– Мне ненавистна мысль о том, что я вырасту, – задумчиво сказала Рассказчица, – потому что тогда я не смогу ходить босиком и никто не увидит, какие у меня красивые ступни.

Залитая июльским солнцем, она сидела на кромке распахнутого окна на сеновале в амбаре дяди Роджера. Босые ноги, выглядывавшие из-под подола ситцевой юбки, действительно отличались красотой: узкие и пропорциональные, гладкие, как атлас, с выгнутым аркой подъемом, с изящнейшими пальчиками и розовыми, как ракушки, ноготками.

Мы все собрались на сеновале и слушали историю Рассказчицы

Фелисити и Сесили свернулись клубочком в углу, а мы, мальчишки, развалились на благоухающих, прогретых солнцем сенных ворохах. Утром мы навалили сено на чердак для дяди Роджера и полагали, что это дает нам право поблаженствовать на сладко пахнущих диванах. Сеновал – превосходное место, там как раз в меру теней и тихих невнятных звуков, чтобы придавать всему приятный налет таинственности. Ласточки влетали и вылетали из своих гнезд у нас над головами, и стоило лучу света проникнуть внутрь через щель, как воздух наполнялся золотой пылью. За пределами сеновала простирался обширный, залитый солнцем простор голубого неба и густого воздуха, по которому дрейфовали большие старинные корабли из пушистых облаков и невесомые верхушки кленов, сосен и елей.

Пат, разумеется, был с нами: бесшумно рыскал по углам или совершал безумные и бестолковые прыжки, пытаясь поймать ласточку. Кот на сеновале – прекрасный пример извечной сочетаемости некоторых вещей. Мы тогда знать не знали ни о какой сочетаемости, но безошибочно чувствовали, что Падди на сеновале – это Падди в нужном месте.

– Мне кажется, говорить о чем-то своем, что оно красивое, – это тщеславие, – заявила Фелисити.

– Я ни капельки не тщеславна, – совершенно искренне возразила Рассказчица. – Знать о своих достоинствах – это не тщеславие. Не знать о них – вот где глупость. Тщеславие, это когда ты ими кичишься. Я, например, совсем не красивая. Всех моих достоинств – волосы, глаза и ступни. И мне кажется ужасно досадным, что одно из них все время будет скрыто. Я всегда радуюсь теплу, потому что можно ходить босиком. Но когда вырасту, мне придется постоянно носить обувь. Это правда досадно.

– Однако сегодня вечером тебе придется надеть туфли и чулки – на представление волшебного фонаря, – с нотками злорадства в голосе сказала Фелисити.

– Не уверена. Все размышляю, не пойти ли босиком.

– О, ты что! Сара Стэнли, ты же это не всерьез? – воскликнула Фелисити, и ее голубые глаза наполнились ужасом.

Рассказчица подмигнула обращенной к нам с Феликсом стороной лица, но на стороне, обращенной к девочкам, не дрогнул ни мускул. Ах, как любила она время от времени вывести Фелисити из себя.

– Да что такого, пойду, если только решу. Почему бы и нет? Чем голые ступни, если они чистые, хуже голых ладоней и голого лица?

– О, ты не посмеешь! Это будет такой позор! – твердила Фелисити, впавшая в самое настоящее расстройство.

– Мы же ходили в школу босиком в июне, – из вредности спорила Рассказчица. – В чем разница: идти в школу босиком днем или идти в школу босиком вечером?

– Да огромная разница. Я просто не могу объяснить, но ведь все знают, что разница есть. Ты и сама знаешь. О, пожалуйста, не делай этого, Сара.

– Ну ладно, не буду, только ради тебя, – согласилась Рассказчица, которая, вообще-то, лучше бы умерла, чем отправилась босиком на «общественное мероприятие».

Все мы с нетерпением ждали представления с волшебным фонарем, которое давал сегодня вечером в здании школы заезжий лектор. Даже Феликс и я, изрядно насмотревшиеся на такое в Торонто, проявили интерес, а остальные так просто с ума сходили: в Карлайле никогда ничего подобного не показывали. Собиралась идти вся наша компания, включая Питера. Питер теперь везде ходил с нами. Он регулярно посещал церковь и воскресную школу, и его поведение там было столь безупречным, будто его взрастил Вер-де-Веров знатный род[12]. То было победное перо в шляпке Рассказчицы, предмет ее гордости, ибо заслуга направления Питера на путь истинный полностью приписывалась ей. Фелисити смирилась, хотя роковая заплата на лучших брюках Питера по-прежнему терзала ее. Она объявила, что теперь не получает ни малейшего удовольствия от пения, потому что Питер в этот момент встает и все видят проклятую заплату. Миссис Джеймс Кларк, чья «коробка» находилась прямо за нашей, пялилась на нее неотрывно, – по крайней мере, так утверждала Фелисити.

Зато чулки у Питера теперь всегда были заштопаны: тетя Оливия взяла на себя заботу о них, прослышав об уникальном изобретении Питера в его первый визит в церковь. Она также подарила Питеру Библию, которой он так гордился, что никогда не открывал, боясь заляпать.

– Думаю, я просто заверну ее и буду хранить в своем сундуке, – сказал он. – У меня дома есть старая Библия тети Джейн, можно ее использовать. Они ведь, верно, одинаковые, даже если та старая, да?

– О да, – уверила его Сесили. – Библия всегда одна и та же.

– А то я волновался, вдруг там чего-нибудь улучшили со времен тети Джейн, – с облегчением выдохнул Питер.

– По дороге идет Сара Рэй и плачет, – объявил Дэн, глядящий в дырку от сучка на противоположном конце сеновала.

– Сара Рэй чуть не все время плачет, – отмахнулась Сесили. – Уверена, что она за месяц выплакивает кварту[13] слез. Ну да, бывают такие минуты, когда нельзя удержаться от слез. Но лично я их скрываю. А Сара ревет прилюдно.

Слезоточивая Сара наконец присоединилась к нам, и выяснилось, что причина ее скорби заключается в том печальном факте, что мать запретила ей идти на вечернее представление с магическим фонарем. Мы все искренне посочувствовали ей.

– Но вчера она разрешила тебе пойти, – негодовала Рассказчица. – Почему сегодня-то передумала?

– Из-за кори в Маркдейле, – всхлипывала Сара. – Она говорит, в Маркдейле полно больных, а на представление точно придет кто-нибудь из Маркдейла. Поэтому мне нельзя. А я никогда не видела волшебного фонаря – я вообще никогда ничего не видела.

– Думаю, нет никакой опасности подхватить корь, – сказала Фелисити. – Если бы была, нас бы тоже не отпустили.

– А я бы не прочь подхватить корь, – с вызовом проговорила Сара. – Может, тогда стала бы для ма чуточку поважнее.

– Что, если Сесили пойдет к тебе и попробует убедить твою мать? – предложила Рассказчица. – Вдруг она послушает и разрешит. Сесили ей нравится. Ни Фелисити, ни меня она не любит, так что, если пойдем мы, будет только хуже.

– Ма в городе, они с па еще днем уехали и вернутся только завтра. Дома никого нет, кроме меня и Джуди Пино.

– Ну тогда, – сказала Рассказчица, – почему бы тебе просто не пойти на представление? Мать даже не узнает, если ты уговоришь Джуди держать язык за зубами.

– О, но это же нехорошо, – встряла Фелисити. – Нельзя подстрекать Сару к тому, чтобы она ослушалась мать.

Фелисити была в кои-то веки права. Поступать, как предлагала Рассказчица, нехорошо. И если бы возражала Сесили, то Рассказчица, вероятно, прислушалась бы к ней и закрыла тему. Однако Фелисити принадлежала к тем несчастным, чьи возражения против неправильных поступков служат лишь тому, что неправильнопоступающие заходят еще дальше по тропе греха.

Рассказчицу возмутило высокомерие в тоне Фелисити, и она изо всех сил продолжала искушать Сару. Мы все хранили молчание. Это, убеждали мы себя, личное дело Сары.

– Я почти решилась, – сказала Сара, – но мне не добыть свою нарядную одежду: она в гостевой комнате, а ма запирает туда дверь – боится, как бы кто не стащил фруктовый пирог. Мне совершенно нечего надеть, кроме школьного платья.

– Ну так оно у тебя новое и симпатичное, – сказала Рассказчица. – А мы еще и что-нибудь к нему добавим. Я дам свой кружевной воротничок, с ним и простое платье становится элегантным. А Сесили может одолжить свою вторую по красоте шляпку.

– Но у меня ни туфель, ни чулок. Они тоже заперты.

– Можешь взять мои, – вставила Фелисити, которая, по всей видимости, решила, что раз уж Сара Рэй определенно поддалась искушению, то пусть хотя бы прилично оденется перед своим грехопадением.

И Сара действительно поддалась. Когда вас склоняют к греху голосом Рассказчицы, устоять перед искушением очень трудно, даже если хочется. Так что вечером, когда мы направились к зданию школы, Сара Рэй, принаряженная с чужого плеча, шествовала среди нас.

– А что, если она в самом деле заразится корью? – прошептала Фелисити.

– Не думаю, что там будет кто-то из Маркдейла, ведь на следующей неделе лектор сам туда приедет. Они просто подождут своей очереди, – беззаботно отмахнулась Рассказчица.

Стоял прохладный росистый вечер, и мы шагали вниз по длинному склону красноватого холма в самом приподнятом настроении. Над долиной, поросшей буками и хвойными деревьями, разливалось послезакатное свечение – сливочно-желтоватое и еще такого цвета, который был не столько красным, сколько грезой о красном, а в нем, этом свечении, низко висел молодой месяц. В воздухе растекался сладкий аромат покосных лугов, где днем напитывались солнцем широкие полосы скошенного клевера. Вдоль оград розовел цветами шиповник, а обочины были усыпаны звездной россыпью лютиков.

Те из нас, чью совесть ничего не отягощало, наслаждались прогулкой до небольшого беленого здания школы в долине. Фелисити и Сесили были чисты перед всем миром. Рассказчица с гордо выпрямленной спиной выступала в своем красном шелковом платье – само воплощение пламени. Ее красивые ступни были упрятаны в бежевые парижские ботинки с пуговками, предмет тайной зависти всех школьниц Карлайла.

А вот Сара Рэй не ведала счастья. Она шла с таким грустным лицом, что Рассказчица не выдержала, ибо и сама не полностью была спокойна. Вероятно, ее немного мучила собственная совесть. Впрочем, признаться в этом – да ни за что!

– Так, Сара, – сказала она, – просто прими мой совет: если ты вообще идешь, то иди со всей решимостью. Забудь, что это плохо. Какой смысл в шалости, если ты портишь все веселье постоянными сожалениями о том, что поступила нехорошо. После покаешься, а сейчас незачем мешать одно и другое в кучу.

– Я не раскаиваюсь, – запротестовала Сара. – Просто боюсь, что ма узнает.

– А! – В интонации Рассказчицы явно проявлялось пренебрежение. Ибо она могла понять сожаление и раскаяние в содеянном, но страх перед другими людьми был ей абсолютно неведом. – Разве Джуди Пино не принесла торжественную клятву молчать?

– Принесла. А вдруг кто-то из тех, кто там будет, случайно упомянет меня при ма?

– Знаешь, если тебе так страшно, лучше не ходи. Еще не поздно передумать. Вот же как раз твои ворота, – вмешалась Сесили.

Но Сара не могла отказаться от грядущего удовольствия, поэтому пошла дальше – маленькое несчастное ходячее свидетельство того, что путь грешника всегда тернист, даже если упомянутый грешник всего лишь девица одиннадцати лет от роду.

Представление с волшебным фонарем оказалось великолепным: виды прекрасные, лектор остроумный. Всю обратную дорогу мы пересказывали друг другу его шуточки. Сара, которая не получила ни малейшего удовольствия от демонстрации фонаря, казалась более довольной жизнью теперь, когда все закончилось и мы возвращались по домам. Рассказчица, напротив, насупилась.

– Там были люди из Маркдейла, – призналась она мне вполголоса, – а Уильямсоны живут рядом с Коуэнами, у которых корь. Я ужасно жалею, что подзуживала Сару пойти, – только не говори об этом Фелисити. Если бы Саре Рэй хоть понравилось представление, я бы не тревожилась. Но ей не понравилось. Я заметила. Так что я сама поступила плохо и ее заставила поступить плохо – и ничего тут не попишешь.

Ночь стояла душистая и таинственная. Ветер напевал потустороннюю бесплотную мелодию в камышах родниковой лощины. Млечный Путь раскинул по темному звездному небу свои дымчатые мерцающие ленты.

– В Млечном Пути четыреста миллионов звезд, – промолвил Питер, который частенько изумлял нас познаниями, весьма неожиданными для юного батрака.

У Питера была цепкая память: если он что-то услышал или прочитал, то уже никогда этого не забывал. Те несколько книг, что достались ему от часто поминаемой тети Джейн, снабдили его ум разнообразнейшими сведениями, и мы с Феликсом порой сильно сомневались, в самом ли деле мы более образованные, чем Питер. Его астрономическая эрудиция так впечатлила Фелисити, что она отделилась от группы девочек и зашагала рядом с ним. До сих пор она воздерживалась от соседства с таким спутником, ибо Питер шел босиком. Для мальчишек-работников допускалось появляться в общественных местах босыми (но только не в церкви), это не считалось зазорным. Однако Фелисити ни за что не пошла бы рядом с необутым товарищем у всех на глазах. Просто сейчас стало темно, и никто не видел ног Питера.

– А я знаю историю про Млечный Путь, – радостно встрепенулась Рассказчица. – Прочитала в книге у тети Луизы, в городе, и выучила наизусть. Жили-были в раю два архангела, и звали их Зерах и Зуламиф…

– А что, у ангелов есть имена? Совсем как у людей? – перебил ее Питер.

– Да, конечно. У них должны быть имена. Иначе они бы все перепутались.

– А если я ангел – ежели мне когда доведется стать ангелом, – то меня все так же будут звать Питером?

– Нет. Там на небесах у тебя будет новое имя, – мягко ответила Сесили. – Так в Библии говорится.

– А, ну и хорошо. Питер – какое-то нелепое имя для ангела. А чем ангелы отличаются от архангелов?

– О, архангелы – это ангелы, которые пробыли ангелами так долго, что за это время стали лучше, и ярче, и прекраснее, чем недавние ангелы, – сказала Рассказчица, вероятно выдумавшая это объяснение прямо на ходу, лишь бы унять Питера.

– А сколько надо времени, чтобы ангел вырос до архангела? – не отставал Питер.

– Ну не знаю. Скорее всего, миллионы лет. Но и тогда, полагаю, не все ангелы дорастают. Многие, наверное, остаются обыкновенными ангелами.

– Я буду рада остаться обыкновенным ангелом, – скромно заметила Фелисити.

– Эй, слушайте, если вы все время станете перебивать и спорить, нам так и не расскажут историю, – сказал Феликс. – Заткнитесь уже все, пусть Рассказчица продолжает.

Мы заткнулись, и Рассказчица продолжила:

– Зерах и Зуламиф полюбили друг друга такой любовью, какой любят смертные, а это запрещено законом Всевышнего. И раз они нарушили закон Бога, их изгнали прочь от Него, в самые дальние пределы вселенной. Но если бы их изгнали вместе, то это бы не было наказанием, так что Зерах была изгнана к звезде на одном краю вселенной, а Зуламиф – к звезде на другом краю, и между ними зияла неизмеримая пропасть, которую не могла пересечь даже мысль. Лишь одно могло преодолеть эту пропасть – любовь. Зуламиф так сильно и преданно стремился к Зерах, что начал возводить мост из света от своей звезды, а Зерах, не ведая о том, но любя Зуламифа и тоскуя по нему, тоже начала возводить мост из света от своей звезды. Тысячу тысяч лет они строили мост из света и в конце концов встретились и кинулись друг другу в объятия. Их тяжкий труд, одиночество и страдания – все было позади и забыто, а возведенный ими мост перекинулся между двумя звездами изгнанников.

Но тут другие архангелы увидели, что произошло, и в страхе и гневе полетели к престолу Господа и воскликнули, обращаясь к Нему: «Взгляни, что сотворили эти мятежники! Они построили себе мост из света через всю вселенную, они ни во что не ставят Твой завет о разлучении. Протяни же длань Свою и разрушь их нечестивый труд».

Так они высказались – и небеса смолкли. А в этой тишине раздался голос Всевышнего. «Нет, – сказал Он, – все, что создано в Моей вселенной настоящей любовью, даже Всевышний не может разрушить. Мост останется навечно». Так он и стоит, – заключила Рассказчица, обратив лицо вверх, так что звездный свет лился прямо в ее большие глаза. – Этот мост – Млечный Путь.

– Какая чудесная история, – вздохнула Сара Рэй, временно убаюканная волшебством рассказа и позабывшая о своих тревогах.

Все остальные постепенно тоже спустились на землю, ибо, по нашим ощущениям, до этого момента мы пребывали в небесах среди ангельских сонмов. По молодости лет нам было трудно полностью оценить дивный смысл этой легенды, но мы чувствовали и ее красоту, и притягательность. С тех самых пор Млечный Путь был для нас не Питеровой ошеломляющей и подавляющей гирляндой солнц, а сияющим мостом, созданным любовью, по которому от звезды к звезде шествовали изгнанники-архангелы.

Нам пришлось проводить Сару Рэй до самых дверей, ибо она боялась, что если пойдет одна, то ее сцапает Пег Боуэн. Потом мы поднимались на холм: я с Рассказчицей, Питер и Фелисити – за нами, а Сесили, Дэн и Феликс шли впереди, держась за руки и распевая гимн. У Сесили был очень приятный голос, и я восхищенно слушал ее пение. Однако Рассказчица тяжко вздыхала.

– А вдруг Сара все-таки подхватит корь? – уныло спросила она.

– Всем надо однажды переболеть корью, – утешил ее я, – и чем раньше, тем лучше.