Малкольм сидел в полупрозрачной пятнистой тени, отбрасываемой апельсиновым деревом, и читал документы в папке под названием «Ташбулак C/108/OS91», изредка поглядывая на лежащий рядом на столике плоский камень—который по-прежнему ничего ему не говорил.

Он уже получил необходимую медицинскую помощь, поел и чувствовал себя намного лучше. Дерево росло в саду виллы в северном пригороде Алеппо, принадлежавшей местному торговцу алмазами и арендуемой британским консульством. Туда обычно селили вновь прибывших сотрудников или приезжих, пока те не подыщут себе другое жильё. Газарян отвёз туда Малкольма и договорился с сотрудниками консульства; после обеда его должен навестить экономический атташе, который, несомненно, захочет получить ответы на ряд вопросов.

Итак, Малкольм полулежал в длинном кресле под апельсиновым деревом, наслаждаясь тихим шелестом его листьев и золотистым солнечным светом, играющим на страницах папки, и размышлял, что бы ему сказать атташе. Отчасти проблема была в том, что миссия, с которой Оукли-стрит его сюда направила, была не столько экономической, сколько философской; дипломатическая же служба до сих пор не потрудилась ввести должность атташе по философии, так что Малкольму предстоит постараться изо всех сил.

Он пытался делать черновые замётки, но бумага в папке, как назло, оказалась глянцевой: карандаш скользил по ней, почти не оставляя следов. Он ощущал себя на удивление спокойным, пассивным, почти безразличным. Ему уже очень давно не случалось просто сидеть на месте, бездействуя; видимо, чтобы тебя не терзало при этом беспокойство, нужен особый дар… или, возможно, дело было в накатившем на него ощущении необъятной широты мира; в том, что его ум безо всякого принуждения занимала игра солнечных пятен на кресле, окружающий сад, доносящиеся издалека звуки транспорта… Впрочем, отчасти это, конечно же, объяснялось воздействием данных ему врачом лекарств.

Малкольм бросил папку на стоявший рядом столик розового дерева и в очередной раз взял в руки камень. Он был овальной формы, слегка вытянутый, длиною с его ладонь и толщиной с кончик мизинца. Поверхность тусклого зеленовато-чёрного цвета, не глянцевая, но гладкая, словно от долгого использования, при котором края стерлись больше, чем середина. Она была очень твердой: Малкольм проверил это карманным ножом, не оставившим на ней никакого следа. На вес камень ощущался немного тяжелее, чем на вид.

Поскольку одна из его сторон была более ровной, матовой и приятной на ощупь, Малкольму пришло в голову попробовать карандаш на ней. Результат превзошёл все ожидания; он уже забыл, какое это удовольствие - вести линию остро заточенным карандашом по поверхности, которая и сопротивляется, и в то же время не препятствует. Он вспомнил человека, который первым ему на это указал: это был учитель рисования в начальной школе, мистер Палмер, который продемонстрировал, насколько приятнее рисовать острым карандашом на слегка шероховатой бумаге, чем тупым на глянцевой. «Это требуется осязать»,—сказал он.—Тренируй не только мозги, но и пальцы».

Так что во всём, что касалось осязания, Малкольм чувствовал себя как дома; и едва он провёл по камню кончиком карандаша (заточенного всего несколько минут назад), сразу же удовлетворённо вздохнул, узнав правильное сочетание инструмента и материала. Но зачем Гленис Годвин прислала ему этот камень? Газарян ничего об этом не знал. Малкольм начертил дугу; затем, поддавшись непонятному импульсу, добавил вдоль неё зигзагообразные отметки, сделав похожей на иногда мерцающую в его глазах скотому—его личное северное сияние, сверкающее кольцо.

Закончив с этим, он приписал внизу своё имя—после чего испытал одно из самых сильных в жизни потрясений.

Сверкающее кольцо плавно растаяло, словно впитавшись в поверхность камня. Следом, тем же манером, растаяло его имя, и на поверхности появились слова, написанные знакомым почерком:

Полстед? Это ты? ГГ

Гленис Годвин… Как это возможно? Он проморгался и потряс головой, словно пытаясь сбросить сон; но вот они, эти слова, и именно так она писала свои инициалы.

Шеф?—написал он.

Да. Где ты?

Алеппо, вилла Эдесса. Где находится Оукли-стрит?

Оукли-стрит находится в Хемпел-Хемстеде.

Такой ответ вынудил Малкольма сделать паузу.

Это так романтично,—написал он наконец.

Ответ пришел немедленно: Произнесено заклятие.

И теперь владыка слов твоих—Кристабель,—ответил Малкольм.

Отлично. Расскажи мне о действиях Магистериума.

Малкольм изложил всё, что выяснил, включая увиденное сегодня в «Тюрингия Поташ». На это ушло некоторое время, и по мере того, как он писал, написанное несколькими предложениями ранее растворялось в камне, освобождая место. В конце он спросил:

Что это вообще за камень? Это сможет прочесть кто-то ещё?

Нет, они связываются только друг с другом Это магнетитовый резонатор. Их два; у меня такой же. Что, чёрт возьми, ты делаешь в Алеппо? Почему не выполняешь приказ?

Лечусь после ранения в бедро. Скоро поеду дальше на восток.

–Мистер Полстед, сэр, к вам пришёл посетитель.

Это был приставленный к вилле слуга, обутый в кожаные тапки и потому подошедший по каменным плитам неслышно.

–Кто он такой, Али?

–Он не назвался, сэр. Выглядит не слишком прилично. Если хотите, я постою рядом, пока вы будете с ним говорить.

–Спасибо. Стоять рядом не нужно. Если потребуется, я вас позову.

–Да, сэр.

Слуга удалился. Написав: «Ко мне пришли, подробности позже», Малкольм положил камень на лежащие рядом бумаги лицом вниз. Затем, подумав, прикрыл его сверху другими бумагами и поднял глаза в ожидании визитёра.

Али провёл гостя в сад и ушёл, не сказав ни слова.

–Меня зовут Абдель Ионидес,—представился тот. –Я драгоман: гид, порученец, переводчик и проводник. А вы, надеюсь, мистер Полстед?

–Доброе утро. Я Малкольм Полстед. Пожалуйста, садитесь. Чем я могу вам помочь?

Малкольм указал ему на второе кресло. Тот сдвинул его чуть поглубже в тень и сел.

Этот Ионидес выглядел интригующе: одежда на нём была рваная и поношенная, почти нищенская, но держался он уверенно и непринуждённо, а его лицо, испещрённое шрамами, выдавало тонкий и быстрый ум.

–Я услышал вашу фамилию,—начал он,—от юноши, который был полон решимости вас убить. Но дальше начинаются странности, потому что он говорил о мистере Мэтью Полстеде. А из другого источника я узнал, что вас зовут мистер Малкольм Полстед, и вы сейчас сами назвались Малкольмом. Какое из этих имён правильное, сэр? Или же есть ещё один английский джентльмен с подобным именем?

–Малкольм правильное. Юноша, о котором вы говорите—должно быть, Оливье Бонневиль?

–Верно, сэр.

–Где он сейчас, не знаете?

–Нет. В последний раз я видел его возле одного мёртвого города к западу от Алеппо.

–Который называется Аль-Хан-аль-Азрак?

–В том числе, хотя используются и другие названия. У нас там состоялся недолгий разговор, в ходе которого я узнал ваше имя—как выяснилось, неверное—и убедил его не убивать человека, которого я сопровождал в Алеппо. Может, он всё ещё в пустыне, а может, уже прибыл сюда; не знаю.

–Как вы выяснили, где меня искать?

–Это не так уж трудно.

–Зачем ему было убивать человека, которого вы сопровождали?

–Чтобы завладеть имевшейся у него вещью. Это заносчивый юноша, переполняемый жаждой мести, которую он называет правосудием.

–Да, охотно верю. И вы пришли сюда лишь затем, чтобы меня о нём предупредить?

–Не только, мистер Полстед. Я также хочу расспросить вас об одной проблеме. Она касается поля Русакова и связанных с ним частиц. Пыли, естественно.

Аста открыла глаза. Согретая солнцем, она лежала на каменной плите и, казалось, крепко спала, но теперь её золотисто-рыжую шерсть словно бы вздыбил антарный заряд. Деймон-геккон Ионидеса тут же отреагировал, сбежав с его плеча вниз по руке и спрыгнув с ладони на стол. Аста вскочила на ноги, и они осторожно соприкоснулись носами. Малкольм сказал:

–Почему вы решили, что я могу вам что-то об этом сказать? Это физика, а моя специальность—история.

–Насколько я знаю, вы были причастны к передаче некоторых документов и материалов, касающихся открытия Русакова.

Малкольм невольно улыбнулся.

–Причастен к передаче? Ну да, можно сказать. Вообще-то, я их украл, и было это давным-давно. Моя профессиональная деятельность никогда не была связана этой областью. А вы с ней как связаны?

–Десять лет назад, будучи профессором математики в университете Александрии, я принимал непосредственное участие в изучении поля Русакова. Мы с коллегами сделали несколько открытий. Когда об этом узнали власти, нам было запрещено продолжать исследования по этой теме. Мы не подчинились, и тогда институт, которым я руководил, закрыли. Мои противники в университетской администрации на сфабрикованном, абсолютно ложном основании раздули скандал, лишивший меня какой-либо возможности продолжать академическую карьеру. С тех пор я веду жизнь драгомана: сопровождаю своих клиентов, перевожу, улаживаю для них дела. Временами я нищий, иногда—вор. Судьба отводит нам ту или иную роль, и нужно играть её как можно лучше.

–Расскажите о ваших исследованиях поля Русакова.

–В последние десять лет это были лишь мысленные эксперименты. В Александрии же я изучал распределение напряжённости этого поля. Все мы знаем, что гравитационное и антаромагнитное поле меняются в зависимости от расстояния. Но это поле, поле Русакова, похоже, не зависит от расстояния. Есть некоторое минимальное значение его напряжённости, которое остаётся неизменным вне зависимости от того, как далеко от его источника…

–Источника? А что, собственно, служит его источником?

–Вот здесь-то и начались опасности и запреты. Поле Русакова тесно связано с человеческим сознанием. Когда оно изменяется, это происходит не из-за расстояния, а из-за внимания человека-наблюдателя. Уравнения довольно сложны, но из них следует, что поле Русакова пронизывает всё пространство Вселенной. То есть, сознание присутствует повсюду. Не везде в равной степени, но это то, что трудно определить по-другому. И именно эти выводы категорически не устроили власти.

–Ещё бы. А если конкретнее, какие именно власти?

–И гражданские, и религиозные, и университетские. Только полиции не было никакого дела. Философия, экспериментальная теология? К чему им всё это; их дело—ловить воров и убийц.

–Ладно. Перейдём теперь к розам. И воображению.

Было видно, что для этого учёного в нищенских лохмотьях пересказ своей истории—удовольствие сродни тому, что получает актёр, выступая перед отзывчивой публикой. Аста и деймон-геккон сидели друг против друга на столике и слушали, а Малкольм задумался: интересно, как сейчас ведёт себя Пыль в этом саду? Наверное, окутала их всех, кружась в вихрях обоюдного понимания и надежд.

–Ташбулак,—сказал он. –Карамакан. Строго охраняемое красное здание.

–Вам о нём известно… Вы там бывали?

–Нет. Но именно туда сейчас направляюсь. Расскажите о розах и воображении.

–Масло, добываемое из этих особых роз—вы в курсе, что оно способно раскрыть?

–Да, в курсе.

–Вы слышали про «Тюрингия Поташ»?

–Похоже, они со всем этим связаны, но как именно, я не слишком хорошо представляю.

–Они уже два года пытаются синтезировать это масло.

–Ага,—сказал Малкольм.—Вот в чём дело…

–Они задействовали все свои ресурсы: фармацевтические лаборатории, знания, опыт, потратили прорву денег—но ничего не выходит. Оно не даёт им этого сделать. В натуральном масле обнаружилась молекула, которая проявляла себя по-разному в зависимости от применявшегося метода анализа. Используешь некий метод; он даёт ясный результат. Казалось бы, бери и синтезируй! Воссоздаёшь молекулу в точности—и без толку: получаешь обычное розовое масло. Тогда пробуешь другой метод: он даёт другой результат; синтезируешь—снова впустую. Пробуешь третий—то же самое. Словно бы оно знает, что они хотят сделать, и играет с ними в игру.

–Словно бы… Секундочку. В смысле—как фотон, который словно бы знает, через какую щель дифракционной решётки ему пройти?

–Да. Именно так. Какой путь ни пробуй в каждом конкретном случае, он будет ложным. При том, что верный путь должен быть: масло-то существует. Но воссоздать его не получится никогда. В своё время я пришёл к тому же результату, исследуя проблему теоретически. Я мог бы сэкономить для TP время, но рад был наблюдать, как они растрачивают свои ресурсы.

–Но как вы об этом узнали? Разве возможно, находясь вне академической науки, следить за…

–Я знаю весьма многое и весьма многих. Давайте теперь перейдём к воображению.

–Давайте.

–Завтра президент Высшего совета Магистериума намерен выступить в Константинополе с большой речью. Вот её текст.

Он полез в внутренний карман потрёпанной льняной куртки и извлёк сложенную вчетверо пачку из нескольких плотно запечатанных страниц.

Малкольм, озадаченный больше, чем когда бы то ни было за последние несколько месяцев, взял их в руки и, развернув, прочёл заголовок:

Sur L’Imagination

Doctrine fausse, séduisante et dangereuse

Воображение:

ложная доктрина, соблазнительная и опасная

–Теперь он воюет с воображением?—спросил он.

–И впервые делает это в открытую. В открытую, безоговорочно, яростно. Безумец.

–Как вы это получили?

–Был причастен к передаче.

–То есть, украли.

–Естественно.

–Могу я оставить его у себя, чтобы прочесть?

–Да, забирайте. Перейдя в ваши руки, он поставит в опасность вас, сняв её отчасти с меня. А теперь я скажу ещё одну вещь, ради которой, собственно, и рассказал вам всё предыдущее—иначе вы не услышали бы её так ясно, как она заслуживает. Кажется, вы знакомы с моим нанимателем.

–Да? Кто же ваш наниматель?

–Я сопровождал её сюда из Селевкии. Её зовут мисс Лира Силвертонг.

Каждый из нервов Малкольм затрепетал, но ни одна из его мышц не дрогнула.

–Где она сейчас?—спросил он, сохраняя спокойно-учтивый тон.

–В гостинице «Де Лас Пальмас» на Заккум-стрит. Могу вас туда проводить, это займёт минут двадцать.

* * *

В реальности им потребовалось тридцать, поскольку Малкольм не мог шагать быстрее, чем позволяла нога.

Ионидес был весь внимание и в какой-то момент исчез на пару минут в недрах рынка, вернувшись с тростью для Малкольма. Деньги он брать отказался.

Гостиницу «Де лас Пальмас» они застали в состоянии растерянности и паники. Администратор, женщина средних лет, явно понятия не имела, что произошло и почему, а её деймон-терьер заливался лаем. Некоторые из высыпавших из номеров гостей были полураздеты: видимо, случившееся застигло их за послеполуденным сном или иным занятием, не требующим особой одежды. Они пребывали в разном настроении—злые, испуганные, смущенные, обиженные, шокированные—и стремились угодить каждому, кто имел над ними хоть какую-то власть, ожидая при этом извинений от каждого, кто таковой не имел.

Столпившись у стойки, они кричали, умоляли, объясняли, извинялись, обвиняли и рыдали. Малкольм с Ионидесом наблюдали за этим, стоя в дверях, и едва появился кто-то, напоминавший консьержа, Малкольм остановил его твердой рукой.

–Из-за чего всё это?

–Полицейский рейд, сэр. Не обращайте внимания. Всё уже закончилось. Всё в порядке, нет причин беспокоиться…

Он встал на стул и похлопал в ладоши, чтобы привлечь внимание.

–Messieurs—Dames! S’il vous plaît! Дамы и господа, приношу вам свои извинения! Пожалуйста, послушайте! Чрезвычайная ситуация закончилась! Пожалуйста, вернитесь в свои номера и спокойно занимайтесь делами! Причин для беспокойства нет! Не волнуйтесь—полиция уже ушла…

Он продолжал говорить. Его била нервная дрожь, он вспотел и всё время пытался пригладить волосы, которые и без этого, будучи влажными, прилипли ко лбу. Малкольм с Ионидесом, переглянувшись, кивнули друг другу.

Ионидес протиснулся к стойке мимо толстяка с усиками, яростно протестовавшего на французском из-за своего багажа, тыча указательным пальцем в стол. Администраторша недоуменно и испуганно раскинула руки, но Ионидес склонился к ней и тихо заговорил по-гречески.

Малкольм тем временем повернулся к консьержу, который силился слезть со стула, и подал ему руку.

–Мерси, месье… спасибо… да-да, леди и джентльмены, всё в порядке, всё хорошо… Месье?

В руке у Малкольма была пятидолларовая банкнота, мгновенно переместившаяся консьержу в карман.

–К вашим услугам, сэр. Чем могу помочь?

–Вы упомянули полицию. Они искали кого-то конкретно?

–Не знаю, сэр. Они же не объясняют… Возможно, это была не полиция. Мне нужно было их как-то назвать, а слово «полиция» люди знают—ну, вы понимаете…

–У вас остановилась одинокая молодая англичанка. Когда пришла полиция, она была здесь?

–Не думаю, сэр. Сейчас разгар дня: видимо, она где-то в другом месте. Они ушли, никого не забрав. Позвольте, я спрошу у мадам Галатас…

Он повернулся к администраторше, но Ионидес уже отходил от стойки, качая головой.

–Её не было.

–Где вы её видели в последний раз? Тут?

–В саду посольства Бразилии. Это недалёко. Можете идти?

* * *

Держа на раках раненого деймона, Оливье Бонневиль подошёл к зданию неподалёку от посольства и открыл парадную дверь. Переполненный болью и горечью, он пылал изнутри скрытой яростью.

Молодую женщину, сидевшую за столом в прихожей, он, как и прежде, проигнорировал. Она наблюдала, как он заходит, как, сутулясь, направляется к лестнице, как ставит ногу на первую ступеньку, затем произнесла: «Эй!».

–Что вам нужно?—спросил он.

–Он хочет тебя видеть,—сказала она, указав большим пальцем себе за плечо. –Немедленно.

–Я занят.

–У тебя проблемы. Они важнее.

Он развернулся и вперил в неё злой взгляд. С этого ракурса она, несомненно, заметит и царапины на его лице, и грязь на одежде, и порванные на колене брюки. Симпатий к нему она не питала: парень был бандитом, избалованным мальчишкой, и если кто-то решил преподать ему урок, то давно пора.

–Что ему нужно?—спросил он.

–Ничего, до чего мне было бы дело—произнесла она с холодно-враждебным лицом. Она знала в точности, почему он игнорировал её раньше: из-за её внешности; она не была красавицей. Той блондинке из консульского отдела он уделил заметно больше внимания.

Он пожал плечами, поморщившись от боли, и тут она заметила сломанное крыло деймона, безжизненно лежавшего у него в руках с потускневшими глазами. Она была настолько потрясена, что на мгновение ощутила жалость, но он прошел мимо, и момент был упущен. Она слышала, как он постучал, и раздавшийся в ответ резкий мужской голос. Юноша нехотя открыл дверь и вошёл, после чего, не услышав ничего больше, она вернулась к своему журналу.

Бонневиль взглянул на человека за столом с вызовом (по крайней мере, так ему самому казалось). Это был нунций Магистериума, отец Герхардт, и с ним в комнате была женщина: лет сорока; кажется, персиянка, но в западной одежде; с массивной золотой цепью на шее и тёмными большими глазами, подобных которым он ни у кого ни разу не видел—разве что у известных всему миру красавиц. И хотя она, без сомнения, была так же красива, но, насколько было известно Бонневилю, среди них не числилась. Он, во всяком случае, её раньше не видел, и присутствие этой женщины заставило его чувствовать себя ещё несчастнее, чем до этого.

–Где ты был?—спросил его нунций, худощавый мужчина с угрюмым лицом.

Женщина смотрела на Бонневиля с неподдельным любопытством. Избегая её взгляда, он коротко сказал:

–Я нашёл девушку.

–И? Что произошло дальше?

–Она… Думаю, она повредилась рассудком.

–Я спросил: что произошло!

–Мы подрались.

Бонневиль давно не ощущал себя так неловко. Бросив мимолётный взгляд, он даже заметил на губах женщины улыбку. Он опустил глаза и уставился в ковёр.

–И каков результат? Встань прямо!

Боль в почке, куда пнула Бонневиля эта сука, была едва выносима. Он попытался выпрямиться—медленно, глубоко вздохнув. Обмякшая деймон-ястреб по-прежнему лежала у него в руках.

–Что с ней случилось?—спросила женщина, указав на деймона. Голос её был мягким, тон—обеспокоенным. А улыбка, пожалуй, была выражением сочувствия. С каждой секундой Бонневилю становилось все хуже.

–Девушка её ранила,—угрюмо ответил он.

–Где это произошло?—рявкнул отец Герхард. –Ну же, скорей!

–В саду посольства Бразилии.

Удивлённо подняв брови, женщина взглянула на нунция.

–По сути, там общедоступный парк,—объяснил он и вновь обратился к Бонневилю:

–Она ещё там?

–Нет, наверное.

–Отвечай, мальчишка!

–Я же сказал: наверное, нет,—огрызнулся Бонневиль. –Но я её тоже ранил. Она не могла далеко уйти. И я могу подсказать вам ещё кое-что.

–Ну!

–Есть человек, который её сопровождает. Его зовут Абдель Ионидес. Я видел его после того, как я… После того, как она на меня напала. Но он не проводник. Слишком много знает—о розах и прочем. Вам нужно его арестовать, он очень многое может рассказать—о ней, о том, куда она направляется—обо всём.

–Абдель Ионидес?—переспросил нунций, потянувшись за ручкой. –Опиши его.

Бонневиль описал, насколько мог подробно. Нунций всё записал. Затем заговорила женщина:

–Та девушка—её деймон был при ней?

Смотреть в лицо такой красавице Бонневилю было непросто.

–Кто эта женщина?—спросил он нунция.

–Кое-кто поважнее тебя. Иди, приведи себя в порядок и жди в своей комнате.

–Доктор Лейла Первани,—представилась она, взглянув на Бонневиля.

–Оливье Бонневиль,—ответил он ей, кивнув. –И нет, её деймона с ней не было.

Отцу Герхарду он сказал:

–Что вы намерены делать?

–Разыщу их обоих и сделаю то, чего не смог ты. А теперь прочь с глаз.

Бонневиль медленно, сквозь боль поднимался по лестнице под насмешливым взглядом администраторши и думал, что ему не следовало нападать на Лиру в одиночку. Одно лишь ужасное мгновение, когда эта девка пнула его в почки, полностью лишило его сил. Но это было ничто в сравнении с пережитым им в тот момент, когда чужая рука вывернула крыло его деймона: она словно бы, проникнув к нему в грудь, сломала ребро. Чтобы девушка была на такое способна! И теперь он наверняка до предела унижен в глазах женщины, о существовании которой ещё пять минут назад не подозревал… Этого больше никогда не повторится!