Миновал август, пришел сентябрь. Урожай собрали, и хотя лето не совсем еще ушло, оно обратило свой лик к западу. Астры запечатлевали его постепенное удаление пурпурными письменами, а над холмами и долинами висела легкая синяя дымка, словно Природа свершала таинственные обряды у своего лесного алтаря. Яблоки разгорались красным на склонившихся под их тяжестью ветвях; кузнечики стрекотали день и ночь; белки разбалтывали секреты Полишинеля, носясь по хвойным деревьям; солнечный свет был густой и желтый, как расплавленное золото; начались занятия в школе, и мы, маленькие обитатели ферм на холмах, проживали счастливые дни, наполненные безвредными трудами и неизбежными играми, – дни, что завершались ночами мирного безмятежного сна под кровлей, на которую взирали сверху осенние звезды.

Ну то есть сон наш был мирным и безмятежным до тех пор, пока мы не кинулись с головой в вихрь сновидений.

– Очень бы мне хотелось знать, что за чертовщину вы, мелюзга, замышляете на этот раз, – как-то вечером бросил дядя Роджер, проходя по саду с ружьем на плече и явно направляясь на болото.

Мы сидели в кружке перед Кафедральным валуном и старательно писали в тетрадях, поедая сливы преподобного мистера Скотта, сочная золотисто-зеленая мякоть и матовая синяя кожица которых всегда достигали совершенства именно в сентябре. Преподобный мистер Скотт ушел из мира навеки, однако эти сливы сохраняли память о нем живой, чего никогда бы не смогли сделать его давно забытые проповеди.

– О, – обескураженно сказала Фелисити, когда дядя Роджер удалился, – дядя Роджер выругался.

– Ничего подобного, – тут же опровергла обвинение Рассказчица. – Чертовщина вовсе не ругательство. Оно просто означает какие-то чересчур дурные проделки.

– Все равно не слишком хорошее слово, – отрезала Фелисити.

– Увы, нет, – согласилась Рассказчица, вздохнув с явным сожалением. – Очень выразительное, но не очень хорошее. Со многими словами так. Они выразительные, но нехорошие, и девочке их использовать нельзя.

Рассказчица вновь вздохнула. Она любила выразительные слова и сберегала их, как другие девочки сберегают ценные вещицы. Для нее они представлялись сверкающими жемчужинами, нанизанными на алую нитку живой фантазии. Встречаясь с таким словом, она в одиночестве вновь и вновь повторяла его вслух, взвешивала, ласкала, заряжала излучениями своего голоса, делала его навсегда своим, во всей его возможной многозначности.

– В любом случае к нам это слово не подходит, – настаивала Фелисити. – Мы не замышляем никакой черто… никаких чересчур дурных проделок. Записывать свои сны – это вообще никакие не проделки.

Определенно нет. Уж конечно, даже строжайшая секта взрослых не могла бы прицепить этот ярлык к нашему занятию. Если записывание снов, да еще с мучительным прилежанием в отношении стиля и орфографии – ибо как знать, вдруг взгляд еще не рожденных поколений падет на сии записи? – нельзя счесть невинной забавой, то что вообще можно? Теряюсь с ответом.

Мы предавались этому делу уже две недели, и все это время жили исключительно снами и их переносом на бумагу. Саму идею высказала как-то вечером Рассказчица, а случилось это на шелестящих, мокрых от дождя тропах хвойной рощи, где мы после целого дня ливней собирали смолу. Набрав достаточно, мы расселись на поросших мхом булыжниках в конце длинной древесной аркады, откуда открывался вид на лежащую внизу пшенично-золотую долину, и наши челюсти принялись неистово перерабатывать добытые трофеи. Нам категорически не дозволялось жевать смолу в школе или на людях, но в лесу и в поле, в саду и амбаре эти правила естественным образом отменялись.

– Моя тетя Джейн говорила, что жевать смолу неприлично где угодно, – с прискорбием сообщил Питер.

– Не думаю, чтобы твоя тетя Джейн знала все правила этикета, – парировала Фелисити, намереваясь сокрушить Питера умным словом, почерпнутым из журнала «Фэмили гайд»[26]. Но Питера не так-то просто было сокрушить. Он был слеплен из такого тугого теста, что выстоял бы и против целого словаря.

– А вот и знала, – заспорил он. – Моя тетя Джейн была настоящая леди, хоть она и всего лишь Крейг. Знала она все эти правила и соблюдала их, даже когда никого рядом не было, точно так же, как когда кто-нибудь был. И она была умная. Будь у отца хоть половина ее смекалки, я бы сейчас не был батраком.

– А ты представляешь примерно, где твой отец? – поинтересовался Дэн.

– Не-а, – равнодушно протянул Питер. – Ходили слухи, что его видели на лесопилке в Мэне, но это было аж три года назад. Понятия не имею, где он сейчас, и, – добавил Питер веско, даже вынув для пущей убедительности смолу изо рта, – мне вообще плевать.

– О Питер, это звучит так ужасно, – испугалась Сесили. – Ведь это твой родной отец!

– Ну знаешь, – с вызовом ответил Питер, – если бы твой отец сбежал, когда ты была еще младенцем, и вынудил твою мать зарабатывать стиркой и поденщиной, наверное, тебе тоже было бы на него плевать.

– А может, твой отец скоро вернется с огромным состоянием, – предположила Рассказчица.

– А может, свиньи могли бы посвистеть, да пятачки у них для того не годятся, – ответил Питер на это сказочное предположение.

– По дороге идет мистер Кэмпбелл, – сказал Дэн. – И у него новая кобыла. Ну не красотка ли?! Шкура как черный атлас. Он назвал ее Бетти Шерман.

– Мне кажется, не очень-то это правильно – называть лошадь, пускай даже милую, в честь бабушки, – высказалась Фелисити.

– Бетти Шерман сочла бы это комплиментом, – возразила Рассказчица.

– Может, и так. Хотя сама она вряд ли была такой уж милой, иначе не стала бы предлагать мужчине жениться на ней, – ответила Фелисити.

– А что тут такого?

– Здрасте пожалста, это же ужасно! Неужели бы ты на такое решилась?

– Ну не знаю, – сказала Рассказчица, и глаза ее блеснули. – Если бы я ужасно хотела за него, а он бы все не делал мне предложение, может, и решилась бы.

– А я бы лучше сорок раз умерла старой девой, – воскликнула Фелисити.

– Такие красавицы, как ты, никогда не остаются старыми девами, Фелисити, – сказал Питер, не знавший удержу в размахе своих комплиментов.

Фелисити тряхнула головой с золотыми косами и попыталась придать себе рассерженный вид, но абсолютно в этом не преуспела.

– Вообще-то, просить мужчину жениться на тебе – это не для леди, – высказалась Сесили.

– Да, наверно, «Фэмили гайд» такое не одобряет, – лениво согласилась Рассказчица несколько саркастическим тоном. Рассказчица никогда не трепетала перед «Фэмили гайд» так, как Фелисити и Сесили. Те каждую неделю тщательно изучали «колонку этикета» и могли запросто объяснить, какие именно перчатки следует надевать на свадьбу, что именно говорить, когда представляешь кого-то и когда представляют тебя, и как именно нужно выглядеть, когда лучший из молодых людей приходит к тебе с визитом.

– А вот миссис Ричард Кук вроде как сама сделала предложение своему мужу, – сообщил Дэн.

– Дядя Роджер говорит, она не столько сделала предложение, сколько подтолкнула мистера Кука к этому, да так ловко, что он и глазом не успел моргнуть, как оказался помолвлен, – поправила Рассказчица. – Я знаю историю о бабушке миссис Ричард Кук. Она принадлежала к числу тех женщин, которые все время талдычат я же говорила…

– Мотай на ус, Фелисити, – кинул Дэн.

– …и при этом ужасно упрямы. Вскоре после свадьбы они с мужем поссорились насчет одной яблони, посаженной у них в саду. У саженца потерялась бирка, и муж утверждал, что это сорт «фамёз»[27], а жена – что «желтая прозрачная». Они ругались из-за яблони до тех пор, пока соседи не собрались поглазеть. В конце концов муж так рассвирепел, что велел ей заткнуться. В те дни у них не было «Фэмили гайда», так что ему было невдомек, как невежливо говорить своей жене «заткнись». А жена, я так полагаю, решила преподать ему урок хороших манер, ибо угадайте, что она сделала? Она в самом деле заткнулась и не сказала своему мужу ни единого словечка в следующие пять лет. Через пять лет деревце принесло первые плоды, и оказалось, что яблоки сорта «желтая прозрачная». Тогда она наконец нарушила молчание. И сказала: «Я же говорила».

– А после этого она разговаривала с ним как обычно? – спросила Сара Рэй.

– Ну да, она осталась такой же, как была, – утомленно ответила Рассказчица. – Но для истории это не важно. Финал наступает там, где она наконец заговорила. Тебя, Сара Рэй, вечно не устраивает конец истории, как он есть.

– Мне всегда хочется знать, что было дальше, – подтвердила Сара Рэй.

– Дядя Роджер говорит, что не хотел бы такую жену, с которой и поругаться нельзя, – заметил Дэн. – Дескать, тогда жизнь для него была бы слишком скучной.

– Интересно, дядя Роджер навсегда останется холостяком? – задумалась Сесили.

– Кажется, ему это очень нравится, – поделился наблюдениями Питер.

– Ма говорит, мол, все это хорошо, покуда он холостяк, потому что не хочет никого брать в жены, – сказала Фелисити, – но если он проснется однажды утром и обнаружит, что он старый холостяк, потому что не может никого взять в жены, это будет совсем другое.

– А вот если ваша тетя Оливия замуж выйдет, то где ваш дядя Роджер раздобудет себе хозяйку? – поинтересовался Питер.

– Ой, но тетя Оливия теперь уже никогда не выйдет замуж, – ответила Фелисити. – Сам подумай, ей в январе будет двадцать девять.

– Ну да, старовата, конечно, – согласился Питер, – но вдруг она найдет кого-то, кому это все равно, она ведь такая красивая.

– Это было бы волшебно и здорово – свадьба у нас в семье, правда ведь? – размечталась Сесили. – Я никогда не видела, как люди женятся, а хотелось бы посмотреть. Я уже на четырех похоронах была и ни на одной свадьбе.

– А я даже на похоронах не бывала, – угрюмо вставила Сара Рэй.

– А вон там фата гордой принцессы, – подметила Сесили, указывая на растянувшуюся полупрозрачную полосу в юго-западной части неба.

– И смотрите, какое под ней милое розовое облачко, – добавила Фелисити.

– Может быть, маленькое розовое облачко – это сновидение, готовое вплыть в голову кому-то спящему, – предположила Рассказчица.

– А мне вчера приснился совершенно жуткий сон, – сообщила Сесили, содрогнувшись при воспоминании. – Мне снилось, что я оказалась на пустынном острове, населенном тиграми и туземцами, у которых было по две головы.

– О! – Рассказчица с упреком взглянула на Сесили. – Почему ты не рассказала его получше? Если бы мне приснился такой сон, я бы рассказала его так, чтобы все остальные словно бы тоже его увидели.

– Ну я же не ты, – возразила Сесили, – и я бы не хотела никого пугать так, как сама испугалась. Жуткий сон, но и интересный по-своему.

– Мне иногда снятся ужасно интересные сны, – сказал Питер, – но я их не запоминаю надолго. А жалко.

– А почему бы тебе их не записывать? – предложила Рассказчица. – О… – Она повернула к нам лицо, осветившееся внезапным озарением. – У меня идея. Давайте заведем тетрадки и будем записывать все наши сны, как только увидим их. А потом посмотрим, у кого они самые интересные. А еще они останутся у нас навсегда, и можно будет почитать и посмеяться, когда мы станем дряхлыми и седыми.

Мы мгновенно узрели внутренним взором себя и всех остальных дряхлыми и седыми – всех, кроме Рассказчицы. Ее невозможно было представить старой. Все время, сколько бы она ни прожила, назначено ей было сохранить каштановые кудри, голос, звучащий как струны арфы на ветру, и глаза, сияющие как звезды вечной юности.