На следующий день все обитатели усадьбы Кингов, за исключением дяди Роджера, пребывали в дурном расположении духа. Возможно, наши нервы пострадали от переживаний, связанных с исчезновением Джимми Паттерсона. Однако с большей вероятностью общая сварливость явилась результатом съеденного накануне вечером ужина. Даже дети не могут совсем уж безнаказанно умять перед сном мясной пирог, холодную свиную ветчину и фруктовый кекс. Тетя Джанет забыла наказать дяде Роджеру, чтобы он следил за нашими вечерними трапезами, так что мы слопали, сколько в нас влезло.

Некоторым снились кошмары, и все спустились к завтраку мрачные и недовольные. Фелисити и Дэн принялись собачиться и продолжали делать это весь день. Фелисити имела естественную склонность к тому, что мы называли командирством, и в отсутствие своей матери она рассудила, что право на верховную власть принадлежит ей. Ей хватало ума не пытаться устанавливать господство над Рассказчицей, ну и нас с Феликсом держали не на самой короткой привязи, а вот от Сесили, Дэна и Питера ожидалось, что они будут беспрекословно исполнять ее распоряжения. В целом они и исполняли, но именно в это утро Дэн явно склонялся к мятежу. За минувшие часы он успел как следует обидеться на обращенные к нему вчера слова Фелисити, когда она думала, будто Джимми Паттерсон пропал, так что с утра пораньше он решительно продемонстрировал намерение не позволять Фелисити править в курятнике.

В общем, день выдался неприятный, да еще дождь лил почти до вечера. Рассказчица пока не отошла от вчерашних унижений: она ни с кем не разговаривала и не рассказала ни одной истории, а завтрак съела с видом мученицы, сидя на сундуке Рейчел Уард. После завтрака она перемыла посуду и молча прибрала спальни, а затем с книгой в одной руке и Патом в другой поднялась в холл второго этажа и устроилась на подоконнике, и выманить ее из этого убежища не удалось, как мы ни ухищрялись. Она только гладила мурчащего Падди и продолжала читать, сводя нас с ума своим безразличием ко всем мольбам.

Даже Сесили, обычно кроткая как овечка, то и дело огрызалась и жаловалась на головную боль. Питер ушел домой повидаться с матерью, а дядя Роджер уехал в Маркдейл по делам. К нам наведалась Сара Рэй, но Фелисити обращалась с ней до того пренебрежительно, что та в слезах скоро отправилась домой. Фелисити готовила обед одна, не желая просить или требовать помощи. Она громыхала кухонной утварью и гремела печными заслонками до тех пор, пока не возмутилась Сесили, лежавшая на диване. Дэн сидел на полу и что-то строгал с единственной целью – мусорить и бесить Фелисити, в каковом благородном начинании он весьма преуспел.

– Вот бы тетя Джанет и дядя Алек вернулись, – сказал Феликс. – Без взрослых и вполовину не так весело, как я думал.

– Вот бы мы снова были в Торонто, – угрюмо сказал я. Виновником такого желания точно был мясной пирог.

– Не говори, вот бы и в самом деле вы были там, – сказала Фелисити, шумно вороша огонь.

– Любой, кто живет с тобой, Фелисити Кинг, всегда будет хотеть в другое место, – сказал Дэн.

– Я не с тобой разговариваю, Дэн Кинг, – рявкнула Фелисити. – Говори, когда к тебе обращаются, приходи, когда зовут.

– О-о-о-о, – взвыла Сесили на диване. – Вот бы прекратился дождь. Вот бы у меня перестала болеть голова. Вот бы мама никуда не уезжала. Вот бы, Дэн, ты оставил Фелисити в покое.

– Вот бы девчонки думали головой, – сказал Дэн, что положило временный конец оргии несбыточных желаний. Фея исполнения желаний наверняка повеселилась от души в то утро на кухне Кингов – особенно если это была фея, склонная к циничному взгляду на мир.

Но даже действие нездорового переедания однажды заканчивается. К ужину дела пошли на лад. Дождь закончился, и солнечный свет разлился по старой кухне с низким балочным потолком, заплясал на отмытой до блеска посуде в буфете, лег мозаикой на пол и запрыгал на столе, где ждала вкусная еда. Фелисити нарядилась в свое голубое муслиновое платье и выглядела в нем так чудесно, что у нее самой разом улучшилось настроение. Сесили полегчало с ее головой, а Рассказчица, набравшаяся сил за время добровольной сиесты, спустилась к нам уже с улыбкой и блестящими глазами. Один Дэн продолжал цепляться за свои обиды и даже не посмеялся над пришедшейся к случаю историей в изложении Рассказчицы – о «сливах преподобного мистера Скотта», каковые как раз лежали на столе.

– Преподобный мистер Скотт – это тот самый человек, который считал, что двери нашей кафедры, должно быть, сделаны для фей, – напомнила Рассказчица. – Я слышала множество историй о нем от дяди Эдварда. Его когда-то пригласили сюда, в этот приход, и он трудился тут долго и преданно, и его любили, хоть он и оказался весьма эксцентричным.

– А что это значит? – спросил Питер.

– Тсс! Это просто «чудной», – откликнулась Сесили, ткнув его локтем. – Обыкновенный человек был бы «чудной», а если ты священник, то тогда «эксцентричный».

– Когда мистер Скотт состарился, – продолжала Рассказчица, – пресвитер решил, что мистеру Скотту пора на покой. Сам мистер Скотт так не думал, но пресвитер сделал по-своему, потому что приходских пасторов много, а он один. В Карлайл прислали молодого священника, а мистер Скотт удалился от дел и поселился в городе, но все равно частенько наезжал в Карлайл и навещал людей, как в те времена, когда служил их пастором. Молодой священник был очень славным и очень старался исполнять свой долг, но он до ужаса боялся наткнуться на мистера Скотта, потому что ему говорили, будто старый пастор страшно зол из-за отставки и с большой вероятностью задаст знатную трепку преемнику, доведись им повстречаться. Как-то раз молодой пастор пришел с визитом к Кроуфордам в Маркдейле, и вдруг они услышали голос мистера Скотта, доносившийся с кухни. Молодой пастор побледнел как мертвец и взмолился, чтобы миссис Кроуфорд спрятала его. Но из комнаты деваться было некуда, так что она отправила его в шкаф. Молодой пастор кое-как втиснулся внутрь, и старый мистер Скотт вошел в гостиную. Он повел очень приятный разговор, потом почитал и помолился. В те дни, знаете ли, люди молились подолгу… и в конце молитвы мистер Скотт вдруг произносит: «Господь наш, благослови бедного юношу, что прячется в этом шкафу. Дай ему мужества не испытывать страха перед лицом человеческим. Сделай его светом палящим и сверкающим, и да прольется тот свет на эту прискорбно обделенную паству». Только представьте себе, как чувствовал себя священник в шкафу! Но все же, едва мистер Скотт закончил молитву, молодой пастор вышел из своего укрытия как мужчина, хотя и с покрасневшим лицом. И мистер Скотт был с ним очень ласков и пожал ему руку и ни словом не обмолвился про шкаф. С тех пор они стали лучшими друзьями.

– А как старый мистер Скотт догадался, что пастор в шкафу? – поинтересовался Феликс.

– Никто так и не узнал. Предполагают, что он видел молодого священника в окно, когда подходил к дому, и догадался, что он прячется в шкафу, – из комнаты-то ему деваться было некуда.

– Мистер Скотт посадил желтую сливу еще в дедушкины времена, – сообщила Сесили, взяв одну сливу, – и когда посадил, то сказал, что это самое христианское из всего, что он когда-либо делал. Интересно почему. Я вот не пойму, что такого христианского в том, чтобы посадить дерево.

– А я понимаю, – глубокомысленно отозвалась Рассказчица.

В следующий раз наша компания собралась вместе уже после дойки, когда со всеми дневными заботами было покончено. Расположившись на опушке благоухающей смоляными благовониями хвойной рощи, мы уплетали ранние августовские яблоки – да в таких количествах, что это навело Рассказчицу на мысль о свинье одного ирландца.

– У одного ирландца в Маркдейле была небольшая свинка, – заговорила она, – и как-то раз он дал ей целую бадью каши. Свинья съела всю кашу, и тогда ирландец посадил в эту бадью саму хрюшку, а она и половины этой бадьи не заняла. Как же это вышло, если свинья слопала целую бадью каши?

Головоломка казалась неразрешимой. Блуждая среди деревьев, мы обсуждали загадку со всех сторон, а Дэн и Питер едва из-за нее не поссорились. Дэн настаивал, что такое невозможно, а Питер придерживался мнения, что каша в процессе поедания каким-то образом загустела, поэтому в итоге заняла меньше места. Пока длилось это обсуждение, мы вышли из леска к ограде пастбища, где росли кусты дурноягодника.

Не могу сказать, что именно представляла собой эта «дурная ягода» – настоящего названия мы так никогда и не узнали. То были гроздья маленьких красных глянцевитых ягод соблазнительного вида, и нам просто запретили есть их, поскольку они считались ядовитыми. Дэн сорвал гроздь и поднял вверх.

– Дэн Кинг, не смей есть эти ягоды, – проговорила Фелисити своим самым командирским тоном. – Это отрава. Немедленно брось их.

Вообще-то, Дэн не имел ни малейшего намерения поедать несчастные ягоды. Но стоило Фелисити озвучить запрет, и бунтарские поползновения, тлевшие в нем весь день, разгорелись с новой силой. Ну он ей покажет!

– Съем, если мне приспичит, Фелисити Кинг, – в ярости огрызнулся он. – Не верю, что они ядовитые. Смотри!

Дэн засунул всю гроздь в свой обширный рот и прожевал.

– Очень вкусно, – констатировал он, причмокивая, и съел еще две грозди, невзирая на выражение ужаса на наших лицах и мольбы Фелисити.

Мы боялись, что Дэн рухнет замертво прямо на месте. Но в тот момент так ничего и не случилось. По прошествии часа мы заключили, что дурная ягода не такая уж отрава, и смотрели на осмелившегося попробовать ее Дэна как на героя.

– Да я знал, что ничего мне не будет, – надменно заявил он. – Фелисити просто обожает кудахтать по делу и не по делу.

Тем не менее, когда стемнело и мы вернулись в дом, я заметил, что Дэн какой-то бледный и притихший. Он прилег на кухонный диван.

– Дэн, тебе нехорошо? – прошептал я с тревогой.

– Заткнись, – откликнулся он.

Я заткнулся.

Фелисити и Сесили как раз собирали ужин в кладовой, когда все мы вздрогнули от внезапно раздавшегося с дивана стона.

– Ой, как мне плохо, мне ужасно плохо, – смиренно бормотал Дэн, отбросив все свое высокомерие и браваду.

Все впали в панику, кроме Сесили, – она одна сохранила присутствие духа и разум.

– У тебя болит желудок? – спрашивала она Дэна.

– Ужасно болит вот здесь, не знаю, там ли желудок, – простонал Дэн, кладя руки на ту часть туловища, которая находится существенно ниже желудка. – А-а-а, а-а-а, а-а-а!

– Зовите дядю Роджера, – велела Сесили, бледная, но собранная. – Фелисити, ставь чайник. Дэн, я дам тебе теплой воды с горчицей[18].

Теплая вода с горчицей возымела нужное действие, но Дэну не полегчало. Он продолжал извиваться и стонать от боли. Дядя Роджер, призванный из своего дома, немедленно отправился за доктором, приказав Питеру сбегать вниз под холм и привести миссис Рэй. Питер сбегал, но вернулся с одной Сарой: ни миссис Рэй, ни Джуди Пино дома не оказалось. Саре, впрочем, следовало бы остаться у себя – пользы от нее не было никакой, она только усиливала всеобщую неразбериху, бродя из угла в угол, проливая слезы и вопрошая, умрет ли Дэн.

Сесили взяла на себя руководство. Да, Фелисити, конечно, готовила так, что слюнки текли, а Рассказчица завораживала и пленяла души, но когда на порог являлись страдание и болезнь, спасительным ангелом представала Сесили. Она заставила скрючившегося Дэна улечься в постель. Она заставила его проглотить все имеющиеся в наличии противоядия, рекомендованные в «Лечебнике». Она обкладывала его горячими компрессами, да так усердно, что на ее преданных маленьких ручках появились ожоги.

Дэн, без сомнения, испытывал жестокие муки. Он стенал, метался и звал мать.

– О, как это ужасно! – твердила Фелисити, заламывая руки и меряя шагами кухню. – Я же говорила Дэну, что ягоды – отрава. Но ведь они не могут насовсем убить человека?

– Папин кузен умер сорок лет назад, когда что-то съел, – всхлипнула Сара Рэй.

– Придержи язык, – злобно зашипел на нее Питер. – Думать ведь надо, прежде чем ляпнуть такое перед его сестрами. Зачем пугать их еще больше, они и так перепуганы.

– Но папин кузен по-настоящему умер, – настаивала Сара.

– Моя тетя Джейн втирала виски в больное место, – предложил Питер.

– У нас нет никакого виски, – неодобрительно ответила Фелисити. – Это трезвый дом.

– Но втирать виски снаружи – это не вредно, – заспорил Питер. – Плохо, ежели ты его внутрь заливаешь.

– В любом случае у нас нет виски, – сказала Фелисити. – Надо думать, черничная настойка его не заменит?

Питер полагал, что от черничной настойки толку не будет.

Дэну стало полегче только после десяти часов, и с этого момента он быстро пошел на поправку. Дядя Роджер не застал доктора дома в Маркдейле, и когда тот наконец прибыл к нам в половине одиннадцатого, он застал пациента очень ослабевшим и бледным, но уже не страдающим от боли.

Доктор Грайер погладил Сесили по голове, сказал, что она тот еще кремень и сделала все как положено, затем внимательно изучил губительные ягоды, выразил свое мнение (дескать, вероятно, они все же ядовиты), дал Дэну какие-то порошки, посоветовал ему впредь не поддаваться искушению и не есть запретных плодов, а после уехал.

Тут появилась миссис Рэй, разыскивавшая Сару, и сказала, что останется с нами на ночь.

– Вы премного меня этим обяжете, – сказал дядя Роджер. – Что-то у меня малость земля ушла из-под ног. Ведь это я уговаривал Джанет и Алека поехать в Галифакс и взял на себя ответственность за детей, пока родители в отъезде, но, похоже, не слишком хорошо понимал, во что ввязываюсь. Случись что, я б никогда себя не простил, хотя, полагаю, ни один смертный не в силах уследить за тем, что эти дети тащат в рот. Так, а теперь, мелюзга, марш в постель. Дэн вне опасности, и вы больше ничем ему не поможете… Хотя не то чтоб ему вообще кто-то помог, кроме, конечно, Сесили. Вот у кого голова на плечах.

– Кошмарный день, с утра и до ночи, – уныло пробурчала Фелисити, пока мы поднимались по лестнице.

– Думаю, мы сами и сделали его кошмарным, – чистосердечно признала Рассказчица и добавила: – Но однажды из этого получится отличная история.

– Я ужасно устала и ужасно благодарна, – вздохнула Сесили.

Все мы чувствовали себя именно так.