Наутро Дэн снова стал самим собой, хоть и был по-прежнему бледен и слаб. Он порывался встать, но Сесили велела ему оставаться в постели. К счастью, Фелисити позабыла повторить это распоряжение, так что Дэн все-таки остался лежать. Сесили приносила ему еду и все свободное время читала вслух роман Генти. Рассказчица поднималась к больному и развлекала его чудесными историями, а Сара Рэй угостила его собственноручно приготовленным пудингом. У Сары были добрые намерения, но пудинг… в общем, Дэн скормил большую часть Падди, который свернулся клубочком в изножье кровати и сладкозвучно мурлыкал, одаривая мир своей кошачьей уверенностью.

– Ну до чего ж он славный парень, а? – восхищался Дэн. – Будто знает, что я вроде бы болею, прямо как человек. Я когда здоровый, он меня вообще не замечает.

В тот день дядя Роджер привлек Феликса, Питера и меня к столярным работам, а Фелисити устроила одну из тех уборочных вакханалий, которые были так милы ее сердцу. Одним словом, только вечером мы все освободились, встретились в саду и развалились в траве на Тропе дяди Стивена. В августе в саду царила призрачная сладость, разносилось тонкое благоухание созревающих яблок и расползались изящные, милые взгляду тени. Через зазоры в тенях наши взгляды устремлялись вдаль, на голубые каемки холмов, и проносились над изумрудными, древними, умиротворенными полями, залитыми закатным сиянием. Кружевные кроны над нашими головами складывались в зеленую, что-то бормочущую крышу. Пока мы валялись там и болтали о «королях и капусте»[19], в мире не было места такой вещи, как спешка. Одна из историй Рассказчицы, где принцев было больше, чем ягод ежевики, а принцессы встречались чаще, чем лютики, вывела нас на дискуссию о королях. Мы гадали, каково это – быть королем. Питер считал, что вполне нормально, разве только немного неудобно все время таскать на голове корону.

– Ой, да они ее и не таскают, – пояснила Рассказчица. – Может, раньше таскали, но теперь у них шляпы. А короны – только для особых случаев. Судя по фотографиям, они выглядят совсем как обычные люди.

– Мне кажется, что все время быть королем – ничего веселого, – высказалась Сесили. – Но я бы не отказалась посмотреть на королеву. Это одна из тех вещей, из-за которых мне не нравится Остров: тут никогда ничего такого не увидишь, никаких шансов.

– Однажды в Шарлоттаун приезжал принц Уэльский, – сообщил Питер. – Моя тетя Джейн видела его довольно близко.

– Это было до того, как мы родились, и такого не будет, пока мы все не умрем, – отозвалась Сесили с необычным для нее пессимизмом.

– Я думаю, в давние времена королей и королев было побольше, – предположила Рассказчица. – А теперь они и правда встречаются ужасно редко. В этой стране так и вовсе ни одного нет. Может, мне в Европе удастся хоть краем глаза увидеть кого-то из них.

Рассказчице было предначертано судьбой лично встречаться с королями и стать той, которую коронованные особы с восхищением осыпали почестями. Но тогда, сидя в старом саду, мы думать не думали, что такое возможно. Одна только перспектива, что ей может повезти и она увидит живьем кого-то венценосного, рисовалась нам уже достаточно чудесной и непостижимой.

– А королева может делать, что ей вздумается? – осведомилась Сара Рэй.

– Не в наши времена, – ответила Рассказчица.

– Тогда нет никакого смысла быть королевой, – решила Сара.

– Король теперь тоже не может делать что вздумается, – заметил Феликс. – Если он попытается и это не понравится народу, то парламент или что-то такое просто его растопчет.

– Какое дивное слово – растопчет! – невпопад проговорила Рассказчица. – Такое выразительное. Р-р-р-рас-топ-чет!

Разумеется, слово дивное, Рассказчица верно подметила. Даже король не стал бы возражать против растопчения, если оно произносится таким мелодичным голосом.

– Дядя Роджер говорит, что жена Мартина Форбса растоптала его самого, – встряла Фелисити. – Дескать, Мартин не может называть свою душу своей собственной с тех пор, как женился.

– А я этому рада, – мстительно заявила Сесили.

Мы все выкатили на нее глаза. Это было так не похоже на Сесили!

– Мартин Форбс – брат того ужасного человека из Саммерсайда, который назвал меня Джонни, вот почему, – прояснила она. – Он приезжал сюда со своей женой два года назад и каждый раз, когда заговаривал со мной, звал меня Джонни. Только представьте! Я никогда его не прощу.

– Это не по-христиански, – упрекнула ее Фелисити.

– Мне все равно. Ты бы простила Джеймса Форбса, если бы он звал тебя Джонни? – настойчиво допрашивала Сесили.

– Я знаю историю о дедушке Мартина Форбса, – сказала Рассказчица. – Давным-давно в церкви в Карлайле не было хора, ну знаете, пел один кантор. Но вот наконец хор собрали, и Эндрю Макферсон должен был петь партию баса. Старый мистер Форбс уже много лет не бывал в церкви из-за своего ревматизма, но, прознав про хор, в первое же воскресенье пришел на службу, потому что никогда не слышал, как поют басом, и хотел узнать, что же это такое. После службы дедушка Кинг спросил мистера Форбса, как ему понравился хор. Мистер Форбс ответил, что хор оченно харош, но что до баса Эндрю, так чо и за бас тама, не разберешь – цельный час все дррр да дррр.

Если бы вы слышали эти дррр в исполнении Рассказчицы! Даже сам мистер Форбс не смог бы вложить туда больше местного насмешливого колорита. Мы захлебывались от хохота и катались по траве.

– Бедняга Дэн, – сочувственно сказала Сесили. – Он там совсем один в своей комнате и пропускает все веселье. Наверно, плохо с нашей стороны так хорошо проводить время здесь, когда он в постели.

– Если бы Дэн не провинился, наевшись дурных ягод, когда ему было сказано не есть их, он бы и не разболелся, – отрезала Фелисити. – Натворил дел – обязательно заболеешь. Спасибо Провидению, что он вообще не умер.

– Это напомнило мне еще одну историю о старом мистере Скотте, – подхватила Рассказчица. – Помните, я рассказывала вам, что он ужасно рассердился, потому что пресвитер отправил его в отставку? Мистер Скотт особенно винил в произошедшем неких двух священников. Как-то раз один приятель пытался его утешить и сказал: «Вы должны смириться с волей Провидения». «Провидение тут вообще ни при чем, – ответил мистер Скотт. – Это все происки двух Макклоски и дьявола».

– Тебе нельзя говорить про… про… дьявола, – опешила шокированная Фелисити.

– Ну, мистер Скотт именно так сказал.

– Так священнику-то можно о нем говорить. Но маленьким девочкам нельзя. Если уж тебе приходится упоминать ну… его… то можно говорить нечистый. Так мама его называет.

– Это все происки Макклоски и нечистого… – задумчиво произнесла Рассказчица, словно пытаясь на слух определить, какая версия производит больший эффект. – Нет, не годится, – решила она.

– Мне кажется, нет никакого худа, если упомянуть… этого… это существо, когда рассказываешь историю, – предположила Сесили. – Это в обычных разговорах не стоит. Там сразу звучит как брань.

– А вот вам еще одна история про мистера Скотта, – продолжила Рассказчица. – Однажды утром вскоре после его женитьбы случилось так, что ко времени выезда из дома в церковь супруга мистера Скотта оказалась не готова. Тогда он, чтобы преподать ей урок, уехал один, предоставив ей пройти весь путь пешком – а это почти две мили – по жаре и в пыли. Она смиренно приняла это. Думаю, это наилучший образ действий, если ты замужем за человеком вроде старого мистера Скотта. Однако через несколько воскресений опоздал он сам! Видимо, миссис Скотт решила, что соус для гусыни хорош и для гусака, и потому выскользнула из дома и уехала одна, как сделал раньше ее муж. Когда наконец старый мистер Скотт явился в церковь, весь запыхавшийся, пыльный и в том еще настроении, он взошел на кафедру, перегнулся через перила и посмотрел прямо на жену, спокойно сидящую в своей «коробке» сбоку. «Умно придумано, – сказал он громко, – но вперед и думать забудь!»

Посреди взрыва хохота на Тропе объявился Пат, величаво помахивая над травой хвостом. Он оказался провозвестником появления Дэна – вполне одетого и в здравом уме.

– Дэн, ты уверен, что тебе уже можно вставать? – с тревогой спросила Сесили.

– Пришлось, – ответил Дэн. – Окно-то открыто, я уже не мог выносить, что вы, ребята, тут ухохатываетесь, а я все пропускаю. И потом, со мной все нормально. Я чувствую, что здоров.

– Надеюсь, ты усвоил урок, Дэн Кинг, – произнесла Фелисити этим своим приводящим в бешенство тоном. – Надеюсь, ты не скоро это забудешь и в другой раз не станешь есть дурные ягоды, когда тебе было сказано не есть их.

Дэн как раз выбрал себе сухое местечко на траве и уже почти уселся, когда тактичная речь Фелисити заставила его замереть в полуприседе. Он выпрямился и обратил искаженное яростью лицо к своей растравляющей болячку сестре. Затем, покраснев от гнева, но без единого слова, он пошел прочь по тропе.

– Ну вот, теперь он разозлился и ушел, – упрекнула сестру Сесили. – О Фелисити, почему нельзя промолчать?

– Да что я такого сказала-то? С чего он разозлился? – воскликнула Фелисити в искреннем недоумении.

– Мне кажется, это ужасно, когда братья и сестры все время ссорятся, – вздохнула Сесили. – Коуэны вон всегда дерутся, и вы с Дэном скоро станете не лучше.

– Ой, ну посуди сама, – возмутилась Фелисити, – Дэн стал такой недотрога, уж и слова ему не скажи. Как по мне, ему бы следовало жалеть о том, что он вчера натворил. А ты его во всем прикрываешь, Сесили.

– А вот и нет!

– А вот и да! И вообще, не лезь не в свое дело, особенно когда мамы нет. Она оставила меня за главную.

– Вчера, когда Дэну стало плохо, не очень-то у тебя вышло быть главной, – злонамеренно встрял Феликс. Ранее за ужином Фелисити сказала ему, что он сделался еще толще. Око за око. – Тогда-то ты охотно переложила все на Сесили.

– А тебя кто спрашивает?! – взвилась Фелисити.

– Так, послушайте-ка, – вмешалась Рассказчица, – мы оглянуться не успеем, как все перессоримся, и завтра кое-кто весь день будет дуться. Ведь это ужасно – испортить целый день. Давайте все спокойно посидим и досчитаем до ста, прежде чем произнесем еще хоть одно слово.

Мы посидели спокойно и досчитали до ста. Закончив счет, Сесили встала и отправилась на поиски Дэна, полная решимости пролить бальзам утешения на его раненую душу. Фелисити крикнула ей вслед, чтобы она сообщила Дэну о специально отложенном для него в кладовой конвертике с вареньем. Феликс протянул Фелисити на удивление красивое яблоко, которое приберегал для себя самого, а Рассказчица принялась за историю о заколдованной девушке в замке на морском берегу. Увы, мы так и не услышали, чем кончилось дело, ибо едва в розоватом окне запада засверкала первая вечерняя звезда, как Сесили стремглав примчалась в сад, на ходу заламывая руки.

– О, идемте, идемте скорее, – с трудом пропыхтела она. – Дэн снова ест дурные ягоды, он уже слопал целую горсть и говорит, что покажет, мол, Фелисити. Я не могу его остановить. Пойдемте, вы попробуете.

Все разом вскочили и понеслись к дому. Во дворе мы застали Дэна, выходящего из рощицы и жующего смертоносные ягоды с упоением нераскаявшегося грешника.

– Дэн Кинг, ты что, хочешь совершить самоубийство? – вопросила Рассказчица.

– Послушай, Дэн, – увещевал я, – нельзя так. Ты вспомни, как плохо тебе было вчера вечером и как все натерпелись. Не ешь больше, ну же, ты же славный парень.

– Ладно, – отозвался Дэн. – Я уже съел сколько хотел. На вкус они ничего. Не думаю, чтобы мне было плохо из-за них.

Теперь, когда вспышка ярости угасла, он выглядел слегка испуганным. Фелисити с нами не было. Мы обнаружили ее на кухне разводящей огонь.

– Бев, набери воды в чайник и поставь его греться, – решительным тоном велела она. – Если Дэну снова станет плохо, мы должны быть готовы. Ах, как бы я хотела, чтобы мама была дома, вот и все. Надеюсь, она никогда больше не уедет. Дэн Кинг, ну погоди, вот я расскажу ей, как ты тут себя вел.

– Тьфу ты! Да не будет мне плохо, – разозлился Дэн. – А если ты начнешь рассказывать всякие басни, Фелисити Кинг, то я тоже кое-что расскажу. Мне известно, сколько яиц тебе разрешила использовать мама, пока ее нет, – и известно, сколько ты на самом деле использовала. Я считал. Так что, мисс, не суйте нос, куда не просят.

– Мило ты разговариваешь с сестрой, когда тебе, может, умирать через час! – резко бросила Фелисити в слезах из-за ярости и неподдельной тревоги за брата.

Однако через час Дэн по-прежнему пребывал в добром здравии и объявил, что идет спать. И действительно пошел, и вскоре спал так мирно, словно ничего вредоносного не было у него ни на совести, ни в желудке. Но Фелисити решила на всякий случай держать теплой воду, пока угроза не минует, и мы составили ей компанию. Когда дядя Роджер вошел в кухню в одиннадцать вечера, мы все еще торчали там.

– Скажите на милость, почему это вы, мелюзга, не спите в этакий час? – рассерженно спросил он. – Вы уже два часа как должны быть в постелях. Да еще огонь развели такой, что впору медь плавить! Рассудком помутились или что?

– Это из-за Дэна, – утомленно проговорила Фелисити. – Он пошел и снова наелся дурных ягод, много, и мы были уверены, что ему станет плохо. Но пока с ним все в порядке, и он спит.

– Парень что, окончательно и бесповоротно свихнулся? – опешил дядя Роджер.

– Это Фелисити виновата, – воскликнула Сесили, которая всегда вставала на сторону Дэна, не важно, отличился ли он или провинился. – Она сказала ему, что, мол, надеется, он усвоил урок и больше не будет делать то, что ему сказано не делать. Она так его запилила, что он пошел снова есть ягоды.

– Фелисити Кинг, будь осторожна, не то вырастешь в одну из тех женщин, которые доводят мужей до пьянства, – сурово произнес дядя Роджер.

– Откуда мне было знать, что Дэн поведет себя как осел?! – вскричала Фелисити.

– А ну марш спать, все вы. Ох и возблагодарю я судьбу, когда вернутся ваши отец с матерью. Жалкое это зрелище – горемычный холостяк, что берется присматривать за выводком детей вроде вас. Но больше я на такое не поведусь. Фелисити, съедобное-то хоть что-нибудь найдется в кладовой?

Последний вопрос нанес самый жестокий удар из всех. Фелисити могла бы простить дяде Роджеру что угодно, только не это. Она призналась мне, пока мы поднимались по лестнице, что ненавидит дядю Роджера. Ее алые губы дрожали, а прекрасные голубые глаза наполнились слезами уязвленной гордости. В тусклом свете свечи она выглядела немыслимо красивой и привлекательной. Я приобнял ее одной рукой и по-братски поцеловал.

– Не бери в голову, Фелисити, – сказал я. – Он всего лишь взрослый.