Незадолго до прибытия Лиры в Лунный город к директору «Оукли-стрит» пришёл посетитель. Организация была официально расформирована, а Гленис Годвин—отправлена в отставку с приказом передать всю документацию, имущество, офисы и прочее Министерству внутренних дел.

Приказа она не выполнила. Верная принципам, которые поклялась отстаивать сорок лет назад, когда ещё молодой женщиной вступала в организацию, она решила продолжить борьбу, выйдя, насколько возможно, из-под влияния контролировавших правительство политических сил.

Поскольку офис был конфискован, она вместе с руководящей командой временно переместилась в большую мрачную квартиру недалёко от Баттерси-парка. Никто, как она думала, не знал, где их искать; так что, когда однажды поздним утром вдруг прозвенел дверной звонок и секретарь доложил, что её хочет видеть какой-то пожилой мужчина, она испытала лёгкий шок. Он представился как Мейкпис.

–Он сказал ещё что-нибудь?

–Нет, мэм. Только то, что хочет встретиться именно с вами.

–Упомянув имя? Не просто с директором или начальником?

–Он назвал ваше полное имя.

–Как он выглядит, Дэвид?

–Под семьдесят. Ещё полон энергии, на мой взгляд. Пыльный чёрный костюм, весьма поношенный. Но похож скорее на бывшего ремесленника, чем на бродягу. Его деймон—кошка.

–Что ж, мне любопытно. Проводи его сюда, но постой за дверью, ладно?

Когда посетитель вошёл, она осталась за столом. Секретарь в своём описании был точен, но не упомянул ни проницательный взгляд и властное лицо, выдававшие незаурядный ум этого мужчины, ни исходивший от него слабый запах древесного дыма. В руке он держал небольшой потертый портфель.

–Спасибо, что приняли меня, миссис Годвин,— сказал он. –Я не отниму у вас много времени.

–Садитесь, мистер Мейкпис. Во-первых, откуда вам известно моё имя? И во-вторых, как вы узнали, где меня найти?

–Я давно знаю про Оукли Стрит. Я был хорошо знаком с Томом Найджентом и разделяю принципы, ради которых он трудился. Ваше имя я знаю, потому что перед смертью он сказал мне, что его преемницей будете вы. И я знал, где вас найти, поскольку бывал здесь прежде, когда тут была конспиративная квартира.

–Но…

–Всё, что вам требуется знать—это то, что я намерен рассказать вам об этих предметах.

Он открыл портфель, вынул оттуда сверток размером с крупный кулак и развернул коричневую бумагу. Внутри лежали два плоских камня чёрно-зелёного цвета. У обоих одна сторона была более плоская и гладкая.

–Что это такое?—спросила Годвин, взяв один в руку и ощутив его тяжесть.

–Имея один из них, вы можете мгновенно сообщаться с другим, как бы далеко друг от друга они ни находились. Они используют эффект квантового сопряжения; у меня сейчас нет времени объяснять подробно. Вам придется самой разобраться, как ими пользоваться. Это даст вам немедленное и мощное преимущество перед вашими врагами. Нашими врагами.

–Откуда они взялись?

–Из другого мира.

Он произнёс это с тем же строгим достоинством, глядя спокойным и ясным взглядом; его руки неподвижно лежали на коленях; но… другой мир?

–Ясно. А к вам они как попали?

–Очень просто. Я увидел их в лавке старьёвщика, понял, что это, и купил. В том мире, откуда они родом, их называют магнетитовыми резонаторами.

–А этот другой мир…

–Вы же помните о гипотезе Барнарда-Стокса.

–Но там, мне кажется, исключалась любая возможность попасть из одного мира в другой?

–Эти математические выкладки были добавлены позже. Их целью было ввести в заблуждение власти, заставив их думать, что идея множественных миров не имеет практического значения и её можно исследовать теоретически, не впадая в ересь.

–Итак, если эти предметы каким-то образом проникли из того мира в наш, то, видимо, и у людей есть такая возможность?

–Да, но это сложно и опасно. Для человека подобное путешествие представляется невозможным. Но неживые объекты способны изредка проделать путь из одного мира в другой. Непредвиденная ситуация, случай, забывчивость.

–Вы сказали, что поняли, что это. Где вы видели подобные предметы раньше?

–Я лишь понял, что они из другого мира. Однажды научившись это распознавать, потом уже не ошибёшься. Нужна лишь тренировка чувств. Как у настройщика роялей, слух которого натренирован распознавать гармонии и интервалы. Зачем они нужны, я не имел никакого понятия, пока не встретил путешественника, который их видел и общался с теми, кто их применял. Кроме вас, я никому про них не рассказывал, но сейчас пришло время вновь ими воспользоваться.

В её голове, словно персонажи фантасмагории, проносились всевозможные варианты. Он сидел спокойно и уверенно, глядя ей в глаза.

–Чем вы занимаетесь, мистер Мейкпис?

–Когда-то я работал в области, которую мы называли экспериментальной теологией. Ныне этот термин, похоже, вышел из моды, поэтому я предпочитаю быть известным окружающим как алхимик.

В его лице что-то поменялось. Лёгкое поблескивание глаз, мерцание сопричастности. Стало ясно, что они поняли друг друга. Он закрыл портфель.

–Время поджимает, миссис Годвин. Но я хотел бы получить квитанцию за эти предметы.

–Мой секретарь её сейчас оформит.

Нажав кнопку, она коротко с ним переговорила и вновь повернулась к Мейкпису:

–Могу я узнать, где вы живёте?

–Оксфорд, район Иерихон. Джуксон-стрит, если точнее.

Дверь открылась, и вошёл секретарь с двумя отпечатанными экземплярами квитанции, на которых они оба расписались.

Мейкпис взял свой и встал. Они пожали друг другу руки, и Гленис Годвин вышла из кабинета вместе с ним.

–Спасибо, что мне это принесли,—сказала она. –Думаете, мне удастся понять, как ими воспользоваться?

–Да. И если человек, с которым вы будете связываться, сможет хоть что-то выяснить про алкагест, он сделает нечто весьма ценное.

–Алкагест? Что это?

–Термин из алхимии. Миссис Годвин, ваше политическое начальство очень скоро узнает этот адрес. Думаю, было бы разумно переехать до того, как это случится.

–Мне всегда нравилось, как звучит «Хемел-Хемпстед»,—сказала она. –Очень романтично.

Снова поблескивание глаз: он её понял. Он улыбнулся, попрощался кивком и вышел.

–Так, Дэвид,—сказала Гленис Годвин секретарю. –У нас есть чем заняться.

* * *

Марсель Деламар, председатель Высшего совета Магистериума, нечасто покидал здание в Женеве, известное как «La Maison Juste», в котором располагался его офис. Уютная квартира в соседнем доме с видом на озеро, богослужение в соборе, редкие походы в ресторан или на концерт, прогулки по берегу для поддержания формы—мир, в котором он вращался, был стабилен и строго упорядочен. Он не был в горах с самой юности, когда подумал, что увлечение альпинизмом было бы ещё одним штрихом к его безупречной репутации.

Так что с тех пор, как он ступал по заснеженным тропам над Ле-Диаблере, прошло минимум двадцать пять лет, да и тогда ему не приходилось ходить маршрутом, ведущим к феномену, который он сейчас рассматривал. Более того: как сказал его проводник, им вообще почти никто не пользовался. Третий присутствующий, если и был знаком с этим местом, то не сказал ничего; он вообще говорил мало. Полковник Шрайбер чувствовал себя в горах как дома и, как и другие старшие офицеры, находившиеся в подчинении органа, прежде называвшегося Дисциплинарным судом Консистории, привык молчать. Его коренастая фигура, усы и пышные бакенбарды в стиле Франца-Иосифа были знакомы всем его подчиненным.

Объект, на который они смотрели, был спрятан среди густых сосен в крутой долине, и Деламар никогда прежде не видел ничего подобного. Это выглядело как дыра или проём, проделанный прямо в воздухе.

Его было нелегко разглядеть, а при пасмурном дневном свете тот, кто не искал его специально, вообще вряд ли смог бы его заметить, поскольку местность за ним—по ту сторону, так сказать—выглядела практически так же, как и по эту: заснеженный, поросший соснами каменистый склон. Различия были слишком незначительны, чтобы привлечь взгляд случайного путника; тем более, что основное внимание ему пришлось бы уделять тому, чтобы не переломать ноги на этих засыпанных снегом камнях.

–Они все так выглядят, Бимиш?—спросил он проводника.

Хьюго Бимиш был худым загорелым мужчиной лет сорока с седой головой.

–Да. Все примерно одного размера, все находятся в отдалённых местах. Нелегко добраться, трудно заметить.

Найдя ногам твёрдую опору, Деламар наклонился. Граница проёма была чётко различима вблизи, но если чуть отодвинуться, то уже не настолько. Он был достаточного размера, чтобы через него прошёл взрослый человек, и имел неправильную форму: ни одной строгой прямой или дуги, словно его прорезали от руки и, возможно, в спешке.

–А что произойдёт, если… Полковник, окажите мне такую любезность… не могли бы вы пройти за него, на ту сторону, так сказать?—сказал Деламар, осторожно отступив на пару шагов.

Полковник Шрайбер сделал, что ему было сказано. Ловко ступая по заснеженным валунам, он приблизился к краям проёма и шагнул за них, мгновенно скрывшись из виду. Его деймон, дикобраз, с ним не пошёл и был в крайнем возбуждении: поскуливая и щелкая иглами, он сновал туда-сюда у воздушной границы.

Деламар глубоко вдохнул. Проводник уже видел всё это раньше, поэтому просто наблюдал, опершись на трость.

–Полковник? Вы меня слышите?

–Да, слышу, но не вижу. Никого из вас.

–Не могли бы вы вернуться?

Возвращение Шрайбера выглядело так, как если бы вышел из-за угла здания, хотя вокруг не было ничего, кроме каменистого склона, густо поросшего заснеженными деревьями.

–Будьте любезны, встаньте на моё место и наблюдайте, как туда пройду я,—сказал ему Деламар.

Полковник подошёл и встал рядом. Деламар ощутил чувство, похожее на страх, но более сложное и глубокое. Он подошёл к проёму и заглянул внутрь, как и незадолго до этого, а затем шагнул вперёд, на ту сторону. Его деймон-сова остался с ним, но его когти яростно впились ему в плечо.

Он огляделся. Казалось, он по-прежнему в своём собственном мире, в Швейцарии, в лесу над Ле-Диаблере, в холодный пасмурный день. Всё было почти так же, но в чём-то принципиально иначе—и он не мог понять, в чём именно.

Это его тревожило. Поэтому он шагнул назад, присоединившись к остальным двоим.

–Отлично,—произнёс он. –Возвращаемся в Женеву.

* * *

На следующее утро месье Деламар встретился с гидом в небольшом офисе недалёко от центрального вокзала. Встреча в «La Maison Juste» не планировалась: президент по ряду причин не хотел, чтобы его гость там появлялся; а это ничем не примечательное безликое помещение, арендованное от имени фиктивной бухгалтерской фирмы, вполне соответствовало его цели.

Хьюго Бимиш выделялся среди сотрудников Деламара тем, что его образование было связано не с теологией, правом или финансами, а с географией. Он был англичанином, и его извилистая карьера пролегала от дома приходского священника в Хэмпшире, где он родился, через академическую работу в Кембридже, полевые исследования на севере Новой Дании и в полярной Сибири до офиса директора «La Maison Juste», ныне ставшего президентом нового Высшего совета Магистериума. Марсель Деламар доверил ему эту необычную и строго секретную миссию два года назад, найдя в Бимише человека, чьи скрытность и усердие были совершенно выдающимися. Он был рад, что его доверие оправдалось.

Офис, где они встретились, был тесноватым, но теплым и чистым, обставленным современной, функциональной и вполне безликой мебелью; за окнами светило солнце. Им подали кофе.

–Итак, Бимиш,—сказал президент,—сколько объектов вы обнаружили?

–Семнадцать. Во всех частях света. То есть, семнадцать я посетил лично. Есть ещё несколько, а точнее—восемь, о которых я слышал, но лично пока не видел. Все мои записи, карты с пометками и прочее—здесь.

Он указал на перевязанную прочной бечёвкой пачку из пяти-шести пухлых картонных папок, лежавшую на низком столике между двумя стульями.

–Рисунки? Фотограммы?

–Этот феномен оказывает странное воздействие на плёнку для фотограмм. Я делал съемку того, что видно сквозь проёмы, и того, что находится по эту сторону, но, похоже, эмульсия каким-то образом повреждается в результате совместного воздействия света, падающего на неё из этих двух источников. Должен быть способ это обойти, но пока я не преуспел. Выполненные мною рисунки находятся в папках вместе с записями.

–А как к ним относятся местные жители, к этим дверям?

–Если они вообще про них знают, что бывает далеко не всегда, то относятся суеверно и говорят о них с опаской. В некоторых местах их считают входом в мир духов или чем-то подобным, избегают и сторонятся. В целом, о них говорят очень мало—именно это затрудняло их поиски.

–Но вы, тем не менее, прошли через каждый? Полагаю, вас не отпугнули местные легенды? Вы исследовали, что находится с другой стороны?

–Да, я прошёл через каждый из тех, что посетил. Детали, опять же, в записях. Все проходы, которые я обнаружил, за исключением двух, находились в глухих и диких местах, и местность по обе их стороны была, как правило, очень похожа—как в случае той, что мы видели вчера—словно место для них выбралось именно из этих соображений. Но во всех случаях у меня было чёткое ощущение…

Он тревожно замолк.

–Продолжайте,—сказал Деламар спокойно. –Вы не совершаете ересь, а докладываете о необычном. Что вы хотели сказать?

Бимиш прокашлялся.

–За какую бы из этих дверей я не проходил, у меня всегда возникало чёткое ощущение нахождения в другом мире. Не просто в другой стране, или в другом климате, или в другом ландшафте—нет. Вообще за пределами нашего мира.

–Имели ли эти ваши ощущения духовную природу?

Бимиш вновь заколебался. Вид у него был тревожный, и Деламар сказал:

–Не забывайте, что вы это делали по моему прямому указанию. Что бы вы там ни увидели и что бы об этом ни доложили, это не может быть поставлено вам в вину.

–Спасибо, сэр. Духовную природу?.. Не могу сказать, откуда я в точности это заключал… В каждом из мест это было по-разному. Что стало ещё одной неожиданностью. Словно каждая из этих дверей вела с нашей планеты в свою часть вселенной. Или даже… в другую вселенную.

–Догадываюсь, как это может вас беспокоить.

Деламар взглянул на собеседника оценивающе и встал.

–Вы выглядите усталым, мой дорогой Бимиш,—продолжил он. –Стопка абрикосового шнапса поможет вам восстановить силы.

Он плеснул в пару стаканов немного золотистого напитка.

–А видели ли вы в этих других мирах каких-либо живых существ?

–В одном я видел вдалеке городские здания, и я никогда бы не смог представить… Их формы, громадный размер… В другом были некие существа, твари, которые обрабатывали землю. Не вблизи, как вы понимаете: двери намеренно размещены вдали от дорог и населённых мест. В уединённых местах, тщательно выбранных.

–Эти существа или твари—расскажите о них подробнее.

–Я наблюдал за ними около тридцати минут через полевой бинокль. Они были размером с небольшую лошадь, но с шестью ногами и напоминали разумных насекомых. Обрабатывая землю, они переговаривались между собой. До меня доносились их голоса, хотя и очень отдалённые.

–Они использовали орудия труда?

–Да, небольшие бороны или плуги, но, похоже, эти механизмы были самоходными и сами неким способом собой управляли. В какой-то момент там возникли разногласия: один из плугов, похоже, решил выбрать другой маршрут, и насекомоподобные существа пытались его урезонить, но он настоял на своём. Они постепенно продвигались к склону, с которого я вёл наблюдение, и я решил вернуться, прежде чем они меня заметят.

–Видели ли вы где-либо существ, которые могли быть людьми?

–Пару раз, на дорогах вдали. Но чересчур далеко, чтобы разглядеть их чётко, даже через полевой бинокль.

Деламар откинулся назад, положив голову на спинку кресла и устремив взгляд в потолок. Казалось, он глубоко задумался. Спустя минуту он произнёс:

–Обсуждали ли вы когда-нибудь, на любом из этапов вашего путешествия, с кем бы то ни было этот феномен? Я имею в виду серьёзный, продолжительный разговор?

–Трижды, господин президент. Один раз—в Томбукту с малийским учёным, который рассказал мне о таком проходе в Атласских горах. Я искал его, но так и не нашёл. Другой раз—в Монголии с пастухами, лишившимися овец в результате, как они считали, набега из… другого мира. Они не решились на преследование; просто собирались уйти и впредь избегать этого места. И в третий раз—на Яве, с торговцем пряностями, который рассказал мне о друге, ушедшем через такой проход и больше не вернувшемся.

–Вы сделали записи об этих беседах? Имена, адреса и прочее?

–Всё в папках.

–Кто-либо из органов власти задавал вам вопросы о предмете вашего интереса?

–Нет, сэр. Везде это вызывало лишь лёгкое, не имевшее никаких последствий любопытство. Нечто вне обычных рамок, но в целом бесполезное и не представляющее интереса.

–А вы интересовались, как давно о них знают? Говорится ли о них в старых преданиях, например?

–В бесписьменных обществах конкретные года и даты быстро превращаются во что-нибудь вроде «во времена наших дедов», или «ещё до великих пожаров», или «старше леса».

–Известно ли вам о случаях происходивших с этими объектами изменений? Вырос, уменьшился, закрылся совсем?

–Мне кажется, все, кто о них говорил, считали, что они всегда неизменны. Хотя, как я уже сказал, о них мало кто говорил.

–Большое спасибо, мистер Бимиш. Оставьте ваши записи мне; я с удовольствием их прочту. Советовал бы вам слегка отдохнуть после ваших путешествий. Расслабьтесь на недельку-другую. И дайте знать моему секретарю, где вас искать. Где вы остановились?

–В отеле «Де ла Тур».

–Отлично. Мне хотелось бы встретиться с вами ещё, так что не пропадайте и ждите; я буду на связи.

Судя по его виду, Деламар принял какое-то решение, быстро и окончательно. Бимиш, который уже успел привязаться к своим дверям и с удовольствием поговорил бы о них подробнее, обнаружил себя на тихой воскресной улице Женевы размышлявшим о том, что он только что сделал и было ли это разумно.

Увидев, что Бимиш удаляется вниз по улице, президент нажал кнопку звонка на своём столе. Мгновение спустя дверь открылась, и вошёл полковник Шрайбер.

–Вы слышали?

–Каждое слово, господин президент.

–Вот эти папки. Возьмите, когда будете уходить. Дождитесь, пока Бимиш вернётся в свой номер, затем арестуйте его, обыщите номер и изымите все его вещи. Я хочу, чтобы он исчез. Сделайте это безболезненно, но окончательно. Далее я хочу, чтобы вы изучили содержимое папок и представили мне план уничтожения каждого из этих проходов, где бы они ни находились. Полагаю, самым эффективным способом будет взрыв; попробуйте на том, что мы видели вчера в Ле-Диаблере, и немедленно дайте мне знать о результатах. Сообщите мне—только устно—какими, по минимуму, силами вы сможете это сделать, и какие материалы и оборудование вам потребуются. Всё это в строжайшей секретности. При необходимости личной встречи, встретимся здесь, а не в La Maison Juste.

Полковник отдал честь и вышел.

Деймон Деламара, белая сова, проводила его взглядом, а затем повернулась к президенту. Он взглянул на неё с хорошо знакомым ей сложным выражением, которое она и любила, и боялась его одновременно.

–Ну?—спросила она.

–Я начинаю понимать, что нам следует сделать.

–Кроме убийств невинных географов?

Он освободился от этого, махнув рукой.

–Всё складывается,—ответил он.

* * *

Лире снился её деймон; но вне мира снов реальный Пантелеймон чуял запах реки. Или он её слышал? Его необыкновенно обострившиеся чувства входили порой в состояние синестезии, и их было сложно разделить. Это не вызывало у него никакого дискомфорта, чему он был весьма рад—в особенности, когда слышал реку или чуял тростник, тину и прохладную воду.

От мёртвого города его отделяла уже целая ночь пути. Как называется эта река и куда течёт, он не имел представления, но здесь она текла на восток, а значит, ему было с ней по пути. Когда, проскользнув сквозь прибрежные заросли, он увидел под звёздами медленный водный поток—не шире Темзы у Вестминстера—его сердце так и подскочило. Чувство вины, не оставлявшее Пана с момента, когда он покинул Нур Худу в Мадинат-аль-Камаре, свалилось с него, словно одежды; и, оставив их на берегу, он легко скользнул в воду.

Не прикладывая никаких усилий, он оставил позади росшие на берегу тополя, маленькую рыбацкую деревушку с несколькими пришвартованными у пристани лодками, костры, на которых её жители готовили ужин, и их негромкие голоса, разносившиеся над водой.

Он плыл дальше. Возможно, эта река впадает в большое озеро или даже в Каспийское море. Где-то между ней и далёкой пустыней Карамакан высятся горы, и, возможно, он там погибнет—в непомерной дали от той части его существа, что зовётся Лирой—и она умрёт в тот же миг.

Нежа своё сознание этой трагической картиной, он вздрогнул, когда вдруг какая-то птица, появившаяся из темноты, пронеслась прямо над его головой. Он услышал хлопанье крыльев и странный сдавленный крик, повернулся в воде так, чтобы смотреть вверх, но птица исчезла. Это не могла быть сова, поскольку тогда он не услышал бы звука крыльев; у него осталось ощущение совсем юного существа, отчасти неуклюжего и объятого страхом. Может, это вовсе и не птица: другие очертания, другой голос…

И вновь она пронеслась прямо над ним, и Пану послышалось в её голосе что-то почти человеческое.

Он повернул к берегу и поплыл быстрее— и тут откуда-то сверху донёсся другой крик, затем ещё один—немыслимо дикий, почти неземной.

Первое существо вновь пронеслось над ним совсем низко. В его голосе, казалось, звучит рыдание: всё более близкий и настойчивый, он был обращён к Пану.

Предупреждение? Зов о помощи?

С высоты раздался целый залп резких криков, полных ненависти, а затем что-то большое и тяжелое врезалось в первое существо и сбило его в воду недалёко от Пана.

Вся эта сумятица ослепила его чувства, но кое-что было ясно: второе существо—птица, очень крупная и источавшая запах падали; а первое, если он его не спасёт, утонет. От их борьбы во все стороны летели брызги; тошнотворный булькающий визг большой птицы звучал так близко…

В какой-то момент он ясно увидел, как птица, ухватив существо поменьше когтями, пытается своим клювом оторвать ему голову. Но она была не в своей стихии. Её обширные крылья намокли, существо отчаянно билось и извивалось в попытках вырваться, и клюв раз за разом щёлкал мимо. Как только он попадёт в цель и сомкнётся, жертва будет мертва.

Пан разбирался в клювах. Мышцы, их открывающие, гораздо слабее тех, что смыкают. Если ему удастся подобраться близко и вонзить в этот клюв зубы, он, возможно, сможет продержать под водой голову птицы достаточно долго, чтобы та задохнулась. Если повезёт.

Птица пока его не заметила, но, если не начать атаку немедленно, шанс на внезапность будет неотвратимо упущен. Пан неистово извивался, проталкивая своё тело вперёд. Последний рывок—и он уже в водовороте борьбы, под водой, достаточно близко, чтобы ощутить, как в ужасе бьётся первое существо, пытаясь вынырнуть и глотнуть воздуха.

Почувствовав, что его морда ткнулась в чешуйчатую лапу птицы, Пан схватил её зубами. Птица оглушительно крикнула и отпустила существо, которое, извернувшись, освободилось из её хватки.

Выгнув тело и круто развернувшись, Пан бросился на птицу спереди и вцепился зубами и когтями ей в голову. После чего, извиваясь, отплыл, сделал несколько ложных выпадов, заставив птицу крутить головой, чтобы его отследить, а затем вновь ринулся вперёд—хлеща по воде всем телом, хлеща хвостом, точно змея—и сомкнул свои сильные челюсти на её клюве.

Но они смогли захватить только его край. Птица металась из стороны в сторону; Пан держал клюв, зная, что нужно его отпустить, чтобы перехватить покрепче, и ощущая всю мощь этой твари в хлопании её огромных крыльев. Он чувствовал каждое движение своего противника, и в ту короткую долю секунды, когда птица подняла крылья, а у её тела не было инерции, он разжал челюсти, рванулся вперёд и вновь сомкнул свои острые зубы-иглы на клюве, но уже выше. Теперь их придётся держать там до конца.

Но она всё ещё могла бить могучими крыльями, хоть они и намокли, и царапать его вонючими грязными когтями, впитавшими запах падали, которую они разрывали на протяжении всей её жизни. В своих диких метаниях она чуть не утащила Пана под воду, где он мог задохнуться и утонуть меньше, чем за минуту.

Но у него тоже были острые когти. Всем весом повиснув на клюве, он драл ими всё, до чего мог дотянуться: грудь, крылья, горло, глаза, а тварь продолжала издавать свои непристойные булькающие вопли, тряся головой в попытках его сбросить; бросаясь—вместе с Паном—туда и сюда, из воды и в воду, на берег и обратно; плескаясь, крутясь, хлопая крыльями.

Челюсти Пана свело болью от напряжения, он задыхался от гнилостного вкуса и запаха, исходившего от головы птицы, и получил несколько жестоких ударов её ногами и крыльями. Он был почти на пределе сил, когда вдруг почувствовал, как птица разом обессилела. Её тело обмякло и рухнуло в воду.

Ему пришлось изо всех сил тянуть и выворачивать челюсти, извлекая зубы из покрытого кератином клюва; он уже стал опасаться, что враг, им убитый, его утопит; но в конце концов клюв развалился у него во рту, и Пан остался в воде один, измученный и потрясенный. Он смотрел, как мёртвое тело плывёт в темноту, и думал: Лира, конечно же, чувствовала, что происходит.

Раздался шум крыльев поменьше, и первое существо приземлилось на берег неподалёку. С огромным трудом выбравшийся из воды Пан лежал на траве, тяжело дыша.

В лунном свете ему открылось нечто невиданное. У неё были крылья, но это была не птица; четыре когтистых лапы, как у льва, но это был не лев. Она была размером с домашнюю кошку; её орлиная голова, крылья и грудь были покрыты перьями, остальное—мехом; и, как и Пан, она была ранена. По её боку шла глубокая кровоточащая царапина.

–Я обязана тебе жизнью,—прошептала она.

По-английски… Она знает английский?

–Ступай в воду,—сказал Пан, как только увидел её рану. –Немедленно. Тебе нужно как можно быстрее это промыть.

–Тогда и тебе тоже,—ответила она. –Но ты в воде как дома, а я нет. Ты должен мне помочь.

Она говорила глубоким низким голосом с лёгким акцентом, напоминавшим персидский. Вдвоём им удалось промыть её рану от крови и оставленной там птицей грязи, а потом Пан промыл и свои. С высоты по-прежнему доносились крики этих птиц, но всё тише, словно они удалялись.

–Кто они такие?—спросил Пан.

–Огхаб-горги с гор Тянь-Шаня.

–Но ведь дотуда, кажется, две тысячи миль… Что они здесь делают?

–Ищут войну. Меня зовут Гуля. А тебя? И ты ведь деймон. Почему ты один?

–Я Пантелеймон, деймон Лиры Силвертонг. Иду в пустыню Карамакан искать то, что она потеряла. Так что насчёт этих птиц?

–Огхаб-горги прилетели искать войну. Возможно, они чувствуют её ещё до того, как она началась. Они способны учуять кровь за пять тысяч лиг, через пески и степи.

–Я их всё ещё слышу. Они что, дерутся друг с другом?

–Нет. Их гонят мои родичи. Мы не потерпим рядом с собой этой мерзости.

Лёжа неподвижно, Пан прислушался к отдалённому шуму, доносившемуся с большой высоты. Его отдельные крики стали тише, а центр сражения удалялся.

–А кто твои родичи? Что вы за существа?

–Грифоны. Я такая маленькая, потому что на мне лежит проклятие. Мне уже семь лет, но я не вырасту до нормального размера, пока не убью колдуна, который его наложил.

–Как долго живут грифоны?

–Несколько сотен лет.

–А каков ваш нормальный размер?

–Больше, чем самая крупная в мире лошадь.

–Откуда ты знаешь английский?

–Я знаю все языки.

–А ваше королевство… Мы сейчас в нём, оно здесь?

–Наше королевство простирается от Чёрного моря до Камчатки и от Гиммалей до Таймыра. Это внешнее королевство. Внутреннее ещё больше, оно включает Солнце, Луну, планеты и звёзды.

–Внутреннее больше внешнего?

–Это свойство вообще всех вещей.

Пан задумался над её ответом. Он понимал, почему это может быть правдой.

–Слышишь? Они бежали,—сказала Гуля.

Небо молчало. Мелкая живность, обитавшая в прибрежных зарослях, постепенно приходила в движение, словно сбрасывая оцепенение, вызванное шедшей наверху битвой. Вскоре Пан услыхал и ещё кое-что: свист ветра в перьях, хлопанье огромных крыльев и продолжительный победный крик.

Гуля подняла голову, расправила крылья и сделала ими резкий взмах, стряхнув последние капли воды. Пан видел её огромную гордость, смешанную с неискоренимым стыдом, и понял, что сейчас ею восхищается.

–Жди здесь,—сказала она ему. –Сохраняй спокойствие и почтительно поклонись, когда они приземлятся. Не говори ничего, пока тебя не спросят.

Она вскочила на свои львиные лапы и взмыла в воздух. Её маленький силуэт сделал над рекой несколько восходящих кругов, ловя слабый ветер, и исчез в темноте.

Лёжа на берегу и расслабив, насколько возможно, мышцы, Пан занялся ревизией своих физических травм, а также тех составляющих, из которых состояла его внутренняя усталость. Он потягивался, изгибал спину, двигал челюстью и пытался понять, что он скажет родичам Гули, а что ему следует скрыть.

Прошло несколько минут, прежде чем он услышал в небе над собой голоса и ощутил порыв ветра, а затем на берег опустились два… три… четыре огромных зверя. Пан видел на фоне звёздного неба концы их громадных крыльев, похожие на растопыренные пальцы, их львиные лапы, вздыбившие траву, их дикие глаза, горевшие красным, высматривая его среди теней. Они сидели перед ним, подобные сошедшим с персидского храма каменным изваяниям. Ему не понадобилось вспоминать, как себя вести: он вскочил на ноги, поскольку не мог от этого удержаться, и склонил голову, поскольку был потрясён.

Последней явилась маленькая Гуля, приземлившаяся между ним и остальными. Придав телу вертикальное положение, она взмахнула крыльями, зависла на мгновение в воздухе и опустилась на траву легко, как птичка-крапивник.

–Пантелеймон,—сказал один из грифонов; Пан не понял, какой. Всё вокруг, казалось, дрожит от этого голоса, звучащего через орлиное горло из мощной львиной груди.

Пан вновь склонил голову, уже из вежливости, но затем высоко её поднял, обводя взглядом одну за другой их могучие фигуры.

–Меня зовут Пантелеймон,—произнёс он, думая про себя, что он должен не подвести Лиру и продемонстрировать её уверенность и харизму в наилучшем виде. –Хотел бы поблагодарить вас за то, что вы прогнали этих птиц, названия которых я не помню. Надеюсь, ни один из вас не пострадал в битве.

–Говори короче,—сказала ему Гуля тихо.

–Что потеряла Лира Силвертонг?—спросил один из грифонов.

Кто именно из них говорит; тот ли это, что говорил прежде; какого он пола и имеет ли какую-либо власть над остальными—понять было трудно.

–Своё воображение,—ответил Пан.

–Почему ты решил, что оно в Карамакане?

–Я искал его по всей Европе, но тщетно. Я говорил с автором книги, его изгнавшей, но понял, что он ничего не знает. Мне известно, что враги воображения собирают силы, чтобы вторгнуться в пустыню Карамакан. Полагаю, они решили, что нечто, находящееся в этой пустыне, питает воображение и позволяет ему расцветать. Поэтому они намерены это уничтожить, где бы они его ни нашли и чем бы оно ни оказалось. Я хочу найти Лирино воображение и сберечь его от них, а затем с его помощью, с её помощью, с ней вместе я хочу защитить воображение, сразившись с его врагами.

Он боялся, что сказал слишком длинно, но вряд ли смог бы выразить это короче. Закончив, он замер, пытаясь смотреть прямо в эти ужасающие красные глаза. Ему не раз приходилось опускать взгляд; но он всегда поднимал его, чтобы встреться с ними вновь.

–Что такое это воображение?—спросил грифон с другим голосом. –Гуля, что ты об этом знаешь?

–Думаю, это способ видеть. Видеть так, как мы, а не черви.

–Это совпадает с твоим пониманием, Пантелеймон?—спросил первый грифон.

–Да. Мой человек, Лира Силвертонг, когда-то видела именно так. Видела всех и всё в золотом свете. Видела соответствия, аналогии, отголоски, сходства; видела, что любая вещь связана с миром сотнями связей, и я видел это вместе с ней. Мир вызывал у неё восторг и был полон смысла. Потом этот способ видеть у неё мало-помалу исчез, поэтому я отправился, чтобы найти его и вернуть.

–Где она сейчас?

–Не знаю. Надеюсь, что в безопасности. Знаю, что она жива, потому что иначе я был бы мёртв. Я—это она, а она—это я. Мы с ней одно существо, но между нами нет согласия, и мы очень несчастны.

–Как ты будешь добираться в Карамакан?

–Так же, как прежде. По земной поверхности.

–Твои враги движутся туда быстрее.

–Значит, мне не следует терять времени.

–Почему ты спас Гулю? Если бы ты оставил её огхаб-горгам, это бы тебя не опозорило.

–Прошу прощения, но я не знаю, как к вам обращаться.

–Говори: «Ваше превосходительство».

–Спасибо. Итак, ваше превосходительство, отвечая на ваш вопрос, я вынужден с вами не согласиться. Оставить Гулю на милость этой твари было бы для меня огромным позором.

–Но ведь ты не знал, кто она.

–Я стал бы спасать любое существо. Иначе я потеряю честь.

Его ответ заставил четверых грифонов зашептаться, подойдя друг к другу вплотную и склонив головы. Пана накрыло странное сочетание чувств: гордости за то, что он им это сказал, сознавая, что говорит искренне; тревогу из-за того, что он не имел никакого понятия, как эти величественные создания отреагируют на маленького деймона, говорящего по-английски; и любовь: любовь к Лире, любовь к Нур Худе, любовь к Гуле. Но ощущать это вместе было не сложно, а просто: всё это было одно.

Грифоны вновь повернулись к нему.

–Мы хотим узнать больше об этом воображении. Нам представляется, что это важная вещь, касающаяся каждого из существ в наших мирах. Ты должен отправиться с нами и объяснить всё, что сможешь, нашей королеве.

Этот голос, кажется, принадлежал тому из грифонов, кто раньше не говорил. Он звучал легче, музыкальнее и даже сочувственнее.

Пан собрался с духом и сказал:

–Но, Ваши Превосходительства, у меня есть цель, и я не должен от неё отклоняться. Для меня было бы большой честью говорить с вашей королевой, но, если это означает потерять хотя бы день пути, я должен со всем почтением сказать «нет».

В этот раз ему ответила Гуля. Она подпрыгнула, взвилась в воздух и стала летать вокруг него, яростно хлопая крыльями.

–Что ты несёшь? Как ты смеешь быть таким дерзким? Я этого не потерплю! Если ты приглашен к Её Небесному Величеству Королеве Шахрнаваз, у тебя нет прав отказываться! Ты должен сейчас же извиниться и умолять разрешить тебе взять свои слова обратно. Сделай это немедленно!

Она опустилась на траву перед ним, пылая такой искренней яростью, что та, казалось, разбрасывала вокруг невидимые искры. Подобные крошечным стрелам, они опаляли в полете воздух и жалили его, словно пчёлы.

В другое время это бы его позабавило, но он так устал… Ему хотелось проспать тысячу лет. Поэтому он поклонился маленькому грифону и её товарищам и сказал:

–Прошу прощения, Ваши Превосходительства. Я усвоил урок. Я с радостью навещу вашу королеву и отвечу на любые её вопросы. Хотел бы только узнать, насколько это далеко и как мне совершить это путешествие?

–Полезай мне на спину,—сказал грифон с сочувственным голосом; тот, что говорил последним.

Это была она; и она присела, чтобы дать ему такую возможность.

Пан нашёл её спину тёплой, широкой и мускулистой. Он улегся меж её крыльев, там, где вместо орлиных перьев росла львиная шерсть, ощутив мощный и стремительный выплеск силы в момент, когда она взмыла в звёздное небо. Изумлённый, воодушевлённый и абсолютно уверенный в своей безопасности, мгновение спустя он погрузился в самый глубокий в своей жизни сон.

* * *

В городе Кючуклю на юге Анатолии была гарнизонная тюрьма, а при тюрьме—небольшой лазарет, куда отправляли после пыток непокорных заключённых, чтобы они поразмыслили о своем упрямстве. Если же они оказывались к этому не склонны, то, в конце концов, лазарет был самым подходящим местом, чтобы умереть.

Спустя несколько недель после визита Себастьяна Мейкписа в Баттерси, фактически в ту самую ночь, когда Лира, более чем в ста милях к югу, выручала деймона Нур Худы, в лазарете Кучуклу лежал в полуобморочном состоянии молодой мужчина, обливаясь от боли потом. Его нашли без сознания в поезде, когда тот делал незапланированную остановку, и он явно был преступником: невинный человек, получивший огнестрельное ранение, не стал бы пытаться скрыть подобную рану—разве что из желания избежать внимания полиции.

Соответственно, Малкольма Полстеда доставили прямиком в тюремную больницу, и, будь у него хоть капля ответственности, он там бы и умер, не приходя в сознание. Он потерял достаточное для этого количество крови.

Однако он явно был крепким орешком, а не простым преступником, к тому же выглядел необычно для человека, промышляющего насилием. Начальник тюрьмы был новичком на своей должности и обладал достаточным запасом интеллекта, чтобы увлекаться археологией, и его заинтриговали найденные в кармане Малкольма документы, где перечислялись его научные достижения. Ого, собрат-археолог!

Он почистил щеточкой свои аккуратные офицерские усы и немедленно послал за санитаром.

–Тот парень, Петерс, которого подстрелили. Англичанин.

–А что с ним?.. господин полковник.

В сделанной им паузе явно чувствовалась наглость.

–Много крови он потерял?

–Ага. Долго с нами не пробудет.

–Я хочу, чтобы его осмотрел специалист. Возможно, ему требуется переливание. Где доктор Осман?

–Ушёл домой.

–Пошлите за ним сейчас же. А затем следуйте за мной в лазарет.

Спустя пять минут начальник стоял у единственной занятой койки в убогой палате на шесть человек. Его деймон-канарейка уселась на железное изголовье. Жёлтый свет, что давали тусклые запылённые лампы под потолком, был совсем слаб, но и его было достаточно, чтобы увидеть грязь на изголовье, пятна на постельном бельё и кровь заключённого, уже запёкшуюся на плитках пола. Лицо мужчины было смертельно бледным, его рыжевато-золотые волосы слиплись от пота. Деймон-кошка лежала у его головы на подушке, чуть дыша.

–Я нашёл доктора,—сказал санитар.

–О, отлично. Доктор, вы осматривали этого человека?

–Конечно.

Деймон доктора, лемур, смотрел довольно угрюмо. Доктор Осман был в раздражении; он собирался сегодня пойти с женой в оперу, и из-за этой задержки они могли опоздать.

–Его рану перевязали?

–Да, конечно.

–Тогда почему она всё ещё кровоточит?

–Это серьёзная рана. Я удивлюсь, если он доживёт до завтрака. Могу я теперь…

–Нет. Осмотрите его рану ещё раз. Перевяжите заново, и получше. А потом сделайте переливание крови.

–Переливание крови? Здесь?

–Если он потеряет ещё немного крови…

–Я не смогу. Это невозможно. У нас нет ни оборудования, ни персонала, ни донорской крови. Ради чего всё это? Кто он такой?

–Археолог из Англии.

–Жаль. Не следовало ему сюда лезть, правда? Хотел погреть руки. Так ему и надо.

–Я хочу, чтобы вы организовали его перевод в Мемориальную больницу. Немедленно.

–Они его не примут. Помните, как было с тем убийцей, которому оторвало ноги? Трижды возвращали, потому что вооружённая охрана против их правил, а без неё вы его не отпускали. Как будто он мог сбежать.

–То был совсем другой случай. Этот человек не преступник, ему не нужна охрана, и я не хочу, чтобы он здесь умер. Пожалуйста, сделайте так, как я прошу. Перевяжите его рану и организуйте доставку в больницу.

Деймон доктора зарычал на деймона начальника тюрьмы, и тот в возмущении поднял крылья.

–Немедленно,—добавил начальник. –А ты,—обратился он к санитару, –вымой здесь пол. А потом подготовь его к перевозке скорой помощью.

Бормоча что-то себе под нос, доктор снял пальто и перчатки и принялся перевязывать рану. Предыдущую повязку, судя по её виду, наложил санитар. Начальник тюрьмы поморщился. Санитар принёс швабру и ведро, а начальник тюрьмы принялся тем временем рассматривать широкое лицо заключённого, мокрые локоны его волос, напоминавшие золотые монеты, и чересчур тесную ему пижаму.

–Где его одежда?

–Там,—сказал санитар, ткнув пальцем в ряд железных ячеек.

Дёрнув за ручку единственной закрытой дверцы, начальник обнаружил, что та всё равно открывается, поскольку замок сломан. Внутри лежал рюкзак и сверток окровавленной одежды.

–Его рюкзак кто-нибудь проверял?

–Ага. Я. Там были его документы.

Начальник был не настолько глуп, чтобы спрашивать, было ли там что-то ещё: если там было что-то ценное, санитар уже прибрал это к рукам. Сам рюкзак был выцветшим, потёртым и пыльным; одну из его пряжек заменили, и она и не подходила к двум оставшимся.

–Ты вроде бы говорил, что документы были у него в кармане?

–Я уже не помню.

Ручка швабры, которой орудовал санитар, застучала по кроватной раме, и заключённый застонал.

–Осторожнее!—рявкнул начальник и наклонился, чтобы рассмотреть заключённого получше. Тот хмурился во сне. Лоб у него был влажный, а его деймон подергивался и выпускал когти—не иначе, видел какой-то сон.

Найдя кровать почище, начальник вывалил туда содержимое рюкзака. Оно состояло из сменной рубашки, нижнего белья с носками, книги на непонятном языке, бумажного пакета с полосками вяленого мяса, небольшой фляжки с каким-то спиртным и англоязычного журнала «The Economist». И всё. Никакой археологии.

–У него наверняка был ещё чемодан, сумка или что-то ещё… Ты уверен, что это всё, что у него с собой было?

–По-моему, да.

Начальник тюрьмы осмотрел одежду в шкафчике и не обнаружил в её карманах ничего, кроме носового платка. Похоже, у этого человека был с собой минимум вещей. Конечно, всё интересное и ценное забрали бы нашедшие его солдаты, или полицейские, доставившие его в тюрьму, или те, кто его принимал.

Ещё раз оглядев на заключённого, начальник тюрьмы вернулся в свой кабинет и повторно перечитал его документы.

–Мартин Петерс, произнёс он вслух. –Доктор Мартин Петерс.

–Он на пути в могилу,—сказала ему деймон.

–Что ж, посмотрим. Будем ждать. Сейчас мы больше ничего не можем сделать.

Начальник побарабанил по столу пальцами, взглянул на часы, ещё раз привел в порядок бумаги англичанина, подошел к окну— одному из очень немногих в этом здании, выходивших на улицу—но никакой скорой помощи в плотном транспортном потоке не увидел.

–Держу пари, он не связался с больницей,—сказала деймон.

–Как так? Я же ему прямо приказал!

–Он всегда сможет сослаться на то, что медицинские вопросы—это его компетенция.

Начальник тюрьмы вздохнул.

–Никогда ещё у нас не было таких ленивых и неорганизованных подчинённых. Упрямцы! Ни один из них не…

В дверь его кабинета, не постучавшись, вошёл санитар и сказал:

–Он мёртв.

–Что?

–Вы что, не слышали? Мёртв, говорю.

–Кто, Петерс? Англичанин?

–Он там, в кровати.

–Что с ним стряслось? Он что-нибудь сказал? Приходил в сознание?

–А я почём знаю? Ничего не стряслось. Я заканчивал с уборкой, и вдруг увидел, что его деймона нет. Так что он по любому мёртв.

Начальник сердито оттолкнул стоявшего в дверях фельдшера и выбежал из кабинета. Добежав до лестницы, он остановился, сказав себе:

–Зачем я бегу?

–Затем, что надеешься, что он не мёртв,—сказала ему деймон.

–Хмм… ладно.

И исключительно потому, что этот человек—археолог. Начальник тюрьмы рассчитывал на цивилизованную беседу.

По лестнице он спускался уже не спеша. Предстояло собрать информацию, написать отчёты, заполнить формы. Однако же, ситуация с этим человеком была любопытной. Видимо, он стал жертвой нападения, но зачем скрывать рану? Может, он замешан в контрабанде древностей, как цинично предположил доктор? Не исключено, хоть и безрассудно по нынешним временам. А его документы, несомненно, поддельные.

Жаль. Начальник тюрьмы был бы рад возможности допросить этого человека, поскольку был убеждён, что его собственный метод мягкого, дружественного допроса эффективнее официально одобренных жёстких методов. Возможно, он бы предотвратил или даже раскрыл тяжкое преступление.

В лазарете стало ещё мрачнее, поскольку послеполуденный свет быстро угасал. Мужчина лежал как прежде: глаза закрыты, руки вдоль тела, голова на засаленной подушке. Но деймона не было. В каком облике она у него была? Начальник пытался вспомнить изо всех сил. Кошка? Кажется.

Он заглянул под кровать, но лишь для порядка. Пол был недавно вымыт; впрочем, неравномерно и местами не вытерт как следует. Больше искать было негде.

–Что случилось? В чём дело?—спросил он у деймона-канарейки, сидевшей на спинке в ногах кровати, тихонько попискивая от страха.

–С ним что-то не так,—сказала она.

–Да ладно, мы не в первый раз видим труп…

–У него открыты глаза.

Да, они были открыты. И глядели прямо на него.

Вскрикнув от ужаса, начальник тюрьмы отскочил назад, оступился и упал на соседнюю койку.

–Что случилось?—спросил санитар, входя в палату.

Было обидно сознавать, что этот дурак застал его в столь неподобающем виде. С трудом поднявшись, начальник повернулся к нему.

–Где его деймон, болван?—заорал он.

Санитар сощурился и пожал плечами. По его лицу пробежала ухмылка.

–Сказал же: нет её. Исчезла, как это всегда с ними.

–Он не мёртв! Присмотрись, тупоголовая обезьяна! Она должна быть где-то здесь! Поблизости! Найди её! Да не стой же ты как баран, выпучив глаза—ищи её, черт бы тебя побрал!

Фельдшер, перепугавшийся не меньше своего начальника, отскочил назад, как и тот до этого, и наклонился, чтобы взять на руки своего дрожащего и кудахчущего деймона-курицу.

–Клянусь вам… её тут нет… я всё обыскал…

–Лживый пёс! Иди и обыщи всё крыло! Сейчас же!

Начальник тюрьмы понимал, что человек на кровати, кем бы он ни был, не мёртв и всё видит и слышит. И всё же деймона не было. Древний страх перед сверхъестественным—древнее, чем человеческая история или даже сам человеческий язык—сжал его сердце в своих тисках.

Мужчина на кровати раскрыл рот, желая что-то сказать, но его горло пересохло. Начальник быстро огляделся, нашёл грязную чашку и наполнил её водой из душа в углу. Преодолев страх и восхищаясь собственной решимостью, он помог англичанину сесть и поднёс чашку к его губам.

–Merci,—поблагодарил тот

–Vous êtes Français?

Заключённый, казалось задумался.

–Non,—сказал он наконец. –Anglais.

–Так я и думал,—сказал начальник по-английски. –Как вас звать?

Мужчина глотнул ещё немного воды, которая имела коричневатый оттенок и пахла каким-то сильным антисептиком.

–Петерс. Мартин Петерс. Где я нахожусь? Кто вы?

–Я начальник этой тюрьмы, мистер Петерс. Доктор Петерс. Мы изучили ваши документы.

–Почему я в тюрьме?

–В городе гражданские беспорядки. Было сочтено, что тут вы будете в большей безопасности, чем в больнице.

–То есть, я—заключённый?

–Это не так важно. Когда я осматривал вас ранее, не было никаких сомнений, что вы живы: у вас был деймон. Теперь же она исчезла; мой персонал и я сам, мягко говоря, озадачены.

–О, так она ушла? Я так и подумал. Почему у меня так болит бедро?

–В вас стреляли. Вы что, этого не помните?

–Нет. Последнее, что я помню—это как я спускался по лестнице в пустом доме.

–Где находился этот дом?

–В Анталье.

–Это довольно далеко отсюда.

–Поезд? Меня кто-то посадил в поезд?

Он пытался сесть. Превозмогая инстинктивное нежелание прикасаться к столь неестественному существу, начальник тюрьмы взял ещё одну подушку и, перевернув её стороной почище, подложил ему под спину.

–Вас действительно нашли в поезде, но…

–Почему меня доставили в тюрьму?

–Пожалуйста, не беспокойтесь об этом. Это лазарет. Вы получите наилучшую помощь.

Раненый огляделся, и начальник тюрьмы сразу понял, что он думает об этом месте.

–Из той, что мы в состоянии вам оказать,—добавил начальник тюрьмы. –Сейчас нелёгкие времена.

–Где моя одежда?

–Мы её сохранили. Но она, конечно же, испачкана кровью.

–Я бы хотел её получить, и, если можно, чистой. Её могут постирать?

–Да, мы это сделаем. Но…

–После чего я отсюда уйду.

–Боюсь, всё не так просто. Есть определённый порядок. Уведомить вышестоящие власти, получить необходимые подтверждения. К сожалению, это не отель, доктор Питерс. Это тюрьма, которую мы, однако, стремимся сделать цивилизованной и не слишком отталкивающей. Пока вы здесь…

–Нет-нет, подождите. Если я заключённый, мне должны предъявить обвинение и дать возможность переговорить с адвокатом. В противном случае я свободен.

Начальник тюрьмы был опечален. В его голове по-прежнему шумел лёгкий страх, никак не желая утихать. Более того, он всё ещё не мог поверить, что разговаривает с мёртвым.

–Всё уладится без проблем,—сказал он самым успокаивающим голосом. –Гарантирую, что я и мои сотрудники сделаем всё возможное, чтобы вы отправились в путь как можно скорее и в значительно лучшем состоянии здоровья. Я просто не могу позволить человеку с таким ранением, как у вас, рискнуть отправляться в путь в такое время. Несколько дней отдыха, полноценное питание, квалифицированная медицинская помощь…

–Я сейчас слишком слаб, чтобы с вами спорить,—прошептал Малкольм.

–И есть трудности, вызванные… отсутствием вашего, э-э, вашего деймона… Вы знаете, как люди… И, честно говоря, здешний персонал, скорее всего, будет встревожен… Они, в большинстве, суеверные крестьяне. Конечно, я буду отдавать приказы, и они будут выполняться, но…

–Да, я понимаю.

–А раньше… Простите, но с вами до этого случалось что-то подобное?

–Это не такое уж редкое явление. На вас военная форма. Полагаю, вам приходилось видеть бой?

–Ну не то, чтобы недавно, но какое это имеет отношение…

Малкольм был уже полностью в сознании и мыслил совершенно ясно, несмотря на боль.

–Вы сталкивались с посттравматическим цитокинезом?—спросил он.

Начальник тюрьмы, естественно, был не в курсе.

–О, так это тот самый случай… Понятно. Это всё объясняет. Хотя, конечно, сильно действует на тех, кто к этому не привык…

–Мой деймон будет возвращаться постепенно. Тут, в общем-то, беспокоиться не о чем. А пока я был бы признателен за чистую постель и осмотр моей раны квалифицированным медиком.

–Так. Ну, об этом я уже побеспокоился. Вы, похоже, потеряли много крови, и я подумал, что может потребоваться переливание. Очевидно, что мы не можем делать это здесь, поэтому я запросил консультацию и помощь Мемориальной больницы, и они должны… Они, надеюсь, свяжутся с нами в ближайшее время.

–А чистая постель?

–Хм. Если подумать… Давайте я посмотрю, что можно сделать.

Оставив своего пленника в пыльном золотистом полумраке, начальник тюрьмы поспешил прочь. Малкольм, у которого больше не было сил бодриться, закрыл глаза и уснул.

* * *

Его деймон, Аста, никогда не испытывала затруднений при побеге из замкнутых пространств. Стены гарнизонной тюрьмы были для неё не большим препятствием, чем туман. Пока начальник тюрьмы беседовал с той её частью, что звалась Малкольмом, Аста бесшумно перемещалась из тени в тень в самом сердце Кючуклю. Лёжа в лазарете и притворяясь спящими, они с Малкольмом обсудили ситуацию. Обоим было ясно, что Малкольм какое-то время не сможет ходить; поэтому его деймон, большая рыжая кошка, вжалась в тень у двери и, проскользнув мимо ног входившего санитара, выскочила из комнаты. Десять минут спустя она уже выяснила то, что хотела.