Когда Лира, укрытая овечьей шкурой, проснулась, солнце ещё не взошло, и не все звёзды ещё растворились в утреннем небе. Воздух был очень холодным. Она увидела фигуру спящего Ионидеса, верблюдов, дремавших, подобрав ноги, и очертания развалин Мадинат-аль-Камара, неподвижно застывшие на фоне горизонта.

Ничего, кроме как продолжать лежать в полудрёме, прижимая к груди приснившегося ей Пана, Лире не хотелось; но были интимные вещи, которыми она желала заняться до пробуждения Ионидеса.

Холод пронизывал насквозь, больная рука немилосердно пульсировала, но Лира ощутила себя чистой, спокойной и свободной от всего лишнего. А главное—она знала теперь тайну красного здания. Вновь закутавшись в шкуру, она принялась следить, как небо постепенно охватывает рассвет.

В этой пустыне не пели птицы; единственными доносившимися до неё звуками были тихое дыхание Ионидеса да приглушённое сопение одного из верблюдов. Воздух был неподвижен: отсутствовал даже шорох перекатывающихся песчинок.

Она мысленно вернулась к тому, что произошло при свете Луны на форуме, потом—к тому, что было в сокровищнице; потом к их встрече с Нур Худой возле фонтана. Теперь ей казалось, что всё пережитое в Городе Луны происходило в состоянии бреда. Лира послала Нур Худе и её деймону-тушканчику благословения, пожелав удачи и безопасности на пути домой. Она поняла, что алетиометр потерян уже навсегда (что заставляло какую-то её часть рыдать от беспомощности), но испытала и странное облегчение… Какую-то часть? Сколько же у неё частей? Интересно, Пан в курсе, что она вчера сделала? Он ведь тоже её часть? Или она—его… Может, он где-то поблизости? Ждёт в пустыне под Алеппо? Лира (или её часть) тоже отчётливо ощутила волнующий трепет ожидания и надежды. И ещё этот сон… И предупреждение—если это было оно—о какой-то штуке под названием алкагест… Столько всего нужно выяснить!

Рассвет приближался, и наступил он быстро: в сравнении с неторопливым появлением солнца в высоких широтах, здесь это происходило почти мгновенно. Верблюды зашевелились. Ионидес, должно быть, это услышал, перевернулся и плавно сел. Лира заметила, как его деймон взбежал по каменной глыбе рядом с ним и потянулся в первых лучах солнца.

–Вы уже проснулись, мисс Сильвер,—сказал он тоном скорее утвердительным, чем вопросительным. –Вы меня опередили. Как прошёл ваш визит в Мадинат-аль-Камар? Осмелюсь спросить, узнали ли вы что-нибудь о вашем деймоне?

Произнося это, он встал на ноги, вытряхнул служившие ему постелью шкуры, разложил их на камне и щёткой очистил от песка. Голос его был чист и напоминал голос актёра на сцене: негромкий, но чётко различимый.

–Нет,—ответила Лира

–Эх…

Пока он ходил за скалу (видимо, чтобы справить нужду), Лира сняла рубашку и надела другую, переложив со всей осторожностью иглу алетиометра в её карман. Затем попыталась пригладить волосы. Хотя это её и не слишком заботило, она понимала, какой у неё, наверное, дикий и запущенный вид, и испытала некоторое облегчение. А уж как она истосковалась по душу…

Она присела у остатков костра, который Ионидес разводил на ночь, и стала подкладывать туда валежник в попытках вновь разжечь пламя.

–Мисс Сильвер! Что это вы делаете? Это моя работа! Вы же наняли меня разжигать костёр и готовить, а не сидеть, словно паша, наблюдая, как вы его тушите!

Он оттолкнул Лиру и наклонился к костру, чтобы исправить плоды её неуклюжих усилий.

–Смотрите. Пламя хочет идти этим путём. Давая ему его пищу, топливо, вы тянете его в нужную сторону. Видите это?—он взял кусок колючей корявой ветки с капельками смолы.

–Это ваш товарищ, ваш лучший слуга. У пастуха есть собака, а у вас пустынная акация. Запасаете на ночь две-три таких веточки и держите одну всегда под рукой. Зажигаете на ней огонёк размером с ноготь, а затем…

Подобно продавцу сладостей, вытягивающему сахарную вату прямо из воздуха, он принялся орудовать объятой огоньками веточкой, и вскоре ему удалось поднять пламя повыше, вытянуть его, скрутить, словно это была пряжа, и охватить им ветку потолще. Вскоре костёр пылал вовсю. Прежде чем поставить кипятиться воду для кофе, Ионидес потушил остаток ветки, воткнув его в песок, и протянул Лире. Та убрала его в карман.

Он присел у костра на корточки и сказал:

–Когда вы вернулись ночью, то сказали, что видели не то птицу с чертами льва, не то льва с чертами птицы. Огромную. Само собой, я решил, что на вас нашло временное помешательство.

–А вам ничего подобного видеть не приходилось?

–Нет. Хотя, говорят, такие создания существуют. Но, даже если этому верить, они встречаются только в горах Эльбруса.

–А это не те птицы, о которых вы мне говорили, огхаб-горги?

–Нет-нет. Те просто дикие твари. Существа, подходящие под ваше описание, благородны и очень горды. Одни говорят, что это духи, другие—что они есть только в сказках, а третьи вообще в них не верят. Я не знаю английского слова. По-французски их называют griffon.

–По-английски почти так же,—сказала Лира. –Грифоны. Интересно, что один из них делал в Аль-Хан Аль-Азраке?

–Может, искал золото. Они обожают золото. Если кто-нибудь его у них украдёт, сыщут и на краю света.

Значит, тот одноглазый мужчина вознёсся в небо из-за золотого алетиометра, что держал в руках? Но ведь он завладел им всего за несколько секунд до этого: грифон не мог следовать за ним сюда по этой причине. Впрочем, при нём могло быть и другое золото.

–Вы видели там каких-нибудь деймонов?—продолжил Ионидес.

–Да. Но не своего.

–Хотите попытаться ещё?

–Нет. Моего деймона там нет. Был, но ушёл.

–Так или иначе, вы кое-что выяснили. Куда же он направился?

–На восток. Дальше на восток.

–И вы знаете, куда?

–Да,—сказала Лира, помедлив; и сразу об этом пожалела.

Он был слишком наблюдателен, чтобы оставить это без внимания.

–Раз вы это знаете, то захотите туда за ним последовать, верно?

–Я знаю лишь в общих чертах. Не точно. Восток большой.

–Восток большой,—повторил он без тени усмешки, и Лира заметила явное удовольствие в его глазах.

Поправив на огне котелок, он подал Лире пакетик фиников. Она съела один; он оказался очень сладким.

–К востоку отсюда Алеппо,—сказал Ионидес.

–В Алеппо его не будет.

–Мы прибудем туда завтра утром. Что вы намерены делать потом?

–Пойду в кафе «Марлетто».

Это стало для него сюрпризом.

–В «Марлетто»? Откуда вам известно про это место?

–Я вообще знаю больше, чем вы думаете,—сказала она, кладя в рот ещё один финик: по крайней мере, это её подкрепит.

–И с кем вы хотите встретиться в «Марлетто»?

–Зависит от того, кто там будет.

–А потом?

Он налил в турку для кофе немного кипятка и стал быстро размешивать тёмную смесь веточкой с многократно расщепленным концом, напоминавшим грубую кисть; а когда пена достигла краёв, добавил щепотку чего-то из бумажного свёртка.

–Что у вас там?— спросила Лира.

Он показал. Странно, но это была соль. Лира попробовала её на вкус, чтобы убедиться.

–Вы что, раньше не чувствовали, что я добавляю туда соль?

–Просто была не в том состоянии, чтобы почувствовать.

–А сейчас?

–Сейчас—да. Почему вы добавляете в кофе соль? Обычно туда кладут сахар.

–Чтобы обострить его вкус. Сахара достаточно в финиках. Хотите, я испеку лепёшку? Вкусную. Быстро.

–Нет, спасибо. Кофе и фиников достаточно.

–Они очень питательны. Как только вы будете готовы, отправимся дальше. Покинем это печальное место. Каких, кстати, деймонов вы там встретили?

Пока Ионидес навьючивал верблюдов, Лира нагромоздила горы вранья о том, что она видела и делала в «Синем отеле»—при этом ни разу не упомянув Нур Худу. Было так странно снова пытаться врать—или, как минимум, сочинять истории; беспечная лёгкость, с какой это получалось у неё в детстве, теперь казалась ей чудом. С тем, чтобы что-то выдумать, у неё проблем не было, но вот с тем, чтобы это убедительно изложить—ещё какие. Будь с нею Пан, он снабжал бы её подробностями и подсказками, под видом того, что поправляет или уточняет… И сейчас, работая языком, Лира задумалась, не это ли он подразумевал под воображением.

Ионидес слушал её с полным вниманием. Поначалу казалось, что он считает этот вздор правдоподобным и даже познавательным; но когда Лира благополучно взобралась на своего верблюда, а он сел на своего, он сказал:

–Мисс Сильвер, вы издеваетесь.

–Ах, так вы мне не верите?

–Ни единому слову. Но придумано здорово.

–Мистер Ионидес, скажите, что такое алкагест?

–Что-что?

–Алкагест. Кто-то, или что-то, мне о нём говорили. Вы когда-нибудь слышали это слово?

–Нет. Ни разу.

–На слух напоминает арабское… А как вы думаете, что такое воображение?

–Почему вы спрашиваете об этом меня?

–Потому что вы здесь. Так что же такое, по-вашему, воображение?

–А вы уверены в моей правдивости?

–Не всегда.

Он рассмеялся, и она вслед за ним.

–Вы не ответили на вопрос.

–Ох, он чересчур сложный.

–У нас достаточно времени.

–Достаточно? Для таких вопросов? Сколько веков люди ими задаются, как вы думаете? И вы хотите, чтобы я вам сразу бах—и ответил?

Они вернулись на ухабистую дорогу, с которой свернули вечером. Ионидес направил своего верблюда по ней на восток; Лирин последовал за ним.

–Ну, вы могли бы сказать, что вы сами об этом думаете. А я—выслушать и сказать, что думаю о вашем ответе. И таким способом мы могли бы развлекаться часами.

Её лёгкие наполнял свежий утренний воздух; солнце грело, но пока не жгло. Шаг верблюда ощущался не таким тряским, как поначалу: видимо, она уже стала к нему привыкать. Её боли и недомогания никуда не делись, но заметно ослабли; даже в сломанной кисти стало чуть меньше опухлости и чуть больше подвижности. Всё это не укрылось от Ионидеса, и он сказал:

–Вы сегодня выглядите по-другому, мисс Сильвер.

Теперь они ехали бок о бок, и это облегчало разговор.

–Я и чувствую себя по-другому.

–В Мадинат-аль-Камаре что-то произошло, да?

–Верно.

–Что-то реальное? Не воображаемое?

–Ну вот, это уже интересно. Подразумевает ли ваш вопрос, что, если мы что-то вообразили, оно не может стать реальным? Или вы имели в виду обратное: если что-то реально, то его невозможно вообразить? Это же полностью противоположные утверждения!

–Это ваши игры, мисс Сильвер, а не мои. Я человек простой. Я этих правил не знаю. Если какая-то вещь выглядит реальной, она реальна?

–Это зависит от…

–Нет-нет. Если она выглядит реальной по всем признакам, она реальна?

–Да. Предположительно. До тех пор, пока не обнаружишь обратное.

–А если не обнаружишь? Она имеет реальный вид, вкус, запах, реальный вес, реальный размер: всё, что можно насчёт неё увидеть и почувствовать—такое, как должно быть. Тогда она реальна?

–Тогда да. Должна быть реальной.

–А если вам потом кто-то скажет: нет, она не реальна? Что вы видите, чувствуете, обоняете, осязаете, что она такая, какая должна быть—и тем не менее она не реальна? Как вы отнесётесь к такому человеку?

–Захочу узнать, почему он так думает.

–И вы будете продолжать ему верить?

Лира задумалась. Что сказал бы Готфрид Бранде? Для него были значимы лишь неопровержимые доказательства, выраженные в числах. Он не допускал даже мысли, что нереальное может быть реальным. Саймон Тэлбот, напротив, считал, что различие между реальным и нереальным—культурный конструкт, не определимый чётко и полностью зависящий от социального-политического контекста.

–Минуточку,—сказала она. –Я говорила о разнице между реальным и воображённым. Вы же превратили это в разницу между реальным и нереальным. А как же воображение? Куда оно делось? Или вы думаете, что «воображённое» и «нереальное»—это одно и то же?

–Мисс Сильвер, я всего лишь простой проводник. Вы задаёте глубокие философские вопросы; они далеко за пределами моего понимания. Зачем, повторяю, вы меня об этом спрашиваете?

–Затем, что вы вовсе не кажетесь мне простым проводником. Я думаю, вы очень умный человек, который большую часть себя скрывает от окружающих. Думаю, что ответить на мои вопросы не составит для вас труда, и мне действительно очень хочется знать ваше мнение.

–И вы, безусловно, правы,—сказал он безмятежно. –Я знаю всё на свете. Но когда говоришь людям такие вещи, это вредит бизнесу. Вот даю я, к примеру, клиенту свою визитку (если бы она у меня была), а там написано: «Абдель Ионидес. Он знает всё на свете». На меня посмотрят и скажут: раз ты всё на свете знаешь, почему ты одет, как нищий? И это будет не просто объяснить, мисс Сильвер.

–Ну вот, опять.

–Что—опять?

–Уходите от ответа. Если что-то возникло только в воображении, означает ли это, что оно ложное?

–Ладно. Вы загнали меня в угол. Преследуете меня, как кот мышку, и нет мне спасения. Хорошо. Я знаю вот что: без воображения нельзя открыть полной правды ни о чём. Тебе кажется, что без воображения твоё видение вещей будет ближе к истине, но на самом деле оно, наоборот, будет дальше. Знаете, кто мне это сказал?

–Кто?

–Святой человек из Индии. Мы вместе сидели в тюрьме в Багдаде. Очень святой. Но не очень ловкий, поэтому он туда и попал.

–Вы сидели в тюрьме?

–Много раз.

–И за что же?

–В мире есть места, мисс Сильвер, где тебя могут посадить в тюрьму просто так. Без приговора, без суда, и даже без преступления. Просто за то, что им не понравилось твоё лицо. Вот, допустим, приехал ты в незнакомый город. Тебе нужны деньги. Ты идёшь на рынок и предлагаешь людям—таким же честным людям, как ты сам—сыграть в какую-нибудь игру. В карты, в шахматы, в нарды—во что им будет угодно. Вы садитесь, начинаете играть, и тут—хоп—подходит полицейский и спрашивает: «Чем это вы занимаетесь?» Я ему объясняю: просто играем. С друзьями, для развлечения. Он ничего не хочет знать, объявляет, что это незаконно и что я должен предстать перед судом. Судья говорит: «Плати деньги, или отправлю тебя в тюрьму». Ну, денег у меня нет, а тюрьма—не самый худший вариант. Худо-бедно кормят, есть где поспать, компания, опять же, интересная… Как этот святой из Индии. Он поделился со мной своей мудростью, а я взамен научил его простенькой игре с тремя картами, чтобы ему было чем прокормиться, когда выпустят. За ней мы и проводили время, пока я оттуда не вышел.

–А его они выпустили?

–Не знаю. Может, я его ещё встречу—а может, нет.

Верблюды тем временем неспешно несли их в сторону Алеппо.

* * *

Начальнику тюрьмы в Кючуклю всё ещё не удалось перевести английского археолога в гражданскую больницу. Там ни в какую не желали его принимать: то у них нет свободных коек, то проблемы с транспортом, то нехватка крови на станции переливания, то (вопреки их же возражениям в предыдущем случае) нельзя везти заключённого без достаточной охраны… И так далее, и так далее.

Так что доктор Мартин Питерс, чей деймон так и не появился, по-прежнему лежал в неопрятном, едва освещённом тюремном лазарете под присмотром всё того же ленивого и суеверного санитара. И когда в одной из тюремных камер выявили случай дизентерии, а потом и ещё один, начальник тюрьмы не на шутку встревожился.

–Тот пациент,—сказал он санитару,—доктор Питерс. Он не должен там находиться, раз теперь у нас два пациента с дизентерией.

–Заключённые.

–Что?

–Не пациенты, а заключённые. И он тоже.

–Переведите его из лазарета в чистую камеру, а затем…

–Какую-какую?

–В камеру, которую перед этим следует тщательно продезинфицировать. Переведите его туда, прежде чем помещать в лазарет заразных заключённых.

–Сэр, это запрещено. Заключённых может перемещать только вооружённая стража.

–Раз я сказал это сделать, тебе не просто разрешено—ты обязан выполнять. Хватит терять время! Позови на помощь кого-нибудь из охранников. И займись этим прямо сейчас, а не…

Снаружи раздался стук сапог по деревянному полу, в дверь решительно постучали, и зычный голос отрапортовал, как на плацу:

–Сэр! К вам посетитель, сэр. Хочет видеть вас прямо сейчас, сэр.

Из всех подчинённых ему охранников лишь тот, что вытянулся сейчас в дверях, напоминал военного. Именно поэтому начальник тюрьмы назначил его встречать посетителей.

–Ну и кто там? Откуда?

–Полковник Григорян, сэр. Разведывательный корпус. Срочно, сэр.

–Ого. Ладно. Пригласите его. А ты давай, за дело,—рявкнул он санитару. –Сейчас же займись этой камерой.

Санитар закатил глаза и вышел вслед за охранником, оставив начальника тюрьмы в смятении, какого тот давно не испытывал. Разведывательный корпус? Может, ему следовало сообщить об этом английском археологе, и теперь у него будут проблемы? Но куда сообщить?

Гость появился раньше ожидаемого. В кабинет, отдав честь, быстро вошёл худощавый офицер, на вид не старше сорока, с очень тёмными глазами и деймоном-ястребом. На нём была форма цвета хаки с незнакомыми знаками различия и каракулевая папаха, а его широкий кожаный ремень оттягивала кобура с пистолетом.

Начальник тюрьмы поспешно встал и отдал честь в ответ, мысленно обругав себя за неловкость.

–О, полковник Григорян. Добро пожаловать. Пожалуйста, садитесь.

–Я ненадолго,—сказал Григорян. –Заключённый Питерс. Доктор Мартин Питерс. Сколько он у вас пробыл?

–Так, э-э… минуточку… сейчас скажу точно…

Начальник тюрьмы стал рыться в бумагах, горько сознавая, что в сравнении с этим суровым немигающим воином в полевой форме сам он, должно быть, выглядит гражданским недотёпой.

–Ладно, неважно,—сказал Григорян. –Я тороплюсь. Мне нужны все бумаги, какие у вас есть, относительно этого человека. Вы меня поняли? Все до единой.

–До единой,—кивнул начальник тюрьмы.

–Распорядитесь, чтобы его доставили в мою машину. Насколько я знаю, он ранен. Это правда? Сам ходить может?

–Нет… ранение в верхнюю часть бедра… Боюсь, придётся нести на носилках. Он…

–Тогда займитесь этим немедленно. Доставьте также всё имущество, с которым он сюда прибыл.

–Да, безусловно. У него… эээ… Думаю, вы в курсе про посттравматический цитокинез?

–Конечно. Ничего удивительного. Я буду ждать в машине.

Он вновь отдал честь и стремительно вышел. Начальник тюрьмы поспешно отсалютовал в ответ и при этом выронил бумаги. Подняв их с пола, он позвонил в колокольчик и вызвал санитара. Догадался ли этот негодяй отмыть от крови носилки с тех пор, как Питерса принесли на них в лазарет? Ладно, может, Григорян не заметит. Вот и конец надеждам на будущие беседы об археологии. Всё было как-то беспросветно…

Малкольм лежал в глубоком морфиновом сне, и его пришлось будить, чтобы переодеть и положить на носилки. В ходе мучительного спуска по лестнице и погрузки в машину он очнулся уже достаточно, чтобы понимать происходящее. Когда же они тронулись, и на лицо его похитителя упал жёлтый свет уличного фонаря, он понял даже немного больше; но морфин вернул его назад прежде, чем он успел что-либо сказать. Он даже не ощутил, как Аста, таившаяся в углу салона, легла ему на грудь и замурлыкала.

* * *

Марсель Деламар, председатель Высшего совета Магистериума, только что вернулся из успешного и продуктивного визита в Лондон. «Успешного» означало, что он добился своего по всем пунктам, а «продуктивного»—что у подписанного сторонами меморандума о взаимопонимании имелось приложение, не упомянутое в пресс-релизе.

Детали чиновники намеревались уточнить позже, и, судя по людям, которых Деламар увидел в составе британской делегации, с этим не возникнет проблем. Обе стороны понимали—и об этом было громко объявлено прессе—что прошедшие переговоры отражают искреннюю и прочную дружбу между королевством и Магистериумом. В ознаменование этого события председатель Высшего совета был посвящён в рыцари ордена Святых Стефана и Павла с правом ношения помпезного золотого креста, украшенного рубинами и жемчугом. После того, как были сделаны официальные фотограммы, Деламар решил негласно убрать эту нелепую вещицу подальше и никогда больше к ней не прикасаться.

В секретном же приложении было сказано, что стороны договорились об использовании британских войск и вооружений в центральноазиатской операции Магистериума. Оружие и солдаты должны в ближайшее время по ночам, скрытно (то есть, с минимальным отражением в отчётности), переместиться через Ла-Манш в Кале, откуда, в свою очередь, будет логистически обеспечено (военное министерство любило подобный жаргон) их перемещение в Константинополь, где… в общем, где должно случиться что-то ещё.

Со стороны Магистериума о приложении знали лишь сам Президент и его личный секретарь, а с британской—премьер-министр, военный министр и начальник Генштаба. Раньше содержание подобных документов докладывалось королю на Тайном совете; но Эдуарду XXII было уже под 80, и он не слишком твёрдо держал в руках бразды правления. Было решено избавить его от бремени знать, что затевается от его имени: даже в расцвете сил он не имел об этом чёткого представления, а ныне просто любезно подписывал любой документ, что ему подавали. Почерк его был неровным, память—ненадёжной, но вежливость—неизменной.

Параллельно дипломатические службы Магистериума были заняты расследованием причин войны, в которой вскоре предполагалось задействовать войска—хотя, конечно же, «расследование» на самом деле означало «изобретение». В этом деле чиновникам месье Деламара неоценимую помощь оказывал отдел корпоративных отношений компании Thuringia Potash, или TP. Подобным безликим названием частная компания может обозначить почти что угодно: TP под корпоративными отношениями подразумевала, по сути, организацию и ведение вооружённых конфликтов с требуемыми результатами. TP Corporate Relations могла начать для вас войну, сама вести её и выиграть, не беспокоя при этом суды и не привлекая внимания прессы. Правда, это стоило бы вам целое состояние.

Доктор Эмиль Сандберг, исполнительный директор TPCR и социолог по образованию, зашёл в кабинет месье Деламара до начала официальных переговоров. Утреннее солнце ярко освещало стол красного дерева, угольно-чёрную перьевую ручку президента и белоснежную промокашку.

–Добрейшего вам утра,—сказал Сандберг, чей деймон-хамелеон неспешно приобретал точь-в-точь такой же бордовый оттенок, как и кожаное кресло, в которое тот собирался сесть. –И примите мои поздравления с получением рыцарского звания.

–Для меня это, безусловно, большая честь,—сказал Деламар, занимая другое кресло.

–К нему, наверное, положено надевать ленту или что-то подобное?

–В любом случае носить это в Женеве протокол не позволяет.

–Разумеется. Видимо, ваши переговоры в Лондоне были продуктивными?

–Да, вполне. Позже, во время встречи наших делегаций, я подробно остановлюсь на их итогах. А пока я хотел бы вкратце услышать, что предлагает ваша компания.

–Безусловно. Мы настоятельно рекомендуем, чтобы любые проводимые нами акции упоминались в брифингах, пресс-релизах и так далее не как война, а как гуманитарная полицейская операция. У нас налажены обширные связи с правительствами и информагентствами, совместно с которыми мы выработали действенные механизмы мониторинга и контроля. Также мы обладаем беспрецедентным опытом отбора и подачи новостей, эффективность которого широко признана. Мы в состоянии спланировать и осуществить быструю…

–Да, я читал вашу брошюру. И хотел бы услышать от вас то, о чём в ней не говорится.

Спланировав и осуществив быструю перенастройку подхода, доктор Сандберг подолжил:

–Я ни в коем случае не хотел создать впечатление, что регулирование информационной повестки—наша основная деятельность. У нас большой опыт целенаправленных, контролируемых и эффективных силовых акций, притом выполняемых с предельной осмотрительностью. В нужный момент все необходимое просто возникнет ниоткуда, а затем канет в никуда.

–Вроде недавно проведённого вами рейда на станцию в Ташбулаке?

Слабая дрожь в веках заставила Сандберга ненадолго их прикрыть.

–Именно так,—сказал он. –Люди с гор. То, что за ними закрепилось это название—наша большая удача. Они провели внезапную, быструю и мощную атаку, а затем тихо ушли. И никаких моментов, намекающих на связь с «Тюрингия Поташ» или Магистериумом.

–Тогда как вы объясните появление этих фотограмм?

Деламар протянул через стол руку и передал собеседнику большой конверт. Пока Сандберг доставал его содержимое, деймон-хамелеон влез по рукаву к нему на плечо и стал принимать цвет его серебристо-серого костюма.

Фотограммы, сделанные через телеобъектив, были не лучшего качества, однако совершенно чётко запечатлели группу одетых в белое всадников, удалявшихся от места съемки в сопровождении трех пикапов. В их кузовах стояли и сидели люди, также одетое в белое, а на кузове последнего красовался известный всему миру логотип TP.

–Они были сделаны неподалёку, сразу после событий,—добавил Делмар.

–Это, безусловно, фальшивка,—сказал Сандберг.

–Давайте допустим, что нет. Как вы намерены их объяснять?

–Кто и где мог их видеть?

–За пределами этого здания—никто. Пока. Но вскоре они появятся в газетах всех стран, причастных к проводившимся в Ташбулаке исследованиям. И это окажет своё влияние на условия контракта, который мы с вами сегодня будем обсуждать.

–Могу вас заверить, что…— начал Сандберг, но Деламар прервал его резким, как свист лезвия, голосом:

–Как, повторяю, вы намерены ответить на обвинения в причастности компании «Тюрингия Поташ» к этому нападению?

–Полным игнорированием. Они не заслуживают внимания. Это всего лишь жалкая дилетантская попытка запятнать имя компании, известной во всём мире не только передовыми фармацевтическими исследованиями, принесшими безусловную пользу людям с различными заболеваниями, но и широкой благотворительностью.

–Вам и вашим коллегам следует обдумать это очень серьёзно ещё до начала нашей сегодняшней встречи. Свой бессмысленный корпоративный жаргон оставьте для манипулирования новостями; мне же подготовьте конкретный и детальный ответ. Я не желаю повторения подобных ситуаций, вам ясно?

–Полностью с вами согласен, господин президент. Именно так мы и поступим,—сказал Сандберг.

Ему было трудно встречаться с Деламаром взглядом. Никогда раньше не видел он настолько устрашающих глаз, хотя в остальном лицо президента имело неизменно мягкое и даже доброжелательное выражение. Тело его было крепким, хоть и слегка полноватым; осанка свидетельствовала о комфортной жизни и неутомительной работе; холёные руки были спокойно сложены на животе; слегка припудренные сединой тёмные волосы серебрились лишь на висках; темно-серый костюм из тонкой английской камвольной шерсти, белоснежная хлопковая рубашка, шелковый галстук с неброским узором—все это рисовало образ успешного бюрократа, воплощение власти и жизненного опыта. И лишь его глаза принадлежали, казалось, совершенно другому человеку—а может, вообще не человеку.

–К примеру, эти люди с гор,—продолжал Деламар. –Я хочу знать, кто ими командует, как вы с ними контактируете, и что вы будете делать, когда они начнут действовать самостоятельно.

–Что касается последнего вопроса: мы решительно от них избавимся. Это скопище сброда. Они заявляют, что у них коллективное руководство, но наиболее видного их деятеля зовут Зафар Саедов. Говорят, он из Азербайджана, но полной уверенности ни у кого нет. Также имеется женщина…

–Женщина? В руководстве?

–Нам не до конца ясна её роль, но она, безусловно, значительна. Её зовут Лейла Первани. До того, как примкнуть к этому движению, она занималась академической наукой в университете Александрии. Один из разделов экспериментальной теологии.

Деламар сделал пометку в блокноте.

–Как вы с ними контактируете?

–Это происходит через сеть ремесленников, торговцев, погонщиков верблюдов, причём один и тот же человек никогда не используется дважды. Они очень изобретательны и порой неожиданно дисциплинированы, но фундаментально, как я уже говорил, это скопище сброда.

Неожиданно дисциплинированы? Деламар полагал, что понятия «неожиданно» для человека в ранге Сандерса не должно существовать в принципе. Президент позволил своему мозгу начать развивать две небольших мысленных цепочки: одна касалась необходимости установить с «людьми с гор» собственные контакты, другая рассматривала варианты отстранения «Тюрингия поташ» от грядущего конфликта, когда придет время. Это просто не их масштаб: слишком ограниченные у них амбиции.

–Спасибо,—сказал он. С нетерпением жду встречи с вашими коллегами, где-то через час.

Деламар встал, протянув собеседнику руку с выражением почти доброжелательным. Сандберг пожал её и вышел с ощущением, что провёл разговор в высшей степени искусно.

* * *

Исполнив приказ сделать так, чтобы Хьюго Бимиш после ареста «исчез», полковник Шрайбер повторно отправился в Ле-Диаблере, чтобы испытать, как подействует взрыв на открытый там в воздухе проход. Сам он считал ошибкой избавляться от проводника, поскольку тот ещё мог быть полезен: но у них, в конце концов, остались его подробные записи, а полученные приказы полковник никогда не обсуждал.

Ему было сказано «уничтожить» проход, и первой его проблемой было понять, что Деламар под этим подразумевал. Если бы Шрайберу нужно было уничтожить материальный объект (скажем, деревянный ящик шириной в метр и высотой в два), он бы точно знал, сколько и какой взять взрывчатки: это определяется с помощью формул и таблиц в соответствующих пособиях и руководствах. Полковник изучал подрывное дело в военном училище и мог с большим искусством взорвать любой предмет: деревянный, металлический, монолитный, полый: взрыв, клубы дыма, и объект мгновенно превращается в груду обломков.

Но взрывать пустоту—совсем другое дело. Можно, конечно, устроить взрывы вокруг, со всех сторон; но где гарантия, что, когда дым рассеется, пустота не останется тем же, чем и была до этого—пустотой?

–Однако же, суть задачи,—сказала его деймон-дикобраз, когда они это обдумывали,—состоит не столько в том, чтобы полностью его уничтожить, сколько в том, чтобы сделать прохождение через него невозможным. Можно разжижить воздух внутри него, чтобы он сжался—это сработает, не так ли?

–Разжижить воздух?—усмехнулся полковник.

–Да ладно, ты же знаешь, о чём я. Теромобарический взрыв.

–Сложность в том, что проверить это мы можем на единственном объекте. Вот это да, реальная проблема.

Но были и другие проблемы. Например, где лучше производить взрыв: с этой стороны (вернее, в этом мире), или в другом? Не расширит ли взрыв проход вместо того, чтобы его закрыть? Что, если дым и звук взрыва привлекут внимание властей в том «другом мире»? Они ведь могут провести расследование и потребовать возмещения ущерба, если не хуже! А может, есть какой-то простой способ закрыть эту проклятую штуку, о котором он никогда не думал? Его деймон предложила аналогию с дикарём или древним человеком, который нашёл куртку на молнии, но носит её расстегнутой, поскольку про молнию никогда не слышал, а ряды металлических зубчиков считает просто украшением.

–В общем, что-то наподобие,—сказала она.

Полковник её вкуса к аналогиям не разделял. На то они и деймоны, в конце концов: редко от них услышишь что-нибудь путное. Теромобарический? В этом, пожалуй, что-то есть. Такой взрыв идёт в два этапа: вначале воздух наполняют особым туманом или газом, делая из него взрывчатую смесь, а затем поджигают. Именно такой взрыв устроила Лира с помощью обычной муки, когда много лет назад спасала детей из Больвангара—хотя полковник Шрайбер, конечно, ничего об этом не знал. Он думал о боеприпасе, известном как «двойной гром», военное использование которого в цивилизованном мире было запрещено из-за его изуверского воздействия на жертву—вернее, на любое дышащее лёгкими существо, оказавшееся поблизости. «Запрещено» означало лишь то, что производители оружия не могли продавать его открыто. Исследования и разработки, конечно же, продолжались, и особые связи Шрайбера позволили ему без труда получить две новейших и наиболее подходящих по мощности мины «двойной гром».

Он вынул из рюкзака небольшие приземистые баллончики, подключил их к таймеру, чтобы обеспечить одновременный подрыв, и поместил один с своей стороны прохода, плотно прижав к его краю, а другой—в точности напротив, но… в другом мире.

–На сколько?—спросила его деймон.

–Десять минут. Уйма времени, чтобы добраться вон до той скалы, на которой растёт дерево.

Она запомнила направление и стала пробираться через мшистые камни и сплетенные корни, изо всех сил дёргая связывавшую её со Шрайбером невидимую нить, чтобы заставить его поторопиться.

За пять минут до назначенного времени они достигли скалы и расположились с противоположной стороны от прохода.

–Чем закончится, как думаешь?

Не успела она это сказать, как услышала, что кто-то приближается. Тропы, как таковой, здесь не было, так что ему (это был мужчина, что-то насвистывавший) приходилось, как и им до этого, пробираться в меру способностей по замшелым камням. Иглы деймона-дикобраза дрожали: она ничего не могла с этим поделать, и в стоявшем безмолвии их слабый дребезжащий звук казался и ей, и Шрайберу оглушающе громким.

Свист прервался, а вместе с ним и движение. Из-за скалы не было видно, но можно было представить, как мужчина озадаченно оглядывается по сторонам. Он что-то сказал своему деймону, и она ответила ему голубиным воркованием.

Несколько секунд спустя мужчина продолжил путь. Они слышали скрип его редких шагов на заснеженных прогалинах, шорох подлеска, лёгкое металлическое постукивание по камням наконечника его альпенштока. Положив руку деймону на спину, Шрайбер осторожно прижал её иглы к хвосту.

Если мужчина продолжит двигаться с той же скоростью в том же направлении, к моменту взрыва он окажется рядом с минами. После чего, если не удастся убрать останки, их обнаружат те, кто придёт сюда в его поисках—что, в свою очередь, привлечёт их внимание к проходу. Это было вовсе не то, чего желал Деламар. Но предупредить мужчину сейчас, чтобы он остался в живых, тоже означало раскрыть существование прохода—что, наверное, даже хуже.

«Просто гротескное невезение»,—заключила деймон-дикобраз, видевшая метание мыслей полковника.

Вскоре таймер в точности исполнил свою функцию, одновременно подорвав обе гранаты. Взрыв первой ступени был совсем слабым и позвучал скорее как мощный хлопок в ладоши; но звуки, раздавшиеся спустя доли секунды, были намного громче и начались (как показалось деймону) с удивленного крика мужчины, прерванного, однако, воспламенением облака взрывчатых паров.

Подождав, пока воздух немного очистится, а на землю, вперемешку с кусками человеческого тела, упадут последние обломки деревьев и камней, Шрайбер с деймоном осторожно вышли из-за скалы и направились к месту, где раньше был проход.

От мужчины мало что осталось; но к такому полковнику было не привыкать. Куда интереснее было случившееся с проходом. Там, где он раньше находился, дым от взрыва ещё клубился, частью рассеиваясь в воздухе, частью уходя сквозь оставшиеся небольшие отверстия, которых было штук двадцать-тридцать: одни размером с ладонь, другие—как дырки в перечнице.

Деймон-дикобраз чихнула. С той стороны на эту тоже просачивался дым.

–Когда дым рассеется,—сказала она, чихнув ещё раз,—не останется ничего, что выдавало бы его присутствие.

–Во всяком случае, намного меньше,—сказал полковник.

Несколько непонятных маленьких пятен, разрывов и проколов в воздухе; ничего похожего на странный объект размером с дверь, который был здесь раньше. Что до несчастного прохожего, то в этих лесах нет недостатка в зверях и птицах-падальщиках. Через неделю-другую тут уже ничего не останется. В итоге, беспокоиться не о чем.

Тщательно собрав все обломки боеприпасов «двойной гром», какие он смог найти, Шрайбер надел на плечи рюкзак.

–Кстати, этот человек мог прийти из другого мира. Возможно, он собирался туда вернуться,—сказала деймон.

–Значит, это ему расплата за незаконное проникновение на чужую территорию,—ответил полковник.

И они отправились назад в Женеву.

* * *

–Посттравматический психо…что?—спросил полковник Григорян.

–Цито. Цитокинез. Это термин для одного из этапов деления живой клетки. И ещё для временного исчезновения деймона при травматическом шоке. Лучшего я на тот момент придумать не смог,—сказал Малкольм.

–Да и этот совсем не плох. Сейчас ты выглядишь пободрее. Как себя чувствуешь?

–Больным и слабым, но голова уже действует. Куда мы едем, Тимур?

С тех пор, как они покинули тюремный лазарет, прошло уже около часа (впрочем, о времени Малкольм не мог судить уверенно). Первое, что он понял, когда действие морфия кончилось—это что Аста с ними в машине, а второе—что «полковник» с золотой нашивкой на плече и в каракулевой папахе—его знакомый: историк Тимур Газарян, с которым они в последний раз виделись в Оксфорде, в офисе Ботанического сада.

–Мы едем в Алеппо. У меня там друг в консульстве. Эту машину я угнал, так что в какой-то момент придётся её бросить. Что с тобой случилось?

–Подстрелили, в бедро. Думаю, из-за того, что я потом чересчур много двигался, случилось осложнение. Но инфекции, надеюсь, всё же нет.

–Кто в тебя стрелял?

Малкольм рассказал про смерть директора исследовательской станции, фальшивую медсестру и про то, как покинул Смирну.

–А ты, Тимур… Где находится Оукли-Стрит?

Они прошли словесную процедуру, позволявшую агентам распознать друг друга. Газарян отвечал без запинки.

–Я был в спячке,—объяснил он. Так в Оукли-Стрит называли агентов, прекративших службу и ушедших в отставку, но всё ещё состоящих в резерве. –Не знаю, насколько ты в курсе, но Оукли-Стрит отказано в официальном статусе, и теперь мы действуем в условиях Кристабель. Ты знаком с этой формулировкой?

–Для меня это новости, но догадываюсь, откуда это взялось. Кристабель, значит…

Шифром «Кристабель» обозначался ряд строго засекреченных мер, которые следовало предпринять в ситуации, когда Оукли-стрит окажется под серьезной угрозой. Видимо, Гленис Годвин приходилось спешить.

–Меня послали, чтобы тебя найти,—сказал Газарян.—Когда Гленис меня сюда отправляла, она не знала о твоём ранении. Иначе она бы, наверное, на это не пошла.

–Тогда и не говори ей.

Малкольм откинулся на спинку, поскольку боль вновь усилилась. Он закрыл глаза. Заметив это, Газарян сбавил скорость. Освещаемая яркой Луной пустынная дорога была свободна до самого горизонта, так что он выключил фары и поехал дальше без них.

Аста сидела у Малкольма на плече, и их диалог шёл наполовину шепотом, наполовину мысленно.

–Ты пошла его искать? Но как ты узнала, что он там?

–Просто подумала, что он может быть там.

–Хм…

–И что мы будем делать в Алеппо?

–Искать Лиру.

–Но с чего ей там быть?

–Просто подумал, что она может быть там.

–Хм…

–К тому же,—сказал он,—никакой путешественник, едущий дальше на восток, не сможет миновать Алеппо.

–Будет непросто её найти.

–Есть люди, с которыми можно поговорить. Мустафа-Бей, например. Он делец. Если что-то получит взамен, то обойдётся с нами честно.

–Тогда нужно сперва найти то, что покажется ему ценным.

Аста почувствовала, что в его сознании что-то происходит.

–Что с тобой?—спросила она.

–Опять это сверкающее кольцо.

Была ли это звезда, или мерцание окна дома среди дальних холмов, или лампочка на приборной панели автомобиля, но что-то запустило в мозгу Малкольма зрительную иллюзию, которая у него случалась время от времени. Крохотная золотистая штучка, настолько яркая и детальная, что поневоле приковывала внимание, сверкала, причудливо извиваясь во тьме. Как и обычно, сперва она была размером с точку, но постепенно расширялась, словно бы приближаясь к нему.

–Я его тоже чувствую,—шепнула Аста. –Словно какая-то жилка напряглась в голове.

–Но ничего постороннего не видишь?

–Нет. Что оно значит на этот раз?

–Иногда оно ничего не значит.

Видимо, услыхав их шёпот, Газарян спросил:

–Всё в порядке?

–Да, Тимур, спасибо. Штучка в глазах слегка мешает видеть.

–Тебе нужен платок или что-то вроде?

–Нет. Это мерцательная скотома, если ты про такое слыхал.

–Аура мигрени?

–Точно. Чисто визуальный эффект. Длится минут двадцать, потом проходит.

–И часто это у тебя?

–За год раз пять-шесть где-то. Я просто сейчас немного посплю и дам ей спокойно развиваться.

Но спать ни ему, ни Асте совсем не хотелось. Спустя пару минут она прошептала:

–Тебе стоит рассказать о нём Лире.

–Зачем?

–Ей будет интересно.

–Так ты всё же думаешь, мы её найдём?

–А то. Скрыться особо негде: не так уж велика эта Центральная Азия.

Малкольм хмыкнул. Сверкающее кольцо становилось всё навязчивее; началась основная стадия, когда оно занимало всю центральную часть зрения, делая невозможным, например, чтение. Он закрыл глаза и откинулся назад; Аста напряжённо застыла у него на плече. Скотома мерцала в темноте, как змея.

Он слегка пошевелился, чтобы снять напряжение в ноге.

Заметив это, Газарян сказал:

–Я остановлюсь на минуту. Нужно отлить.

Съехав на обочину, он заглушил мотор, вышел и помочился в песок, прежде чем закурить сигарету. Малкольм тоже вышел в окружившую их темноту и тишину. Держась за дверцу машины, он попробовал наклоняться вправо-влево и вперёд-назад и понял, что каждое такое движение причиняет ему боль.

–Какие препараты тебе давали?—спросил Газарян. Среди ночной пустыни его голос звучал глухо.

–Морфин. Кажется, я даже помню укол. Ещё баночку таблеток от «Тюрингия Поташ». Кстати, эта компания—чуть ли не главная движущая сила того, что тут происходит.

–А ты знаешь, что новый магистр Иордана—её исполнительный директор?

–Неужели? Я знаю, что он из фармацевтики, но это ещё интереснее. Постой-ка…

С неба (так, по крайней мере, казалось; причем, с большой высоты) донёсся какой-то звук. Далёкий и дикий крик животного—возможно, не одного.

–Что это?—сказал Газарян.

Они задрали головы. Наверху, в небе, усыпанном звёздами, происходило какое-то движение. Оно проявлялось как слабое мерцание: что-то тёмное тревожно колыхалось и пульсировало на фоне звёзд, далеко и едва заметно; но именно оттуда шли звуки. На периферии зрения Малкольма всё ещё дрожали остатки сверкающего кольца, но глаза давали уже достаточную чёткость, чтобы различить происходившую высоко в небе битву. Это выглядело так, как если бы дрались два клочка тьмы.

–Птицы?—спросил Газарян.

–Кажется, кто-то покрупнее. Трудно сказать, но…

–Они падают…

В небе, почти прямо на их пути, определённо шел бой. Было невозможно различить контуры каждой из птиц (если это вообще птицы), но издаваемые ими крики боли и ярости звучали всё громче.

–Нет, это не птицы… или всё же птицы?—сказал Малкольм.

–Не пойму. Но они огромные. И рвут друг друга в куски.

Два существа, кем бы они ни были, метались вверх-вниз, пытаясь одновременно драться и удержаться в воздухе; и в основном им это удавалось. Даже днём было бы трудно разобрать, что происходит, настолько быстрыми и яростными были их движения. С рёвом и криками они хватали, рвали, кромсали друг друга, то падая, то опять взлетая.

В конце концов одно из существ оторвалось от другого и взмыло ввысь (или так только показалось; во всяком случае, оно скрылось с глаз), а другое издало не то гневный, не то триумфальный рёв и, расправив крылья, полетело прочь, дав тишине вновь объять и небо, и землю.

–Поехали,—сказал Газарян.

Малкольм неловко влез в машину и откинулся в кресле, глубоко дыша от приступа боли после напряжения мышц. Газарян завёл мотор и тронулся.

Пока машина набирала скорость, Малкольм открыл окно и стал прислушиваться, но не услышал ничего, кроме гула мотора и шелеста шин—разве что едва различимый шум переносимого ветром песка. Спустя милю-другую он сказал:

–Тимур, тебе не приходилось пересекаться со студенткой, которую зовут Лира Сильвертонг? Она из колледжа Святой Софии.

–Не помню этого имени, хотя такое я бы запомнил. А что с ней?

–Она раньше жила в Иордане. Она сирота, и старый Магистр её всё равно что удочерил. Я когда-то с ней занимался… Думаю, сейчас она едет в Карамакан и Ташбулак, но где именно она может быть, я без понятия. А вообще-то, где мы?

–Видишь зарево впереди?

Луна уже зашла, а до рассвета было ещё далеко. Малкольм взглянул туда, куда указывал Газарян.

–И что там?

–Это огни Газиантепа. До сирийской границы рукой подать. Через несколько миль мы свернем с главной дороги. Но пока, кажется, ещё рано.

Малкольм ощутил, что воздух, проникавший снаружи через неплотно закрытое окно, стал пахнуть слегка по-другому.

–Меня удивляет, что по этой дороге почти нет движения,—сказал он.

–Если бы мы поехали по другой, столкнулись бы минимум с двумя блокпостами. В обычные времена Газиантеп—место оживлённой торговли, но сейчас власти нервничают и не хотят, чтобы что-то задерживало поезда и колонны войск.

–Чьих войск?

–Номинально ими командует Магистериум, но в состав альянса входят и британские силы.

–Что?

–Когда ты в последний был на связи с Оукли-Стрит?

–Ещё до того, как было объявлено об этой военной операции.

–О ней не объявляли. Это секретная договорённость между Марселем Деламаром и нашим военным министерством.

Малкольм примолк. Мир менялся столь кардинально и стремительно, что у него почти закружилась голова. Впрочем, он вовремя осознал—причина в другом: на его мозг все ещё действовало сверкающее кольцо.

–Это сделает нас изменниками,—сказал он через минуту.

–Тут есть интересная коллизия. Поскольку эта договорённость не была обнародована и, вероятно, не будет, с юридической точки зрения можно было бы заявить, что мы не могли знать, кто наши враги, и не имели оснований ожидать, что это будут наши собственные войска.

–До суда не дойдёт,—сказал Малкольм. –На закон всем будет плевать. Нас просто объявят преступниками и расстреляют.

Газарян полез в карман куртки и протянул Малкольму гладкий плоский камень величиной с женскую ладонь.

–Чуть не забыл. Гленис просила, чтобы я тебе его передал.

–Что это?

–Без понятия. С его помощью ты сможешь быть с ней на связи—только не спрашивай меня, как.

–Ладно,—сказал Малкольм. –Что ж, спасибо.

Его вновь стал одолевать сон. Он убрал камень во внутренний карман и закрыл глаза.