Десять дней спустя тетя Оливия и дядя Роджер уехали в город с ночевкой, а потому следующий день Рассказчица и Питер провели в доме дяди Алека.

На закате мы были в саду и слушали историю о короле Кофетуа и нищенке[14] – все, кроме Питера, который мотыжил репу, и Фелисити, которую отправили с поручением к миссис Рэй.

Рассказчица так живо сыграла нищенку, да еще создала такую иллюзию невообразимой красоты, что мы ни капли не усомнились в любви короля к ней. Я читал эту историю раньше и до сих пор считал ее вздором. Никакой король, был я уверен, никогда бы не женился на нищенке, когда у него вокруг полным-полно принцесс – выбирай любую. Но теперь я вник в суть.

Когда Фелисити вернулась, мы сразу поняли по выражению ее лица, что она принесла новости. И она их в самом деле принесла.

– Сара разболелась, – сообщила она с сожалением и еще чем-то таким в голосе, что явно не было сожалением. – У нее простуда, больное горло, температура. Миссис Рэй говорит, если утром не станет лучше, то она пошлет за доктором. Она опасается, что это корь.

Фелисити бросила последнее предложение прямо в Рассказчицу, и та резко побледнела.

– Ты думаешь, она подхватила ее на представлении с фонарем? – несчастным тоном спросила Рассказчица.

– А где еще? – безжалостно ответила Фелисити. – Само собой, я лично ее не видела: миссис Рэй встретила меня у двери и не позволила войти. Но она говорит, что корь всегда сильно подкашивает Рэев: если они не совсем умирают от нее, то непременно глохнут, или слепнут, или что-нибудь в таком роде. Разумеется, – добавила Фелисити, чье сердце все же чуть оттаяло при виде муки в жалобном взгляде Рассказчицы, – миссис Рэй везде видит плохое, и, может статься, у Сары никакая не корь.

Но Фелисити уже сделала свое дело, и сделала как следует. Рассказчица была безутешна.

– Я бы что угодно отдала, лишь бы этого не случилось – лишь бы я не подбила Сару идти на представление, – сокрушалась она. – Я во всем виновата, а наказана Сара, и это несправедливо. Я бы сию секунду отправилась к миссис Рэй и во всем призналась, но в этом случае Сара влипнет еще больше, так что нельзя. Глаз сегодня не сомкну.

Полагаю, Рассказчица действительно не сомкнула глаз – она спустилась к завтраку бледная и скорбная. Но при всем при том чувствовалось в ней какое-то приподнятое возбуждение.

– Я на весь день подвергну себя епитимье за то, что уговорила Сару ослушаться мать, – объявила она со сдержанным торжеством.

– Епитимье? – изумленно отозвались мы.

– Да. Я буду отказывать себе во всем, что мне нравится, и делать все неприятное, что вспомню, чтобы наказать себя за собственную вредность. И если кто-нибудь из вас вспомнит что-то, что я забуду, скажите мне. Я все это ночью придумала. Может, Сара не сильно разболеется, если Бог увидит, что я искренне раскаиваюсь.

– Он в любом случае это видит, тебе не обязательно что-то делать, – высказалась Сесили.

– Моей совести так будет спокойней.

– Мне кажется, на пресвитериан не накладывают епитимью, – с сомнением проговорила Фелисити. – Что-то я не слыхала о таком.

Но все остальные, вообще-то, одобрили идею Рассказчицы. Мы были уверены, что ее епитимья будет исполнена так же живописно и скрупулезно, как и все остальное, что делает Рассказчица.

– Можно положить горох в обувь, – предложил Питер.

– То, что нужно! А я и не подумала. Возьму его после завтрака. Сегодня не ем ничего, кроме хлеба и воды, и то немного!

Мы сочли это истинным героизмом. Сидеть за одной из трапез тети Джанет, будучи в добром здравии и с нормальным аппетитом, и не есть ничего, кроме хлеба и воды, – вот уж где покаяние и расплата из расплат! Нам бы такое не под силу, думали мы. Но Рассказчица справилась. Мы преклонялись перед ней и жалели ее. Правда, как мне сейчас кажется, она не нуждалась в нашей жалости и не заслуживала нашего преклонения. Добровольная аскеза была для нее слаще меда гиметского[15]. Она, хоть и неосознанно, играла роль – и пробовала на вкус наслаждение художника и артиста, намного более тонкое и изысканное, чем любое земное удовольствие.

Тетя Джанет, разумеется, заметила воздержание Рассказчицы и поинтересовалась, не больна ли та.

– Нет. Я просто исполняю епитимью за совершенный грех, тетя Джанет. Признаться в нем нельзя, потому что тогда у другого человека будут неприятности. Поэтому я просто буду нести покаяние весь день. Вы ведь не возражаете?

В то утро тетя Джанет была в прекрасном расположении духа, так что она только рассмеялась.

– Нет, только не переборщи с этой чепухой, – сказала она терпеливо.

– Благодарю. Вы дадите мне горсть сухого гороха после завтрака, тетя Джанет? Хочу положить его в туфли.

– Он кончился, вчера в супе сварила последний.

– Ой! – Рассказчица ужасно огорчилась. – Что ж, значит, придется обойтись без него. Свежий горох – это вообще не больно. Он такой мягкий, просто раздавится, и все.

– А давай, – предложил Питер, – я соберу много маленьких камушков на дороге перед крыльцом мистера Кинга. Они не хуже гороха.

– Ничего такого ты не сделаешь, – отрезала тетя Джанет. – Сара не станет исполнять свою епитимью таким образом. Она порвет чулки и может серьезно поранить ноги.

– А что вы скажете, если я возьму хлыст и отхлестаю себя по голым плечам до крови? – спросила удрученная Рассказчица.

– Сказать ничего не скажу, – резко ответила тетя Джанет. – Просто положу тебя поперек коленей и хорошенько отшлепаю, мисс Сара. Вот и будет тебе настоящая епитимья.

Рассказчица аж покраснела от негодования: получить такую угрозу, когда тебе четырнадцать с половиной, да еще в присутствии мальчиков! Ох какой же жестокой умела быть тетя Джанет!

Уже наступили летние каникулы, дел в этот день не предвиделось, и мы скоро освободились и могли болтаться в саду. Однако Рассказчица не пошла с нами. Она уселась в самом темном и жарком углу кухни с отрезом старой хлопковой ткани в руках.

– Сегодня я не играю, – заявила она, – и ни одной истории не расскажу. Тетя Джанет не разрешает мне положить камни в обувь, но я подложила под спину чертополох, и он колется, стоит мне хоть немного отклониться назад. Я буду обметывать петли по всему этому лоскуту. Больше всего на свете ненавижу обметывать петли, так что вот мне и занятие на целый день.

– Какая польза от петель на старой тряпке? – осведомилась Фелисити.

– Никакой. Красота покаяния в том, что ты испытываешь неудобства. Не важно, чем ты занят, есть в этом польза или нет, тебе просто должно быть сильно неприятно. Ох, интересно, как там Сара…

– Мама днем сходит к ним, – сообщила Фелисити. – Она говорит, никому из нас даже близко нельзя подходить, пока не выяснится, корь это или нет.

– А я придумала тебе серьезную епитимью, – с энтузиазмом сообщила Сесили. – Не ходи сегодня на миссионерское собрание.

На Рассказчицу было жалко смотреть.

– Я и сама об этом подумала, но я просто не способна остаться дома, Сесили. Это больше, чем могут вынести моя плоть и кровь. Я должна услышать речь миссионера. Говорят, его однажды чуть не съели каннибалы. Только подумай, сколько у меня появится новых историй, когда я послушаю его! Нет, я должна пойти, но вот что я сделаю: надену свои школьные платье и шляпку. Это вполне сойдет за епитимью. Фелисити, будешь накрывать на стол, положи мне нож со сломанной ручкой, я его просто терпеть не могу. И еще я каждые два часа буду принимать порцию мексиканского чая[16]. Вкус у него кошмарный, но зато он хорошо чистит кровь, так что тетя Джанет не станет возражать.

Рассказчица сполна испила назначенную ей самой себе чашу раскаяния. Весь день она сидела на кухне и обметывала петли, довольствуясь хлебом, водой и мексиканским чаем.

Фелисити поступила довольно гнусно. Она рьяно взялась за дело и испекла маленькие пирожки с изюмом – на кухне, прямо перед носом Рассказчицы. Запах пирожков с изюмом – это искушение, которому поддастся и бывалый анахорет, а Рассказчица питала к ним особенную слабость. Фелисити съела два в присутствии Рассказчицы, а остальные отнесла нам в сад. Рассказчица через окно наблюдала наш разгульный пир, состоящий из пирожков с изюмом и вишен дяди Эдварда, однако продолжала обметывать петли. Она даже не взглянула на захватывающую часть романа с продолжением в новом номере журнала, который Дэн привез с почты, и не открыла письмо от отца. Пат пришел навестить ее, но даже самым соблазнительным мурлыканьем не смог привлечь внимание хозяйки: она отказала себе в удовольствии погладить котика.

Тете Джанет не удалось пойти к подножию холма днем и справиться о здоровье Сары, потому что нагрянули гости – Миллуорды из Маркдейла. Мистер Миллуорд был врачом, а миссис Миллуорд имела степень бакалавра искусств. Тетя Джанет из кожи вон лезла, чтобы произвести на них наилучшее впечатление, и перед вечерней трапезой нас всех отправили в свои комнаты переодеться. Рассказчица ускользнула домой, а когда вернулась, мы все потрясенно ахнули: она гладко зачесала волосы назад и заплела их в плотную корявую пухлую косу, а платье надела старое, линялое, с дырками на локтях и оборванными воланами, к тому же слишком короткое для нее.

– Сара Стэнли, ты что, внезапно выжила из ума? – вопросила тетя Джанет. – С чего это ты вдруг вырядилась в такую рвань? Разве не знаешь, что у меня гости?

– Да, поэтому я и оделась так, тетя Джанет. Хочу умертвить свою плоть…

– Я тебя саму умертвлю, если ты в эдаком виде явишься перед Миллуордами, девочка моя! Марш домой и оденься прилично – или будешь ужинать на кухне.

Рассказчица выбрала второй вариант. Она жутко расстроилась. Я искренне убежден, что для нее было бы настоящим блаженством сидеть в столовой в этом потрепанном платье, из которого она давно выросла, зная, что вид у нее максимально уродливый, и перед лицом критически настроенных Миллуордов есть только хлеб и пить воду.

На миссионерское собрание вечером Рассказчица надела школьные платье и шляпку, тогда как Фелисити и Сесили щеголяли в красивых муслиновых нарядах. К тому же она завязала волосы лентой грязно-бурого цвета, которая ужасно ей не шла.

На церковном крыльце мы первым делом повстречали миссис Рэй. Та сообщила нам, что у Сары обыкновенная простуда.

В тот вечер миссионер заполучил по меньшей мере семь довольных слушателей. Мы были счастливы, что у Сары не корь, а Рассказчица – та просто светилась.

– Ну вот видишь, вся твоя епитимья была ни к чему, – сказала Фелисити по дороге домой (мы шли тесной кучкой, потому что прослышали, будто рядом бродит Пег Боуэн).

– Ну не знаю. Мне намного лучше после наказания. Но завтра я все наверстаю, – энергично возразила Рассказчица. – И вообще, начну прямо сегодня. Как вернусь – загляну в кладовку, а перед сном прочитаю письмо от папы. Какой великолепный миссионер, а? История про каннибалов невероятная. Я старалась запомнить каждое слово, чтобы рассказывать в точности как он. Миссионеры очень благородные люди.

– Я бы хотел стать миссионером и чтобы у меня были такие приключения, – сказал Феликс.

– Это бы все ладно, если точно знать, что каннибалов остановят в самый ответственный момент, как у него получилось, – заметил Дэн. – А ну как нет?

– Ничто не остановит каннибалов от того, чтобы съесть Феликса, если они его поймают, – захихикала Фелисити. – Он такой толстый и аппетитный.

Готов спорить, в этот момент чувства Феликса решительно не походили на чувства истинного миссионера.

– Я теперь каждую неделю буду откладывать в свою миссионерскую коробку на два цента больше, чем раньше, – решила Сесили.

На два цента в неделю больше из яичных денег Сесили означало порядочную жертву, которая вдохновила нас всех. Мы все договорились увеличить недельный взнос где-то на цент. А Питер, у которого до сих пор вообще не было миссионерской коробки, твердо вознамерился завести таковую.

– Меня, кажись, все это миссионерское дело не так интересует, как вас, народ, – сказал он, – но, может, если я начну что-то вкладывать, так и заинтересуюсь. Вот только мне захочется знать, на что именно пошли мои деньги. Много отложить у меня не выйдет. Когда у тебя отец сбежал, а мать прачка, а ты сам зарабатываешь всего пятьдесят центов в неделю, то тебе особо нечего отдать всяким там язычникам. Но сделаю что получится. Тетя Джейн обожала миссионерство. А есть какие-нибудь методистские язычники? Мне, наверно, лучше отдать свою коробку им, а не пресвитерианским язычникам.

– Нет, это уж когда их обратили, они становятся чем-то конкретным, – разъяснила Фелисити. – А до того они просто язычники. Если хочешь, чтобы твои деньги получили методистские миссионеры, тогда отдай их методистскому пастору в Маркдейле. Думаю, пресвитериане обойдутся без них и сами как-нибудь разберутся со своими язычниками.

– Вы только понюхайте цветы миссис Сампсон, – проговорила Сесили, когда мы проходили мимо аккуратного палисадничка с белой оградой вблизи дороги. Ароматы над ним разливались слаще, чем у благовоний с арабских берегов. – Все розы у нее цветут, а эта клумба с бородатой гвоздикой просто прелесть при дневном свете.

– Бородатая гвоздика – ужасное название для цветка, – заметила Рассказчица. – Гвоздика – женского рода, а женщины никогда не бывают бородатыми. Они какими угодно могут быть, но только не бородатыми – и хорошо. Это для мужчин. О, посмотрите, как луна освещает дорогу между елками! Я бы хотела себе платье из лунного света со звездочками вместо пуговиц.

– Ничего не выйдет, – решительно отмела идею Фелисити. – Свет же прозрачный.

На чем вопрос платьев из лунного света, в общем-то, и был исчерпан.