Доктора Лейлу Первани отец Герхард игнорировал, что её вполне устраивало: ей было любопытно видеть его за работой. Едва Бонневиль вышел, нунций снял с телефона трубку, торопливо покрутил ручку и быстро с кем-то переговорил, в ответ услыхав единственное слово: «Яволь!», произнесённое резким голосом.

Отец Герхард стремительно встал, достал из ящика стола небольшой пистолет, сунул его в карман своей сутаны—после чего, бросив на женщину оценивающий взгляд, покачал головой.

Он выскочил из кабинета и рванул по коридору, не удостоив вниманием администратора. Впрочем, та была к этому привычна, и с интересом стала наблюдать за мадемуазель Первани, которая не спеша вышла следом. Одетая стильно и дорого, она элегантно и абсолютно бесшумно ступала по каменному полу. Пройдя мимо и улыбнувшись, она пошла вверх по лестнице, оставив после себя едва уловимый запах—древесный, пряный, почти опьяняющий—и администратор пожалела, что не осмелилась спросить женщину, что это за парфюм.

Тем временем во дворе бойцы гвардии Магистериума, руководимые отцом Герхардом и сержантом, грузились в тюремный фургон, перекрашенный в цвета пустыни (что было совершенно излишне, поскольку за город он никогда не выезжал). «Брать их живыми. Вы поняли—живыми!»,—хриплым голосом рявкнул нунций, усаживаясь рядом с водителем. Хлопнула закрывшаяся на ходу дверь, и фургон выехал на улицу.

* * *

Лейла Первани негромко постучала в дверь Бонневиля и стала ждать. Наконец, его голос ответил: «Кто там?»

–Я хотела бы с вами поговорить.

–Подождите.

Изнутри послышалась возня. Через некоторое время дверь приоткрылась, и он выглянул наружу: хмурый, раскрасневшийся, в рубашке с закатанными рукавами.

–Можно мне войти?—спросила она.

Эта женщина обладала способностью распространять вокруг себя мягкость, негу и приятие. Сил сопротивляться у него не было. Он шагнул в сторону, и едва войдя, она тихо сочувственно ахнула, увидав деймона-ястреба, сидящую на спинке стула с неестественно свисшим сломанным крылом.

Её собственный деймон, змея песочного цвета с изумрудным рисунком, зашипел у неё в рукаве. Она протянула руку к стулу, и он переполз на сиденье, откуда, как она знала, он сможет почти беззвучно переговорить с ястребом.

–Вы тоже ранены?—спросила она Бонневиля.

–Да,—ответил он коротко,—я уже говорил.

Она поняла, что произошедшее, а особенно её интерес к этому, заставляет его чувствовать себя униженным.

–Можно мне сесть?—сказала она.

Он пожал плечами. Кроме кровати, садиться уже было некуда. Она присела на самый её край, а он подошёл к стене и осторожно сел на пол, прислонив спину; при этом его лицо исказила боль.

–Оливье, да? Я Лейла. Мне очень жаль, что с вашим деймоном это случилось. Такие вещи проходят сами собой, но вам обоим какое-то время будет больно. Меня заинтересовал ваш рассказ о том человеке, как его звать—Ионидес? Как вы с ним познакомились?

–Он за мной следил. В пустыне, возле каких-то развалин, я загнал его в угол и спросил, какого чёрта он тут делает. Он рассказал мне какую-то байку про сокровища. Но меня это не заинтересовало. Единственное, что мне нужно, это то, что та девушка у меня украла. Он какой-то проводник, переводчик—по крайней мере, им притворяется—но на самом деле он просто вор. Он обманул девушку, но меня ему не провести.

–Вы говорили, он на неё работает?

–Иначе она не забралась бы так далеко. Она потеряла деймона. И, полагаю, занята его поисками.

–А что она у вас украла?

–Алетиометр моего отца. Там замешан ещё один человек, Полстед. Мэтью или Малкольм, не знаю.

–А этот Ионидес—он тоже охотится за алетиометром?

–Не думаю. Он упустил массу возможностей им завладеть. Ему нужно сокровище, о котором он говорил. Где-то в пустыне, далеко на востоке. Чуть ли не в Кайтае.

–Тогда зачем он сопровождает девушку, хотя мог бы намного быстрее добраться туда один?

–Она ему необходима. Чтобы забрать сокровище, им нужно сделать что-то, что может только она.

–А что это за сокровище?

–Понятия не имею. Меня оно не интересует, я же сказал.

Она кивнула, сочувственно глядя на его раненого деймона. С детства привыкший не доверять людям, Бонневиль не нашёл в этом взгляде лицемерия, как ни всматривался.

–Знаете,—сказала она,—я тут на днях беседовала с Марселем Деламаром.

–Где?

–В Константинополе, во дворце патриарха.

Бонневиль знал, что Делмар был там с визитом. «Может, и не врёт»,—подумал он.

–Он говорил мне о вас,—продолжила она. –Сказал, что вы—лучший алетиометрист из всех, что ему известны. Он очень высоко вас оценивает.

–Может, раньше и оценивал. Но при этом держал меня за слугу. Делай то, делай это. Туда смотри, сюда не смотри… Я не намерен быть при нём прорицателем. У меня свои цели.

–Конечно. Но теперь вы вновь с Магистериумом?

–На моих собственных условиях. У них есть возможности, которые иначе были бы мне недоступны.

Лейла Первани вспомнила сцену в кабинете нунция. Если «на моих условиях» означало, что тебя могут, словно провинившегося школьника, отправить в свою комнату… Этот Бонневиль был практически изувечен гордыней—и к тому же унижен, обижен и зол. Она потянулась к своему деймону-змее, и тот, прошипев что-то на прощание ястребу, спрятался у неё в рукаве.

–Спасибо, Оливье. Очень вам признательна. Надеюсь, вскоре мы сможем поговорить ещё. Ваши знания уникальны, и мы могли бы многому друг у друга научиться. Ложитесь. Вашей спине требуется покой.

Она улыбнулась и встала. Бонневиль отвёл глаза.

* * *

В саду посольства Бразилии стоял послеполуденный зной, наполненный густым звоном насекомых.

–Вон она! На скамейке!—воскликнул Ионидес, едва они с Малькольмом вошли.

Сад был почти пуст: лишь пожилая пара кормила воробьёв из бумажного пакета, да на скамейке в той стороне, куда он указывал, спала в полупрозрачной тени какая-то молодая женщина.

–Но это же не Лира…—разочарованно сказал Малкольм.

Такая худая, с короткими растрёпанными тёмными волосами…

–Это она!—подтвердила Аста и бросилась к ней через лужайку.

Малкольм неуклюже поспешил следом со всей скоростью, на которую был способен. Он заметил изумление Ионидеса в момент, когда тот понял, что они с Астой могут разделяться, и последовавший за этим быстрый расчёт.

Аста уже вспрыгнула на спинку скамейки и мурлыкала рядом с Лириной головой. Увидев, как глубоко спит Лира, Малкольм попробовал встать на колено, чтобы поделикатнее её разбудить; но боль в бедре заставила его сдаться, и он вновь выпрямился. Он лежала так неподвижно, как могло бы лежать её мёртвое тело—и, вдобавок, без деймона… Никогда прежде Малкольм не видел её без Пантелеймона.

Сообразив, что если она, проснувшись, взглянет на разбудившего, солнце будет слепить ей глаза, он встал по-другому: так, чтобы оно вместо этого освещало его самого. Затем, опершись о спинку скамейки, тихо сказал:

–Лира! Ты меня слышишь? Лира, проснись!

Ионидес отошёл чуть в сторону и стал следить за окрестностями. Малкольм склонился ниже.

–Лира, проснись! Нужно отсюда уходить. Не пугайся. Вставай быстро, но не резко.

Никакой реакции. Она по-прежнему спала на жаре—хмурая, измождённая. Малкольм и представить не мог, что у неё может быть такой несчастный вид. Он нагнулся и положил руку ей на плечо: это было первое его к ней прикосновение.

–Лира…

Она вскрикнула, вывернулась из-под его руки и вскочила, подобная готовому к бегству дикому зверю.

–Мисс Сильвер!—спокойно позвал Ионидес.

Лира недоумённо повернулась к нему, затем вновь воззрилась на Малкольма.

–Всё в порядке, Лира, ты в безопасности,—сказал тот.

–Малкольм?

Он кивнул. Она перевела взгляд на Асту, сидевшую на скамейке рядом.

–Малкольм, это правда ты?

Её голос, с хрипотцой и чуть более низкий со сна, прозвучал слегка неестественно. Рука Малкольма всё ещё хранила ощущение её плеча—такого хрупкого! Ему хотелось сжать её в объятиях, но он знал, что ничего подобного никогда не случится. Он сделал над собой усилие и сказал:

–Да, это правда я. Спасибо мистеру Ионидесу: это он меня сюда привел. Пойдём с нами. Нужно переместиться в безопасное место.

–Но как ты… Откуда ты…

–Ты нашла Пана? Он где-то поблизости?

–Нет—ой, мой рюкзак… Я должна его взять.

Она подхватила лежавший на траве за скамейкой рюкзак и перекинула его через плечо.

–Тот отель… В нём была полиция, или вроде того.

–Там что-то осталось?

–Всё, что мне нужно, я взяла. Что ты тут делаешь? Как ты здесь оказался?

Она едва проснулась и выглядела измученной; её пошатывало; она моргала на ярком солнце, силясь открыть глаза как следует. На ней была цветастая юбка, не самая чистая; а эта причёска—с ней она выглядела почти незнакомкой—и ещё что-то с рукой…

–Покажи мне руку,—сказал Малкольм.

Она протянула дрожащую руку, и он взял её ладонь в свою. На коже темнела обширная гематома, а средний и указательный пальцы были неестественно вывернуты.

–Это перелом.

Лира кивнула.

–Мистер Малкольм, вы слышите?—вмешался Ионидес.

Малкольм вслушался, и Лира тоже. В нескольких улицах от них выла сирена.

–Они приближаются,—сказал Ионидес.

–Юноша,—выдохнула Лира. –Алетиометрист.

–Он был здесь?—спросил Малкольм.

Лира кивнула.

–Мне пришлось с ним драться. Я поранила его деймона. Он, наверное…

–Уходим. Сейчас же,—сказал Ионидес.

–Здесь есть другие ворота?—спросил его Малкольм.

–Вон в той стороне, но они обычно закрыты.

–Идём. Лира, ты бежать можешь?

–А ты?—спросила она. –Ты же хромаешь…

–Нужно торопиться.

Они поспешили за Ионидесом: по посыпанной гравием дорожке, затем налево, в обход здания. Время от времени тому приходилось останавливаться и ждать, пока они его догонят.

–У вас есть план?—спросил он у Малкольма.

–Даже два. Тут всё ещё посольство?

–Нет.

–Тогда один. Где те ворота?

–Сюда…

Воющая сирена быстро приближалась. Вскоре с другой стороны зазвучала ещё одна.

Пока они изо всех сил спешили к воротам, солнечный свет вдруг замерцал, словно бы наверху мелькали чёрные тени. Малкольм на миг подумал, что это сверкающее кольцо, его личная Аврора—но нет: едва лишь первый фургон, треща натужно работающим двухтактным двигателем, миновал ворота, звуки сирены резко усилились, мерцание прервалось, и сад вновь залило яркое солнце.

–Что-то происходит,—воскликнула Лира, озираясь. –Что-то ещё…

Они всё ещё были на тропинке: до группы деревьев, в тени которых располагались вторые ворота, им оставалось ярдов сто. Фургон, закамуфлированный под пустыню, резко затормозил, разбрасывая по сторонам гравий. Сирена на нём продолжала выть, а позади показался из-за деревьев другой, уже с надписью «Полиция».

Малкольм склонился к Асте и прошептал: «Что бы ни случилось, чего бы это ни стоило, будь с ней».

Он и Ионидес, каждый со своей стороны, придвинулись к Лире. Переложив трость в левую руку, правую Малкольм сунул в карман и вынул небольшой пистолет. Лира достала из рюкзака боевую палку, а у Ионидеса, как оказалось, был нож.

Сирены, одна впереди, другая сзади, по-прежнему завывали, заставляя воздух в саду звенеть и вибрировать так, что это граничило с галлюцинацией. Из задней двери первого фургона посыпались вооружённые люди. Они подбегали и выстраивались в шеренгу, беря каждого из троицы на прицел—и тут над ними вновь замелькали тени: это выглядело так, словно их обмундирование обрызгивают холодной водой.

Несколько солдат, подняв головы, запнулись и стали отступать; один упал. Ещё двое развернулись и обратились в бегство.

Сидевший в первом фургоне начальник отдал приказ водителю, и сирена смолкла. Мгновение спустя смолкла вторая, и тогда все услышали что-то ещё: звуки бьющих по воздуху огромных, размером с лопасти ветряной мельницы, крыльев.

Малкольм не отрывал глаз от солдат, просчитывая: первым—сержанта; и сразу прикрыть собой Лиру; затем—того верзилу; но эти тени… казалось, мерцает само его зрение; и если это не скотома, то воздействие на его сознание было таким же: свежий взгляд, откровение, открытие окон, в которые мир видится по-другому…

Ночная битва высоко в небе над пустыней… Неужто те существа теперь появились здесь? Он поднял глаза, но солнце слишком слепило взгляд.

Ионидес вскрикнул, и Малкольм с Лирой, повернувшись, увидели, как трое солдат, руководимые одетым в сутану мужчиной с серым лицом, валят его на землю.

Прежде чем они успели прийти на помощь, один из солдат, набравшись храбрости, стал стрелять с небо—и немедленно спикировавшее оттуда громадное существо унесло его, вопящего, к верхушкам деревьев, чтобы оттуда сбросить. Крики прервал лишь удар тела о землю.

Лира спрятала лицо у Малкольма на груди.

В небе проносятся всё новые тени… родной, до боли знакомый голос зовёт Лиру по имени… она кричит во всё горло: «Пан! Ах, Пан! Я здесь! Сюда!»—и, задрав голову, прикрывая ладонью глаза, изо всех сил вглядывается в стремительное мелькание теней на фоне слепящего солнца…

Гром выстрелов, крики людей, раздающийся с неба оглушительный рёв…

Ионидесу тем временем смогли надеть наручники, но он продолжал бороться, пока один из солдат не оглушил его сзади дубинкой. Малкольм обрушил на солдата трость и рассёк ему череп; тот упал, вновь вскочил и, безумный, бросился наутёк—но двое других схватили Ионидеса и поволокли к фургону. Лира тянула Малкольма за руку и, подняв к небу лицо, кричала что-то, чего он не мог разобрать. Он освободил руку, чтобы дотянуться до Ионидеса и попытаться вырвать его у солдат—но прежде, чем успел это сделать, кто-то, чья мощь превосходила любую, с какой Малкольму приходилось сталкиваться, обнял его за плечи, оторвал от земли и, хлопая огромными крыльями, стал поднимать всё выше и выше—над садом, над крышами, над всем городом. Лира закричала: «Малкольм! Малкольм!»,—но она была там, внизу, на земле; а Аста—Аста с ней рядом: он же наказывал ей не оставлять Лиру, что бы ни произошло.

В этом сокрушительном вихре чувств и эмоций: боли, шока, страха за Асту и Лиру, Малкольм обнаружил, что всё ещё в состоянии ясно мыслить; и мысли его были о том, что существа, унесшие его в небо—как бы они себя ни называли, как бы ни называли их поэты—были созданиями того же рода, что фея Темзы и древний великан из речного русла; что раньше он уже имел с ними дело, и что в итоге он выжил, и Лира тоже.