кинг, прежде чем за меня браться. В жизни не слышала таких спесивых проповедей, как у тебя». А Нед продолжил молиться и вроде как не слышал ее, но в конце молитвы ввинтил: «О Господи, молю Тебя, присматривай за всеми нами, но особенно молю Тебя обратить внимание на мою сестру Джулию, ибо я думаю, что ей это нужно больше, чем всем остальным, намного-намного больше. Аминь».

Наши дядюшки от души хохотали над воспоминаниями. Да и все мы весело смеялись – в особенности над одной историей, где дядя Эдвард, в своем рвении слишком сильно перегнувшись через «кафедру», потерял равновесие и бесславно шмякнулся в траву.

– Бухнулся прямо на здоровый репейник, – покатываясь, рассказывал дядя Роджер, – да еще лоб расцарапал о камень. Однако проповедь вознамерился закончить любой ценой и таки закончил ее: весь в слезах взобрался обратно на кафедру и еще добрых десять минут проповедовал, всхлипывая и с каплями крови на лбу. Отважный был шельмец. Неудивительно, что добился успеха.

– Да уж, а эти его проповеди и молитвы – всегда такие же прямолинейные, как та, на которую рассердилась Джулия, – подхватил дядя Алек. – Н-да, мы все изрядно пожили, и Эдвард давно седой, но, как подумаю о нем, так и вижу его маленького, румяного и кудрявого и как учит он нас Закону с Кафедрального валуна. Кажется, только вчера мы все вместе сидели здесь, как вот эти дети сейчас, а теперь все разбросаны по миру. Джулия в Калифорнии, Эдвард в Галифаксе, Алан в Южной Америке, а Феликс с Фелисити и Стивен ушли туда, откуда не возвращаются.

Повисла недолгая тишина. А затем дядя Алек низким внушительным голосом начал цитировать прекрасные стихи девяностого[31] псалма – и для меня эти строки с тех самых пор навсегда связались с красотой того вечера и воспоминаниями нашего рода. Мы с превеликим трепетом внимали возвышенным словам.

– Господи! Ты нам прибежище в род и род. Прежде нежели родились горы, и Ты образовал землю и вселенную, и от века и до века Ты – Бог… Ибо пред очами Твоими тысяча лет, как день вчерашний, когда он прошел, и как стража в ночи… Все дни наши прошли во гневе Твоем; мы теряем лета наши, как звук. Дней лет наших – семьдесят лет, а при большей крепости – восемьдесят лет; и самая лучшая пора их – труд и болезнь, ибо проходят быстро, и мы летим… Научи нас так счислять дни наши, чтобы нам приобрести сердце мудрое… Рано насыти нас милостью Твоею, и мы будем радоваться и веселиться во все дни наши. Да явится на рабах Твоих дело Твое и на сынах их слава Твоя; и да будет благоволение Господа Бога нашего на нас, и в деле рук наших споспешествуй нам, в деле рук наших споспешествуй.

Сумрак прокрался в сад в смутном, чародейском обличье. Его можно было увидеть, почувствовать, услышать. Неслышно пробирался он на цыпочках от дерева к дереву, все приближаясь и приближаясь. Наконец его полупрозрачные крылья распростерлись над нами, и сквозь них проглянули первые звезды осеннего небосвода.

Взрослые неохотно поднялись и отправились по домам, а мы, дети, задержались ненадолго, чтобы обговорить одну идею, посетившую Рассказчицу, – отличную идею, с энтузиазмом решили мы, и к тому же такую, что придаст жизни изрядную долю остроты.

Мы как раз подыскивали какое-нибудь новое увлечение: книги снов начали приедаться, записи в них становились все менее регулярными, а сами сны недотягивали до тех, которые снились нам до несчастного случая с огурцом. Так что с психологической точки зрения момент для предложения Рассказчицы был идеальный.

– Я придумала превосходный план, – сообщила она. – Он просто сам собой возник у меня в голове, когда наши дядюшки вспоминали дядю Эдварда. Прелесть в том, что в это можно играть по воскресеньям, а вы сами знаете, как мало игр подходит для воскресений. Но эта игра христианская, так что все в порядке.

– Это же не фруктовая корзина[32] на религиозный манер, а? – встревожилась Сесили.

У нас были все основания надеяться, что нет. В одно отчаянно занудное воскресенье, когда не нашлось ничего почитать и время тянулось бесконечно, Феликс предложил поиграть во фруктовую корзину, только вместо названий фруктов использовать имена библейских персонажей. Это, утверждал он, сразу делает игру законной и дозволительной в воскресенье. Уговорить нас оказалось нетрудно, мы быстро согласились. Целый веселый час Лазарь и Марфа, Моисей и Аарон и прочие многочисленные достойные люди из Священного Писания резвились в саду Кингов. Питер, изначально носящий библейское имя, сначала не хотел брать другое, но мы не позволили ему схитрить и получить преимущество перед нами: гораздо проще выкрикнуть свое имя, чем ломать язык, произнося непривычные. Однако Питер поквитался с нами, выбрав имя Навуходоносор, которое никто не мог выговорить трижды до того, как Питер выкрикивал его один раз.

Посреди всего этого веселья вдруг появились дядя Алек и тетя Джанет, и лучше мне теперь опустить завесу и сокрыть последовавшие за тем события. Достаточно будет сказать, что воспоминания об этом придавали особый смысл вопросу Сесили.

– Нет-нет, не такая игра, – успокоила нас Рассказчица. – А вот какая: каждый из вас, мальчики, должен прочесть проповедь, как это делал дядя Эдвард. Один в следующее воскресенье, другой в послеследующее и так далее. И чья проповедь окажется лучшей, тот получит приз.

Дэн наотрез отказался даже пробовать себя в роли проповедника, но Питер, Феликс и я сочли предложение очень заманчивым. В глубине души я полагал, что в этом качестве смогу произвести очень сильное впечатление.

– А кто будет вручать приз? – полюбопытствовал Феликс.

– Я, – ответила Рассказчица. – Призом будет рисунок, который отец прислал мне на прошлой неделе.

Поскольку упомянутый рисунок был превосходной копией одного из оленей Ландсира[33], мы с Феликсом весьма обрадовались, однако Питер заявил, что предпочел бы ту Мадонну, что выглядела как тетя Джейн, и Рассказчица согласилась подарить ее, если его проповедь окажется наилучшей.

– А кто будет судить? – допытывался я. – И какая проповедь будет признана лучшей?

– Та, которая больше всех поразит нас, – четко ответила Рассказчица. – А судьями должны быть мы, девочки, ведь больше и нет никого. Так, ну и кто же будет проповедовать в следующее воскресенье?

Решили, что начнем с меня, и в тот вечер я битый час не мог заснуть, все размышляя, какой текст из Библии лучше взять для грядущего воскресенья. На следующий день я купил у школьного учителя две пачки писчей бумаги и после ужина отправился в зерновой амбар, запер двери и взялся за свою проповедь. Оказалось, дело это не такое легкое, как мне думалось, однако я упрямо корпел над задачей и ценой упорного труда на протяжении двух вечеров постепенно исписал четыре страницы, хотя и порядочно сдобрил свои рассуждения о ключевом предмете целыми строфами из подходящих гимнов. Темой проповеди я избрал миссионерство, поскольку владел ею несколько лучше, чем невразумительными богословскими концепциями или евангелическими дискурсами. К тому же, памятуя о том, что проповедь должна поразить, я нарисовал душераздирающую картину бедственного положения язычников, каковые, влача существование во тьме невежества, поклонялись деревьям и камням. Я также побуждал паству взять на себя ответственность за них и планировал закончить чтением – очень торжественным и важным голосом – строфы, которая начиналась так: «Могли бы мы, чьи души в свете…» Завершив работу над проповедью, я еще раз тщательно прошелся по тексту и везде, где, как мне казалось, было бы уместно ударить рукой по кафедре, поставил пометку шлеп красными чернилами (их мне сделала Сесили из анилинового красителя).

Та проповедь, со всеми так до сих пор и не выцветшими шлепами, все еще у меня – лежит рядом с книгой снов, однако я не стану навязывать ее читателям. Сейчас это не такой уж серьезный повод для гордости. Но в тот момент я, поддавшись мирскому тщеславию, кичился своей проповедью. Феликсу, полагал я, будет ох как непросто превзойти меня. Что до Питера, я вообще не рассматривал его как опасного соперника. Невозможно было даже допустить, чтобы мальчишка-батрак, еле грамотный и с куда меньшим опытом посещения церкви, сможет проповедовать лучше, чем я, ведь мое семейство к тому же породило самого настоящего пастора!

Вслед за сочинением проповеди передо мной встала задача выучить ее наизусть и отрепетировать (включая шлепки), дабы довести слова и жесты до идеала. Несколько раз я проповедовал в амбаре, где моей аудиторией был только Падди, неподвижно сидящий на стропилах. Испытания на Падди прошли успешно. По крайней мере, слушатель из него вышел замечательный, если не считать тех моментов, когда он отвлекался на воображаемых крыс.

Утром в воскресенье мистер Марвуд заполучил как минимум трех крайне внимательных слушателей. Трое мальчишек, Феликс, Питер и я, мысленно постигали искусство произнесения проповеди. От нас не укрылись ни одно движение, ни один взгляд, ни одна смена тона. Разумеется, дома никто из нас не помнил содержания проповеди, зато мы знали, как в нужном месте откидывать назад голову и вцепляться обеими руками в край кафедры.

После обеда вся наша компания отправилась в сад, прихватив Библии и сборники гимнов. Мы не сочли нужным ставить в известность взрослых насчет нашей затеи. Никогда не знаешь, как изощренно повернется у них мысль. Может, они решат, что в воскресенье не следует играть ни в какие игры вообще, даже христианские. Молчание – золото, если дело касается взрослых.

Я по ступеням взобрался на «кафедру», довольно сильно нервничая, а моя аудитория с серьезным видом расселась передо мной на траве. Разминка состояла только из пения и чтения. Молитву договорились исключить: ни Феликс, ни Питер, ни я не чувствовали в себе храбрости для публичной молитвы. А вот пожертвования оставили: доходы должны были пойти миссионерам. Дэн обошел прихожан с тарелкой – тарелкой с розовыми бутонами, принадлежащей Фелисити, – имея при этом такой же противоестественно церемонный вид, как сам Элдер Фрюэн. Все положили на тарелку по центу.

И вот я приступил к проповеди. А она оказалась чудовищно пресной! Я понял это, не дойдя и до середины. Думаю, произносил я ее очень хорошо, не упустив ни одного из шлепков. Но мои слушатели явно скучали. Сойдя с кафедры после того, как страстно вопросил «могли бы мы, чьи души в свете» и так далее, я с затаенным унижением чувствовал, что мое выступление провалилось. Оно вообще никого не поразило. Теперь приз точно достанется Феликсу.

– Это была очень хорошая проповедь для первого раза, – благородно сказала Рассказчица. – Звучала похоже на все те настоящие проповеди, которые я слышала.

На мгновение очарование ее голоса внушило мне иллюзию, что, в общем-то, справился я не так уж и плохо, но остальные девочки, считая своим долгом тоже сделать мне какой-нибудь комплимент, быстро развеяли эти утешительные чары.

– Каждое слово в твоей проповеди – правда, – сказала Сесили, невольно выдавая интонацией, что это и есть единственное достоинство моей проповеди.

– Мне часто кажется, – чинно подхватила Фелисити, – что мы недостаточно думаем о язычниках. Надо думать о них побольше.

Сара Рэй довершила мое полное унижение, объявив:

– Вышло весьма мило и коротко!

– Что не так с моей проповедью? – спросил я Дэна вечером. Поскольку он не был ни судьей, ни соперником, обсуждать с ним этот вопрос было безопасно.

– Она слишком уж похожа на обычную, чтобы быть интересной, – честно ответил Дэн.

– Но я-то думал, чем больше проповедь похожа на настоящую, тем лучше, – отозвался я.

– Нет – если хочешь поразить, – серьезно пояснил Дэн. – Здесь требуется что-то из ряда вон. Вот Питер, тот наверняка сделает по-другому.

– Да ну, Питер! Не верю, что он сумеет произнести проповедь, – отмахнулся я.

– Может, и нет, но вот увидишь, поразить он сумеет, – сказал Дэн.

Дэн не был ни пророком, ни из рода пророков, но в этот раз он оказался ясновидящим: Питер и в самом деле поразил.