Пятница выдалась славной в усадьбе Кингов. Все пребывали в хорошем настроении. Рассказчица с блеском поведала несколько историй, начиная от деяний мифических ифритов и джиннов Востока, продолжая пасторальными рыцарскими деньками и заканчивая местными анекдотами простого карлайлского люда. Она по очереди представала перед нами арабской принцессой под шелковым покрывалом, невестой, последовавшей в обличье пажа за своим женихом на войну в Палестину, благородной дамой, выкупившей свое бриллиантовое ожерелье курантой[20] с разбойником на залитой лунным светом вересковой пустоши, и «Баскирковой девицей», вступившей в ряды «Сыновей и дочерей трезвости», чтобы просто глянуть, чего там интересного. В каждой ипостаси она настолько безупречно воплощала персонаж, что мы всякий раз изумлялись, когда она выныривала назад как хорошо знакомая нам Рассказчица.

Сесили и Сара Рэй обнаружили в каком-то старом журнале новый миленький узор кружева и с удовольствием провели всю вторую половину дня, осваивая его и секретничая. Совершенно случайно – клянусь, неумышленно! – подслушав кое-что из их секретов, я узнал, что Сара Рэй нарекла одно яблоко «Джонни Прайс», и, Сесили, хочешь верь, хочешь нет, а в нем было восемь семечек, а восемь, знаешь ведь, означает «они оба любят», а Сесили призналась, что Уилли Фрейзер написал на своей грифельной доске и показал ей строки:

Но, Сара Рэй, не вздумай сказать ни одной живой душе!

Феликс также уверял, будто слышал, как Сара абсолютно серьезно уточняла у Сесили: «Сесили, сколько нам должно быть лет, чтобы можно было завести настоящих кавалеров?»

Впрочем, Сара упорно отрицала это, так что я склонен считать такой разговор выдумкой Феликса.

Падди отличился, поймав крысу, и невыносимо зазнался на этот счет. Проявления его самодовольства длились до тех пор, пока Сара Рэй не назвала его милым сладким котиком и не чмокнула между ушками. Тогда Пат с уныло повисшим хвостом приниженно удалился. Он не выносил, когда его называли сладким котиком. У него, у Пата, имелось чувство юмора. Мало у кого из котов оно есть, и большинство из них страдают такой неуемной жаждой лести, что готовы проглотить любое ее количество, не подавившись. Но Падди обладал более утонченным вкусом. Только Рассказчица и я умели угодить ему комплиментом. Рассказчица захватывала его уши ладонями и говорила: «Благословенно твое серое сердце, Падди, старый ты славный мошенник», и Пат удовлетворенно мурлыкал. Я же брал его за шкурку на загривке, слегка встряхивал и говорил: «Пат, да ты позабыл больше, чем любой человек когда-либо знал», и, клянусь, Падди восторженно облизывался. Но сладкий котик! О Сара, Сара!

Фелисити попробовала – и преуспела, ко всеобщему удовольствию, – новый сложный рецепт пирога, создав великолепное и аппетитнейшее сливовое сооружение. Количество использованных яиц поразило бы бережливую душу тети Джанет, но этот пирог сам по себе служил достаточным оправданием себя – подобно тому, как оправдывает сама себя красота. Дядя Роджер съел за ужином три куска и сказал Фелисити, что она настоящая художница. Бедняга задумывал сделать комплимент, но Фелисити, знавшая одного художника, дядю Блэра, и имевшая весьма нелестное мнение насчет этого племени, возмутилась и резко ответила, что никакая она не художница!

– Питер говорит, на кленовой просеке полно малины, – сообщил Дэн. – Может, пойдем после еды, пособираем?

– Я бы хотела, – вздохнула Фелисити, – но тогда мы вернемся усталые, а нам еще доить. Идите одни, мальчики.

– Мы с Питером один разок управимся с дойкой без вас, – предложил дядя Роджер. – А вы ступайте. Сдается мне, малиновый пирог к завтрашнему вечеру, когда все вернутся, будет очень даже кстати.

И вот все мы, прихватив кружки и кувшинчики, отправились в путь. Фелисити, предусмотрительное создание, также взяла и корзинку печенья с желе. Идти нужно было по кленовой роще до самого дальнего края фермерских владений дяди Роджера – неблизкая дорожка, пролегающая через мир зелени, шепчущих ветвей, пряно пахнущих папоротников и блуждающих пятен солнечного света. Малина созрела в изобилии, и скоро наша тара оказалась полна. Затем мы устроились под молодыми кленами возле маленького лесного родника, холодного и прозрачного, и там насладились печеньем с желе, а Рассказчица поведала нам историю о заколдованном источнике в горной долине, где обитала прекрасная белая леди, которая предлагала всем путникам выпить с ней из золотой чаши, украшенной яркими самоцветами.

– Стоило тебе выпить из этой чаши, – вещала Рассказчица, и глаза ее сияли в приглушенном изумрудном свете, окружавшем нас, – и ты исчезал из этого мира навсегда, тебя сразу уносило в сокрытую страну фейри, где ты жил дальше с нареченной из волшебного народа. Тебе вовсе не хотелось назад на землю, потому что, испив из колдовской чаши, ты забывал всю свою прошлую жизнь, и воспоминаниям было дозволено возвращаться к тебе всего один день в году.

– Хотелось бы, чтобы такая страна фейри и правда существовала и чтобы туда можно было попасть, – сказала Сесили.

– Я считаю, что такое место есть, что бы ни говорил дядя Эдвард, – мечтательно откликнулась Рассказчица, – и наверняка есть вход туда, только надо его отыскать.

Да, Рассказчица была права. Есть такое место, как волшебная страна, но лишь дети могут отыскать вход в нее. А они ведать не ведают, что это она, пока не вырастут и не позабудут туда дорогу. В один горький день, разыскивая ее и не находя, они осознают, что именно утратили, – и в этом состоит трагедия жизни. В такой день двери Эдема захлопываются для них и золотому веку приходит конец. С этого момента они вынуждены прозябать при обыденном свете обыденного дня. И лишь те немногие, кто остается ребенком в душе, могут снова найти эту дивную затерянную тропинку; то самые благословенные среди смертных. Они, и только они способны донести до нас отголоски драгоценного мира, где мы временно обретались и откуда навечно изгнаны. Мир зовет этих счастливцев певцами и поэтами, художниками и рассказчиками, но они всего лишь те, кто не забыл дороги в волшебную страну.

Пока мы сидели у родника, мимо прошествовал Несуразный Человек с ружьем за плечом и семенящей сбоку собакой. Он совершенно не выглядел несуразным здесь, в сердцевине кленового леса. Он шагал с видом властелина всего, на что падал его взор, – прямо и уверенно, гордо держа голову.

Рассказчица со своей восхитительной естественной дерзостью послала ему воздушный поцелуй на кончиках пальцев, а Несуразный Человек приподнял шляпу и отвесил ей исполненный достоинства изящный поклон.

– Не пойму, отчего его называют несуразным, – заметила Сесили, когда мистер Дейл отошел за пределы слышимости.

– Ты бы поняла, если бы увидела его на празднике или пикнике, – объяснила Фелисити, – когда он пытается передать тарелки и роняет их, стоит какой-нибудь женщине глянуть в его сторону. Говорят, на него тогда жалко смотреть.

– Следующим летом надо мне как следует познакомиться с этим человеком, – сказала Рассказчица. – Дальше откладывать нельзя, не то будет слишком поздно. Я так быстро расту, что тетя Оливия говорит, будто через год мне уже придется носить длинные юбки по щиколотку. Если я начну выглядеть как взрослая, он испугается, и мне так и не удастся раскрыть тайну Золотой Вехи.

– Думаешь, он однажды расскажет тебе, кто такая Элис? – спросил я.

– У меня уже есть некоторые соображения насчет Элис, – отозвалось это загадочное существо, но больше ничего нам не открыло.

Теперь, когда печенье с желе закончилось, пора было выдвигаться в обратный путь, ибо с наступлением темноты хочется очутиться в более уютных местах, чем шелестящая кленовая роща и окрестности возможно заколдованного родника. Мы достигли окрестностей сада и вошли в него через проем в живой изгороди, как раз когда наступил волшебный, мистический момент междусветья. На западе, над долиной утерянных закатов, повисло свечение всех оттенков нарцисса, и на этом фоне вздымалась круглая груда листвы – громадная ива дедушки Кинга. На востоке, над кленовой рощей, разливалось серебристое сияние, предвещающее восход луны. Однако сам сад оставался пристанищем теней и загадочных звуков. Посреди лужайки в сердце сада мы наткнулись на Питера, и если в мире когда-нибудь существовал парень, полностью поглощенный ужасом, то это был именно он. Питер побледнел настолько, насколько позволял загар, и в глазах его плескалась паника.

– Питер, что случилось? – вскричала Сесили.

– Там… в доме… что-то… звонит в колокол, – дрожащим голосом выдавил Питер. Сама Рассказчица не смогла бы вложить столько суеверного страха в это что-то. Мы все сбились в тесную кучку. По спине у меня зигзагами пробежал холодок – ощущение, доселе мною не испытанное. Не выгляди Питер настолько искренне перепуганным, можно было бы предположить, что он пытается сыграть с нами шутку. Но такой беззастенчивый ужас невозможно подделать.

– Чепуха! – возразила Фелисити, хоть и дрожащим голосом. – В доме нет никакого колокола, в который можно звонить. Тебе, наверное, показалось, Питер. Или дядя Роджер нас дурачит.

– Ваш дядя Роджер уехал в Маркдейл сразу после дойки, – ответил Питер. – Он запер дом и отдал мне ключ. В тот момент там не было ни души, я уверен. Я отогнал коров на пастбище и вернулся минут пятнадцать назад. Присел на ступеньки перед дверью на минутку, а тут в доме – звон колокола, восемь ударов. Говорю вам, я так струхнул, что кинулся в сад, и вы меня не заставите подойти к этому дому, пока не вернется ваш дядя Роджер.

Никто из нас не горел желанием идти в дом. Мы перепугались почти так же, как Питер, и теперь стояли подавленные, прижавшись друг к дружке. О, каким зловещим предстал теперь сад! Какие тени! Какие звуки! Какие страшные мечущиеся нетопыри! Смотреть повсюду сразу не получается, а кто знает, что таится у тебя за спиной?!

– В доме сейчас пусто, – сказала Фелисити.

– Ну вот тебе ключ – иди и проверь сама, – предложил Питер.

Но Фелисити не намеревалась идти и проверять.

– Я думаю, вы, мальчики, должны пойти, – возразила она. – Вы же, по идее, храбрее девочек.

– А вот и нет, – чистосердечно признался Феликс. – Я бы не забоялся ничего реального. Но дом с призраками – это совсем другое.

– Я всегда считала, что сначала в доме происходит что-то ужасное и только потом там появляются привидения, – заметила Сесили. – Ну, знаете, кого-нибудь убили или что-то в таком роде. А у нас в семье ничего подобного не случалось. Кинги всегда были почтенным семейством.

– Может, это дух Эмили Кинг? – прошептал Феликс.

– Она только в саду всегда являлась, – отмела версию Рассказчица. – Ой-ой, ребята, что это там под деревом дяди Алека?

Мы вперили взгляды во мрак. Там и впрямь что-то было: что-то колыхалось и трепыхалось, приближалось и удалялось…

– Да это просто мой старый фартук, – сказала Фелисити. – Я его повесила там, пока искала кладку белой курицы. О, что же нам делать? Дядя Роджер, может, только через несколько часов вернется. Не могу поверить, что в доме что-то есть.

– А вдруг это просто Пег Боуэн? – предположил Дэн.

Это нисколько нас не утешило: мы боялись Пег Боуэн почти так же сильно, как любого потустороннего пришельца.

Питер в ответ фыркнул.

– Пег Боуэн не было в доме, когда его закрывал ваш дядя Роджер, как же она могла залезть внутрь потом? – сказал он. – Нет, это не Пег Боуэн. Это что-то, умеющее ходить.

– Я знаю одну историю о привидении, – проговорила Рассказчица, не утратившая своей главной страсти даже в экстремальных условиях, – о привидении, у которого нет глаз, а только пустые глазницы.

– Нет! – вскричала Сесили в истерике. – Не начинай! Ни слова больше! Я не вынесу! Не смей!

Рассказчица умолкла. Но сказанного оказалось достаточно. Что-то было такое в привидении без глаз, но с пустыми глазницами, отчего наша юная кровь застыла в жилах.

Никогда этот мир не видел шестерых настолько перепуганных детей, чем те, что жались друг к дружке в саду Кингов тем августовским вечером.

И вдруг… что-то… спрыгнуло с ветки дерева и пронеслось перед нами. Воздух взорвался от нашего одновременного вопля. Мы все до единого бросились бы бежать, если бы было куда. Но бежать было некуда – нас окружали сплошные темные аркады. Затем мы увидели, что это всего лишь Падди, и устыдились.

– Пат, Пат, – забормотал я, беря его на руки и находя некое утешение в его мягком крепком теле. – Останься-ка с нами, старина.

Но Пат не желал с нами знаться. Он вывернулся из моей хватки и в несколько бесшумных прыжков исчез в высокой траве. Он больше не был нашим ручным, домашним, хорошо знакомым Падди. Он стал странным, скрытным существом – «зверем рыкающим»[21].

Взошла луна, и обстановка стала еще хуже. До того нас окружали тени, замершие в неподвижности, а теперь они шевелились и приплясывали – ночной бриз раскачивал ветки. На фоне хвойных деревьев вырисовывался четким белым силуэтом старый дом со своей чудовищной тайной. Мы смертельно устали, но не могли даже присесть, потому что трава покрылась вечерней росой.

– Семейное привидение является только днем, – сказала Рассказчица. – Я не против увидеть призраков днем. Но в темноте – другое дело.

– Призраков не существует, – пренебрежительно заявил я. О, как бы мне хотелось в это верить!

– А что тогда звонило в колокол? – взъелся Питер. – Колокола сами в себя не звонят, надо думать, особливо ежели их нет в доме.

– О, когда же вернется дядя Роджер?! – всхлипнула Фелисити. – Ясно, что он страшно высмеет нас, но уж лучше насмешки, чем такой страх.

Дядя Роджер вернулся почти в десять. Трудно было вообразить более желанный звук, чем громыхание тележных колес по аллее. Мы выбежали из ворот сада и стремглав пронеслись через двор – дядя Роджер как раз слез с повозки у входных дверей. Он вытаращился на нас, освещенных луной.

– Фелисити, ты что, еще кого-то замучила так, что он объелся дурных ягод? – изумился он.

– О, дядя Роджер, не ходите туда, – серьезно взмолилась Фелисити. – Там что-то чудовищное звонит в колокол. Питер слышал. Не заходите.

– Видимо, спрашивать, что тут творится, без толку, – с невозмутимостью отчаяния заключил дядя Роджер. – Сдаюсь: мне, ребятня, вас не раскусить. Питер, где ключ? Что за чушь ты тут молол?

– Я правда слышал звон колокола, – упрямо настаивал Питер.

Дядя Роджер отпер и распахнул дверь. И едва он сделал это, как из дома донеслись десять чистых и сладкозвучных ударов.

– Вот это я и слышал! – закричал Питер. – Вот он, колокол!

Нам пришлось дождаться, пока дядя Роджер отсмеется, прежде чем мы получили разъяснения. Казалось, он никогда не закончит хохотать.

– Это бьют старые часы дедушки Кинга, – выговорил он наконец, вновь обретя дар речи. – Сэмми Протт зашел после ужина, пока ты, Питер, болтался в кузне, и я разрешил ему почистить старый механизм. Он мигом привел его в полный порядок. Вас, мартышек, чуть не до смерти перепугали – часы!

Мы слышали, как всю дорогу до стойл дядя Роджер продолжает ухохатываться.

– Дяде Роджеру, может, и смешно, – сказала Сесили дрогнувшим голосом, – но, вообще-то, когда так страшно – ничего смешного. Меня аж мутит, до того я испугалась.

– Ладно бы он отсмеялся один раз, и все, – с горечью согласилась Фелисити, – но ведь он целый год будет над нами глумиться и всем кому ни попадя пересказывать эту историю.

– За пересказы нельзя его винить, – вступилась за дядю Рассказчица. – Я эту историю тоже буду рассказывать. Подумаешь, сама себя выставлю посмешищем не лучше других. История есть история, не важно, кто в ней персонажи. Но это правда отвратительно, когда над тобой смеются, – а взрослые все время это делают. Когда я вырасту, я ни за что не стану. Я хорошо запомню, каково это.

– Это все из-за Питера, – посетовала Фелисити. – Я думаю, ему могло бы хватить ума отличить бой часов от колокольного звона.

– Я отродясь такого боя не слыхивал, – возмутился Питер. – Он на другие ничуточки не похож. Да еще дверь закрыта, и звук такой вроде как глуховатый. Хорошо тебе говорить, мол, ты бы догадалась, а я вот не верю.

– Я бы не догадалась, – откровенно высказалась Рассказчица. – Я когда услышала его, то подумала, что да, колокол звонит. Давай уж по-честному, Фелисити.

– Я жутко устала, – вздохнула Сесили.

Мы все жутко устали, ибо это был третий вечер позднего отхода ко сну и нервного напряжения. Но с момента печенья с желе прошло больше двух часов, и Фелисити предположила, что блюдце малины со сливками никому из нас не повредит. Действительно, мы справились – все, кроме Сесили, которая не смогла проглотить ни ложки.

– Как хорошо, что завтра вернутся папа с мамой, – пробормотала она, – тут без них чересчур уж увлекательно. Вот вам мое мнение.