На следующий день Рассказчица уговорила дядю Роджера взять ее с собой в Маркдейл, чтобы там купить наши будущие книги сновидений. Каждая – в линейку, с пятнистой зеленой обложкой – обошлась в десять центов. Моя лежит сейчас передо мной, и ее пожелтевшие страницы испещрены видениями, населявшими мои детские сны в те далекие ночи.

На обложку приклеена дамская визитная карточка, где значится: «Книга снов Беверли Кинга». У Сесили была целая пачка визиток, которые она хранила, дожидаясь того дня, когда вырастет и сможет на практике следовать правилам этикета, почерпнутым из «Фэмили гайд», и она великодушно подарила нам всем по карточке ради оформления обложек.

Я листаю страницы, проглядывая записи, каждая из которых начинается одними и теми же словами: Прошлой ночью я видел сон, и минувшее очень живо возвращается ко мне. Я вижу усадебный сад, источающий в моей памяти мягкое свечение красоты – «свет, что по суше и воде скользил»[28], – сад, где мы сидели сентябрьскими вечерами и записывали свои сны, когда дневные заботы уже оставались позади и ничто не отвлекало нас от сладостных мук сочинительства. Питер, Дэн, Феликс, Сесили, Фелисити, Сара Рэй, Рассказчица – все они снова рядом со мной, сидят в душистой увядающей траве, каждый с открытой книгой снов и карандашом в руках, то быстро строчат, то пристально вглядываются куда-то в пространство, подыскивая ускользающие слово или фразу, которые лучше всего выразили бы невыразимое. Я слышу их смеющиеся голоса, вижу их блестящие, ничем не затуманенные глаза. В этой небольшой старой тетрадке, исписанной неразборчивым мальчишеским почерком, хранится заклинание белой магии, превращающее груз прожитых лет в ничто. Беверли Кинг снова мальчик, записывающий свои сны в старом саду Кингов на усадебном холме, овеваемом терпкими ветрами.

Напротив него сидит Рассказчица, с алой розой в волосах, со скрещенными перед собой изящными маленькими ножками; одна тонкая рука подпирает высокий белый лоб, по обе стороны которого волнами ниспадают блестящие локоны.

Справа – милая Сесили с добрыми карими глазами; рядом с ней лежит слегка заляпанный словарь, ибо во снах так много всякого, что ты не можешь с ходу правильно написать, да и нельзя этого требовать от тебя, ведь тебе всего одиннадцать. Сбоку от нее устроилась Фелисити, красивая и осознающая свою красоту, с волосами, спряденными из солнечного света, глазами цвета морской синевы и румянцем, вобравшим в себя все розы, отцветшие за это лето.

Питер, само собой, рядом с ней – распластался в траве на животе, одной рукой теребит свои черные кудри, а книга снов пристроена на небольшом округлом камне перед ним, ибо только так Питер вообще может что-то записать, но даже и тогда это очень трудная для него работа. С мотыгой он управляется куда ловчее, чем с карандашом, а его правописание, несмотря на бесконечные обращения к Сесили, явление устрашающее и экстраординарное. Что же до пунктуации, то тут Питер даже не пытается, если не считать случайных точек, расставленных там и тогда, когда это пришло ему в голову, не важно, уместны они здесь или нет. Рассказчица прочитывает его записи, расставляет запятые и точки с запятой, поправляет предложения.

Феликс сидит справа от Рассказчицы, полный и грузный, донельзя серьезный, даже в вопросе снов. Он пишет на коленках, выставленных вперед на манер столика, и все время сильно морщит лоб.

Дэн, как и Питер, пишет лежа, но повернувшись к нам спиной. У него есть дурная привычка громко рычать и стонать, извиваясь всем телом и зарываясь пальцами ног в траву, когда не удается гладко сформулировать мысль.

Сара Рэй – слева от него. Мало что можно сказать о Саре, кроме того, где и когда она находится. В одном отношении Сара напоминала Мод у Теннисона: она была «великолепно пустой»[29].

Итак, мы сидим и делаем записи в наших книгах снов, а дядя Роджер проходит мимо и обвиняет нас в том, что мы замышляем какую-то черт… какие-то чересчур дурные проделки.

Каждый из нас изо всех сил стремился поведать самые захватывающие истории, при этом вся наша команда правил не нарушала, и я думаю, в тех книгах снов не было записано ничего, что на самом деле нам не снилось. Ожидалось, что Рассказчица затмит нас всех в вопросе сновидений, но, по крайней мере поначалу, ее сны не слишком отличались от наших. В стране сновидений царило равенство. И вообще, самый ярко выраженный талант к драматическим снам проявился у Сесили. Эта кротчайшая и мягчайшая из девочек имела обыкновение видеть во сне воистину ужасающие вещи. Почти всякую ночь ей являлись сражения, убийства и внезапная смерть. А вот Дэн, напротив, будучи несколько грубоватым парнем, помешанным на бульварных десятицентовых романах, которые он брал почитать у других мальчишек в школе, видел сны такого мирного, пасторального свойства, что сам испытывал отвращение к выходившим из-под его карандаша скучным строкам.

Впрочем, если Рассказчица и не видела более выдающиеся сны, чем у остальных, то уж в их пересказах она всех могла заткнуть за пояс. Слушать, как она описывает сновидение, было так же хорошо – или так же плохо, – как самому его увидеть.

Что же касается записей, то, по моему разумению, пальма первенства в этом искусстве принадлежит мне, Беверли Кингу. Считалось, что у меня имеется некоторый талант к сочинительству. Правда, и тут Рассказчица меня обошла, поскольку, унаследовав от отца кое-какие художественные способности, она делала к своим записям иллюстрации, умело улавливая сам дух сновидений, и не важно, насколько рисунки были технически несовершенны. У нее обнаружился особый дар в изображении всяких чудищ: я отчетливо помню образ громадной отвратительной ящерицы, напоминающей рептилию из эпохи птеродактилей, которая, как приснилось Рассказчице, ползла по крыше дома. В другой раз ей привиделся кошмар – по крайней мере, сон казался страшным, когда она описывала те жуткие чувства, которые испытала, – где за ней по всей гостиной гонялся пуфик и строил при этом рожи. Она набросала рисунок с гримасничающим пуфиком на полях своей книги снов, и он так напугал Сару Рэй, что та плакала всю дорогу до дома и затем настояла на том, чтобы спать с Джуди Пино, а то вдруг ее тоже начнет преследовать какая-нибудь мебель.

Сны Сары Рэй никогда не представляли собой ничего особенного. Она просто всегда попадала в какие-то неприятности – то косы не могла заплести, то туфли правильно надеть. Вследствие этого ее книга снов была очень однообразной. Единственное достойное упоминания достижение Сары Рэй в области сновидения – это ее сон о том, как она полетела на воздушном шаре и выпала из корзины.

– Я думала, что сейчас страшно расшибусь, – говорила она, сотрясаясь от ужаса, – но я стала легкой как перышко и тут же проснулась.

– А если бы не проснулась, то померла бы, – с мрачной значительностью заявил Питер. – Если тебе снится, как ты падаешь, и ты не просыпаешься, то ты в самом деле страшно расшибаешься, и это тебя убивает. Вот что случается с людьми, которые умерли во сне.

– Откуда ты знаешь? – скептически спросил Дэн. – Никто из умерших во сне ведь не мог этого рассказать.

– Мне тетя Джейн говорила, – ответил Питер.

– А, ну тогда ясное дело, – неприятным голосом прокомментировала Фелисити.

– Ты всегда говоришь что-нибудь гадкое, когда я тетю Джейн вспоминаю, – упрекнул ее Питер.

– А что я такого гадкого сказала? – удивилась Фелисити. – Ни слова не произнесла.

– Ну, это все равно прозвучало гадко, – настаивал Питер, знавший, что музыку делает интонация.

– Как выглядела твоя тетя Джейн? – сочувственно спросила Сесили. – Она была красивая?

– Нет, – неохотно признал Питер, – красивой она не была, но она выглядела как та женщина из письма отца Рассказчицы, с прошлой недели, – та, у которой блестящий круг над головой, с малышом на коленях. Я помню, тетя Джейн так же смотрела на меня, как та женщина на своего ребенка. Ма так никогда не смотрит. Бедная ма слишком занята стиркой. Хотел бы я увидеть тетю Джейн во сне. Никогда ее не вижу.

– «Снятся мертвые – придут вести от живых», – с видом пророка озвучил Феликс народное поверье.

– Мне сегодня приснилось, что я бросил горящую спичку в тот бочонок с порохом в лавке у мистера Кука, в Маркдейле, – поведал Питер. – Он взорвался, и все взорвалось, а меня вытащили из груды обломков – только я проснулся до того, как узнал, убило меня или нет.

– Вот вечно люди просыпаются на самом интересном месте, – недовольно подметила Рассказчица.

– А мне приснилось, что у меня по-настоящему очень кудрявые волосы, – печально сказала Сесили. – И ах, как я была счастлива! Ужасно было проснуться и обнаружить, что они, как всегда, прямые.

Феликс, этот здравомыслящий, твердо стоящий на земле человек, постоянно летал во сне. Его описания воздушных парений над верхушками деревьев вызывали у нас постоянную зависть. Никому из нас такие сны не снились, даже Рассказчице, а если бы от кого и можно было ожидать снов о полетах, так это от нее. Как бы то ни было, Феликс тоже проявил дарование сновидца, а потому его книга снов, пусть несовершенная в смысле литературного стиля, в отношении сюжетов, наверно, была лучшей из всех. Сны Сесили отличались большим драматизмом, а сны Феликса были более забавными. В одном его сновидении, которое мы все сочли шедевром, у нас в саду обосновался передвижной зверинец, и носорог гонялся за тетей Джанет вокруг Кафедрального валуна, но в тот самый момент, когда почти поймал ее, обернулся безвредным поросенком.

Вскоре после того, как мы начали книги снов, Феликс приболел животом, и тетя Джанет попыталась вылечить его порцией печеночных пилюль, которые, по уверениям Элдер Фрюэн, были способны исцелить от любой болячки, коим подвержено бренное человеческое тело. Но Феликс наотрез отказался принимать печеночные пилюли; мексиканский чай – еще куда ни шло, но печеночные пилюли – ни за что, несмотря на все страдания и приказы да угрозы тети Джанет. Я не мог взять в толк, откуда такая антипатия к пустяковым маленьким белым таблеткам, которые очень легко проглотить, но позже, когда Феликс воспрянул телом и духом, он объяснил нам, что к чему.

– Я боялся есть печеночные пилюли из-за страха, что перестану видеть сны, – сказал он. – Ты ведь помнишь старую мисс Бакстер в Торонто, Бев? И как она говорила миссис Макларен, что ее мучили кошмары, а потом она приняла две печеночные пилюли и после этого вообще не видела никаких снов. Я лучше умру, чем так рисковать, – важно заключил Феликс.

– А мне сегодня наконец-то приснился захватывающий сон, – торжествующе похвастался Дэн. – Меня преследовала Пег Боуэн. Вроде бы я оказался возле ее дома, и она побежала за мной, а я рванул от нее. А она меня догнала – да, сэр! Я прямо почуял, как она схватила меня за плечо своей костлявой рукой. Тут я заорал – и проснулся.

– Да, кажется, ты правда орал, – подтвердила Фелисити. – Мы тебя прекрасно слышали у себя в спальне.

– А я ненавижу, когда за мной гонятся во сне, потому что я никогда не могу убежать, – с дрожью сказала Сара Рэй. – Стою как вкопанная, смотрю, как оно приближается, – и не могу сдвинуться с места. В записанном виде это вроде ничего особенного, но во сне такое просто ужасно. Мне бы вот точно не хотелось, чтобы Пег Боуэн гонялась за мной во сне. Да я помру от страха.

– А вот интересно, что сделает с человеком Пег Боуэн, если сцапает его, – вслух задумался Дэн.

– Пег Боуэн не надо тебя цапать, чтобы что-то с тобой сделать, – зловеще ответил Питер. – Просто посмотрит на тебя – и раз, сглазила. А она посмотрит, если ты ей досадил.

– Я не верю в это, – легкомысленно отмахнулась Рассказчица.

– Неужто? Ну тогда слушай!! Прошлым летом она пришла к Лему Хиллу в Маркдейл, а тот велел ей убираться, а не то, мол, он спустит на нее собаку. Пег убралась и пошла по его пастбищу, при этом она что-то бормотала себе под нос и размахивала руками. А на следующий день его самая лучшая корова захворала и померла. Ну и как ты это объяснишь?

– Это могло просто само по себе произойти, – ответила Рассказчица, хотя уже и не так уверенно.

– Могло. Вот только пусть Пег Боуэн на моих коров не смотрит, – отрезал Питер.

– Как будто у тебя есть коровы! – захихикала Фелисити.

– Однажды будут, – вспыхнул Питер. – Я ж не собираюсь в батраках всю жизнь ходить. Будут у меня и своя ферма, и коровы, и все остальное. Вот увидишь.

– А мне приснилось, что мы открыли синий сундук, – сообщила Рассказчица, – и там были все те вещи: голубой подсвечник, только во сне он оказался бронзовым, и фруктовая ваза с яблоком, и свадебное платье, и вышитая нижняя юбка. И мы все смеялись, и примеряли вещи, и было очень весело. Тут пришла сама Рейчел Уард и посмотрела на нас так грустно и с таким упреком, что нам стало стыдно, и я заплакала и проснулась в слезах.

– А мне сегодня приснилось, что Феликс худой, – со смехом заявил Питер. – Он так странно выглядел: одежда на нем болталась и он все пытался как-то ее подцепить, чтобы она не сваливалась.

Все, кроме Феликса, сочли это смешным. Тот не разговаривал с Питером два дня. Фелисити тоже досталось из-за снов. Как-то ночью она проснулась, только что посмотрев интересный сон, но тут же заснула вновь, а наутро не смогла ничего вспомнить. Фелисити решила, что больше не позволит ни одному сну пропасть подобным образом, и в другой раз, проснувшись среди ночи (после сна о том, что она умерла и ее похоронили), она, согласно придуманному плану, встала, зажгла свечу и принялась немедленно делать записи. Поглощенная этим занятием, она умудрилась уронить свечу, и та подожгла ее ночную рубашку – новенькую, с иголочки, обшитую изрядным количеством кружев. Дыра получилась громадная, и когда эту дыру обнаружила тетя Джанет, она так раскричалась, что ни у кого не осталось сомнений насчет происходящего. Фелисити никогда не получала большего нагоняя, но отнеслась к ругани философски: к острому языку матери ей было не привыкать, а чрезмерной чувствительностью она не отличалась.

– Как бы то ни было, а сон я записала, – кротко сказала она.

Только это, разумеется, и имело значение. Взрослые люди так странно глухи и слепы в отношении по-настоящему важных вещей в жизни. Ткань для новой одежды – ночной ли, дневной – запросто можно купить в любой лавке за мизерную сумму и пошить все руками. А вот если ускользнул сон, на какой рыночной площади мира можно раздобыть его вновь? Какая монета человеческой чеканки купит тебе утраченное прекрасное видение?