Как-то вечером, когда мы с книгами снов в руках направлялись в сад, Питер увлек меня и Дэна в сторонку, многозначительно шепнув, что ему нужен совет. Так что мы пошли в хвойную рощу, где девочки не увидели бы нас и не загорелись любопытством, и тут Питер изложил нам свою дилемму.

– Мне сегодня приснилось, что я в церкви, – рассказывал он. – По-моему, там было полно людей, и я прошел по проходу прямиком к вашей «коробке» и устроился там, беспечный, как корова на льду. А потом обнаружил, что на мне из одежды – ни ниточки, ни единой клятой ниточки. Ну и вот, – продолжил Питер еле слышно, – теперь я беспокоюсь – прилично ли рассказывать такой сон при девочках?

Я придерживался мнения, что это дело сомнительное, но Дэн клялся, что не видит тут ничего такого. Он бы, дескать, не задумываясь рассказал этот сон, как любой другой. Ничего, мол, плохого в нем нет.

– Но тебе-то они родня, – возразил Питер. – А мне нет, и в этом вся разница. И потом, они все такие приличные барышни, вроде как леди. Наверное, лучше не рисковать. Я почти уверен, что тетя Джейн вряд ли посчитала бы пристойным рассказывать такой сон. И мне не хочется оскорбить Фел… никого из них.

В общем, Питер не рассказал свой сон, а также и не записал. Вместо него, помнится, я прочел в его книге снов следующую запись от пятнадцатого сентября: Седня ночю я видил сон. это был ниочень преличный сон, паэтаму я нибуду его песать.

Девочки видели эту запись, но, заметим к их чести, никогда не пытались разузнать, что же такое Питер видил. Как верно подметил сам Питер, они были «леди» в лучшем и самом истинном смысле этого затасканного определения. В них было полно веселья, шаловливости и проказливости со всеми вытекающими отсюда последствиями – и всеми своенравными выходками юности. Но в их присутствии немыслимо было высказать грубую мысль или бросить вульгарное словцо. Если бы кто из нас, мальчиков, провинился в этом, бледное лицо Сесили вспыхнуло бы краской поруганной чистоты, золотая головка Фелисити вскинулась бы в праведном негодовании оскорбленной женственности, а восхитительные глаза Рассказчицы засверкали бы таким гневом и презрением, от которых сжалась бы и иссохла самая душа незадачливого преступника.

Как-то раз Дэн грязно выругался. Дядя Алек выпорол его за это – единственный раз, когда он вообще так наказывал кого-то из своих детей. Но Дэн преисполнился раскаяния и сожалений не поэтому, а из-за Сесили, которая проплакала всю ночь. На следующий день он поклялся сестре, что больше никогда не будет так ругаться, и крепко держал свое слово.

В один момент Рассказчица и Питер стремительно рванули вперед в вопросе сновидений. Их сны неожиданно стали такими остросюжетными, жуткими и живописными, что всем остальным с трудом верилось, будто те двое не приукрашивают свои истории. Однако Рассказчица – человек чести, а Питер еще в раннем детстве был направлен тетей Джейн на стезю правдивости и, судя по всему, никогда с нее не сходил. Они торжественно поклялись, что описывают в точности то, что им снится, и мы были вынуждены поверить. Но нас не покидало чувство, будто здесь что-то нечисто. Питер и Рассказчица определенно делили какой-то секрет, и он оставался секретом целых две недели. Выведать тайну у Рассказчицы нечего было и думать. Уж что-что, а секреты хранить она умела, а кроме того, все две недели она была не в духе и то и дело непривычно раздражалась, так что мы сочли разумным не дергать ее лишний раз. Нездоровилось ей – так сказала тетя Оливия тете Джанет.

– Понятия не имею, что с этим ребенком, – говорила первая в тревоге. – Две последние недели она сама на себя не похожа. Жалуется на головную боль, аппетита нет, и цвета она ужасного. Если ей не получшает, придется вести к доктору.

– Начни вот с чего: дай ей добрую порцию мексиканского чая, – посоветовала тетя Джанет. – Я со своим семейством сэкономила кучу денег на счетах от доктора благодаря мексиканскому чаю.

Применили щедрую дозу мексиканского чая, однако это не привело к улучшению состояния Рассказчицы, которая, впрочем, продолжала видеть сны такого рода, что вскоре ее книга превратилась в настоящую литературную диковинку.

– Если в ближайшее время не разнюхать, почему у Питера и Рассказчицы такие сны, то всем остальным можно вообще бросать свои книги, – с досадой высказался Феликс.

И в конце концов мы таки разнюхали. Фелисити выудила секрет из Питера с помощью коварных уловок в духе Далилы, каковые со времен Самсона привели к краху столь многих злополучных мужей. Сперва она пригрозила, что больше никогда не будет с ним разговаривать, если он не раскроет ей тайну, а затем пообещала, что, если расскажет, она позволит ему идти рядом с собой в воскресную школу и обратно и даже нести ее книги. Питер не смог выстоять под этим двойным ударом. Он сдался и поведал секрет.

Я ожидал, что Рассказчица погрузит его в пучину презрения и негодования. Но она восприняла новость совершенно хладнокровно.

– Я знала, что Фелисити вытянет это из него рано или поздно, – сказала она. – По-моему, он молодец, что продержался так долго.

Как выяснилось, Питер и Рассказчица заманивали дикие сновидения к своим подушкам весьма простым способом – ели сытную, медленно перевариваемую еду прямо перед тем, как идти в постель. Тетя Оливия, разумеется, не имела об этом ни малейшего представления. Она позволяла им на ночь только простой здоровый перекус, но Рассказчица в течение дня тайком утаскивала наверх из кладовой всякие лакомства, оставляя половину в комнате Питера, а половину – у себя. Результатом и являлись те самые видения, что приводили нас в отчаяние.

– Вчера вечером я съела кусок мясного пирога, – выкладывала она, – и кучу маринованных огурчиков, да еще два пирожных с виноградным желе. Но, кажется, не рассчитала, потому что мне стало так плохо, что я вообще не могла уснуть, и, соответственно, мне ничего не приснилось. Надо было остановиться на пироге и огурчиках, а пирожные не трогать. Питер так и поступил, и ему приснился элегантный сон, как Пег Боуэн поймала его и засунула вариться в тот большой черный котел, что висит у нее перед входом. Впрочем, он проснулся до того, как вода нагрелась. Да уж, мисс Фелисити, ловко ты все провернула. Но как же ты пойдешь в воскресную школу с мальчиком, у которого все штаны в заплатах?

– А мне не придется, – торжествующе заявила Фелисити. – Питеру шьют новый костюм. К субботе все должно быть готово. Я знала об этом, прежде чем дала обещание.

Прознав способ вызывать лихие сновидения, мы все как один последовали примеру Питера и Рассказчицы.

– У меня никаких шансов на жуткие сны, – сетовала Сара Рэй, – ма не позволит мне есть перед сном. По-моему, это несправедливо.

– А ты можешь прятать что-нибудь днем, как мы? – спросила Фелисити.

– Нет. – Сара скорбно покачала своей русой головой. – Ма всегда запирает кладовку, боится, что Джуди Пино будет подкармливать своих подружек.

Целую неделю мы поедали незаконную пищу и смотрели сны по сердцу, а днем, с сожалением приходится мне констатировать, бесконечно грызлись и бранились друг с другом, ибо сперва из строя вышло наше пищеварение, а за ним последовало и настроение. Поругались даже мы с Рассказчицей, чего до сих пор не происходило ни разу. Один только Питер пребывал в стабильно добром здравии, ибо ничто не могло расстроить желудок этого парня.

Как-то вечером Сесили явилась в кладовку, жуя большой огурец. Взрослые в тот день уехали на лекцию в Маркдейл, так что мы объедались открыто, не прибегая к темным преступным способам. Помню, я в тот вечер смолотил здоровый шмат жирной свинины, завершив трапезу изрядным куском холодного сливового пудинга.

– Я думал, ты не любишь огурцы, Сесили, – заметил Дэн.

– А я и не люблю, – с перекошенным лицом подтвердила Сесили. – Но Питер говорит, что они просто превосходное средство для снов. Он как раз съел один перед той ночью, когда ему приснилось, что его схватили каннибалы. Я и три готова съесть ради такого сна.

Сесили прикончила свой огурец и запила его стаканом молока, и тут как раз мы услышали громыхание повозки дяди Алека по мосту в низине. Фелисити быстро убрала на место свинину и пудинг, и к тому моменту, когда в дом вошла тетя Джанет, мы все уже лежали в своих постелях. Вскоре дом погрузился в темноту и безмолвие. Я начал было проваливаться в тяжелый сон, когда услышал какой-то шум, доносящийся из спальни девочек в другом конце коридора.

Их дверь распахнулась, и через нашу открытую дверь я увидел, как одетая в белое фигура Фелисити несется вниз по ступеням, направляясь в комнату тети Джанет. Из спальни девочек доносились стоны и крики.

– Сесили тошнит, – сказал Дэн, выскакивая с кровати. – Наверное, этот огурец ей не зашел.

Через несколько минут весь дом стоял на ушах. Сесили было плохо – вне всяких сомнений, очень-очень плохо. Ей было даже хуже, чем Дэну, когда тот наелся дурных ягод. Дядю Алека, невзирая на усталость после рабочего дня и выезда в город, снарядили за доктором. Тетя Джанет и Фелисити применили все домашние снадобья, пришедшие им на ум, но тщетно. Фелисити рассказала тете Джанет про огурец, но тетя Джанет усомнилась, что какой-то там один огурец способен вызвать такое тяжелое состояние, как у Сесили.

– Огурцы плохо перевариваются, но что-то я до сих пор не видела, чтобы кому-нибудь было от них так худо, – с тревогой сказала она. – С чего этот ребенок вообще ел огурец перед сном? Я-то думала, она их не любит.

– Это все дурак Питер, – сердито всхлипнула Фелисити. – Это он сказал ей, что из-за огурца ей приснится что-нибудь особенное.

– А это-то ей на что сдалось, бога ради? – в недоумении спросила тетя Джанет.

– О ма, чтобы записать в книгу снов что-то стоящее. Понимаешь, у нас у всех есть книги снов, и каждый хочет, чтобы его сны были самыми интересными, ну вот мы и ели всякую сытную еду перед сном, чтобы приснилось что-нибудь этакое, и это помогает, но если Сесили… О, я никогда себя не прощу, – путано бормотала Фелисити, от возбуждения и беспокойства выбалтывая все секреты подряд.

– Н-да, интересно, что вы, молодежь, учудите дальше, – сказала тетя Джанет беспомощным тоном человека, который отчаялся разобраться в происходящем.

Когда доктор приехал, Сесили нисколько не полегчало. Как и тетя Джанет, он объявил, что сам по себе огурец не мог довести ее до такого плачевного состояния, однако, узнав про стакан молока, счел загадку разрешенной.

– Что ж, теперь все ясно! Ведь молоко и огурцы вместе образуют ужасную отраву, – сообщил он. – Неудивительно, что ребенку так плохо. Ну-ну… ну что вы… – добавил он, узрев наши встревоженные лица. – Не пугайтесь так. Как говорит старая миссис Фрейзер, от энтого не помирают. Девочка поправится, разве что два-три дня побудет весьма несчастной.

Так оно и вышло. А мы все за компанию разделили несчастье Сесили. Тетя Джанет провела тщательное расследование, и вопрос о наших книгах снов был вынесен на семейный совет. Даже не знаю, что принесло нам большие страдания: не то головомойка, устроенная тетей Джанет, не то посыпавшиеся на нас насмешки прочих взрослых, особенно дяди Роджера. Питеру досталось особо, что он счел крайне несправедливым.

– Я же не говорил Сесили пить молоко, а сам огурец ей бы не навредил, – ворчал он. В тот день Сесили уже позволили побыть с нами на улице, так что Питер чувствовал, что можно и поворчать. – И этта, она ж сама уговорила меня рассказать, что годится для снов. Я просто уступил. А теперь ваша тетя Джанет вешает на меня всех собак.

– И тетя Джанет говорит, что отныне мы перед сном не получим ничего, кроме простого хлеба с молоком, – грустно добавил Феликс.

– Они бы вообще лишили нас снов, если бы могли, – в сердцах сказала Рассказчица.

– Ну, так или иначе, они не смогут помешать нам однажды вырасти, – утешил их Дэн.

– И не стоит беспокоиться насчет правила про хлеб и молоко, – вставила Фелисити. – Ма как-то уже вводила такое правило, так оно продержалось всего неделю, а потом само собой стало как было. В этот раз тоже так будет. Но, разумеется, у нас больше не выйдет объедаться вечером, и сны теперь станут скучными.

– Ладно, пойдемте к Кафедральному валуну, я вам расскажу одну историю, – предложила Рассказчица.

Мы пошли – и сразу же испили из источника забытья. Через краткое время все уже заливисто смеялись, не помня обид, причиненных нам жестокими взрослыми. Многоголосый детский смех отражался от амбаров и елей и эхом разносился повсюду: казалось, что эльфы, обитатели вышних сфер, разделяли с нами веселье.

Неожиданно в наш смех вплелся смех тех самых взрослых. Тетя Оливия и дядя Роджер, тетя Джанет и дядя Алек прогуливались по саду и теперь присоединились к нашему кружку, как они иногда делали в конце рабочего дня, когда волшебный час меж светом и тьмой приносил отдохновение и свободу от забот и трудов. В такие моменты наши взрослые нравились нам больше всего, ибо они казались снова наполовину детьми. Дядя Роджер и дядя Алек валялись в траве, как мальчишки; тетя Оливия, как никогда напоминавшая соцветие фиалки – в чудеснейшем платье из сиреневого хлопка с завязанной в бант желтой лентой на вороте, – сидела, обняв одной рукой Сесили, и улыбалась всем нам; а материнское лицо тети Джанет утратило привычное выражение тревожной заботливости.

Рассказчица блистала в тот вечер. Никогда еще ее истории не искрились таким остроумием и игривым лукавством.

– Сара Стэнли, – проговорила тетя Оливия, грозя пальцем племяннице после одной уморительной байки, – смотри, будь осторожна, не то станешь знаменитостью.

– Да ну их, эти забавные анекдоты, – сказал дядя Роджер, – а вот истинного наслаждения ради дай-ка мне что-нибудь жутковатое, Сара. Расскажи-ка ту историю о Женщине-змее, которую я однажды слыхал прошлым летом.

Рассказчица тут же бойко, как по писаному, заговорила. Однако не успела она зайти слишком далеко в своем повествовании, как я, сидевший бок о бок с ней, внезапно ощутил охватывающее меня неизъяснимое отвращение. Впервые со дня нашего знакомства я хотел отодвинуться от Рассказчицы подальше. И, посмотрев на окружающих, я понял, что это чувство разделяли со мной буквально все. Сесили закрыла глаза ладошками. Питер уставился на Рассказчицу завороженным, полным ужаса взглядом. Тетя Оливия побледнела и явно обеспокоилась. Все выглядели так, будто оказались в плену какого-то устрашающего заклятия, которое и рады были бы скинуть, да вот никак.

Это не наша Рассказчица сидела здесь, излагая душераздирающую повесть сиплым, леденящим кровь голосом. Она, словно платье, надела на себя новую личность – личность ядовитую, злобную и нам ненавистную. Я бы скорее умер, чем дотронулся до тонкого загорелого запястья на траве. Свет в ее узких зрачках был холодным, безжалостным блеском змеиных глаз. Я трепетал перед этим мерзким существом, внезапно занявшим место нашей милой подруги.

По окончании истории повисла недолгая тишина. Затем тетя Джанет сказала строго, но со вздохом облегчения:

– Маленькие девочки не должны рассказывать такие чудовищные истории.

Это воистину тетяджанетовское замечание разбило колдовское оцепенение. Взрослые засмеялись, впрочем несколько нервно, а Рассказчица, снова наша дорогая Рассказчица, а никакая не Женщина-змея, запротестовала:

– Ну так это же дядя Роджер меня попросил. Я и сама не люблю рассказывать такие истории. Мне от них делается очень худо. Знаете, на какое-то краткое время я ведь почувствовала себя совершенно как змея.

– Ты и выглядела как змея, – подтвердил дядя Роджер. – Но как, ради всего святого, это у тебя получается-то?

– Не могу объяснить, – недоуменно ответила Рассказчица. – Оно само.

Гений никогда не может объяснить, как все происходит. Если бы мог, то был бы уже не гений. А Рассказчица определенно была гением.

Направляясь домой из сада, я шел позади дяди Роджера и тети Оливии.

– А знаешь, Роджер, это было поразительное представление для четырнадцатилетней девочки, – говорила тетя Оливия. – Что ждет этого ребенка?

– Слава, – отозвался дядя Роджер. – То есть, если, конечно, у нее будут шансы, а я полагаю, ее отец позаботится об этом. По крайней мере, надеюсь, что так. Нам-то с тобой, Оливия, так и не выпал счастливый шанс. Надеюсь, у Сары сложится по-другому.

Так я впервые уловил некий намек на то, что полностью понял через много лет. И дядя Роджер, и тетя Оливия в юности имели кое-какие мечты и амбиции, но обстоятельства сложились так, что им не выпало того самого шанса, и мечты эти так и не исполнились.

– В один прекрасный день, Оливия, – продолжил дядя Роджер, – мы с тобой можем оказаться дядей и тетей величайшей актрисы современности. Если четырнадцатилетняя девочка умеет заставить пару прагматичных фермеров и пару прозаичных домохозяек на десять минут практически поверить, что она в самом деле змея, то что же она сумеет в тридцать? Эй, ты, – окликнул, заметив меня, дядя Роджер, – а ну марш вперед и в постель. И смотри не ешь на ночь огурцов с молоком.