Покупая билеты в кассе, Лира взяла листок с расписанием, согласно которому автобус прибывал в Баку спустя двое суток после отправления, в десять тридцать вечера. Она была склонна этому доверять, поскольку все промежуточные остановки пока что происходили точно в указанное время. Она проснулась, когда автобус остановился заправиться… где-то. Вокруг были покрытые лесом холмы; ещё она, кажется, видела там озеро, и очень пожалела, что у неё нет карты. А ещё книги почитать, или хотя бы журнала или газеты.

Стюард принес кофе и выпечку и сложил постель, превратив её вновь в сиденье. Лира с комфортом позавтракала, нежась в утреннем свете и наблюдая, как меняется окружающий пейзаж по мере того, как большой автобус медленно лезет в гору, минуя пшеничные поля, леса с тополями и дубами, обгоняя запряжённые ослами повозки; а однажды им пришлось ждать, пока пастух перегонит через дорогу стадо.

Дорога… Она поймала себя на мысли, что все дороги ведут к другим дорогам. Лира сознавала, что это не оригинальная и даже не самая интересная мысль, но она напомнила ей про подаренную старым турецким джентльменом коробку с карточками—«Мириораму». На них была изображена дорога: одна дорога, тянущаяся бесконечно.

Она достала из рюкзака потёртую коробку и разложила карточки на столе. Откуда они пришли? Где их напечатали? Рисунки выглядели так, словно их сделали в начале XIX века, во времена романтической поэзии и пейзажей, олицетворявших чувства. Эти фоновые пейзажи были, по преимуществу, европейскими: немецкие леса, итальянские горы, средиземноморский берег… Среди персонажей были крестьяне, солдаты, торговцы; возможно, разбойники; играющие дети; пастух со стадом, остановивший запряжённую лошадьми карету…

Совсем как тот пастух со стадом, что задержал недавно их автобус.

–Так,—сказала Лира. –И что это значит?

Она произнесла это тихо, но вслух, поражённая таким совпадением—конечно же, это было совпадение; но что такое «совпадение» вообще? Откуда берётся то, что заставляет его искать?

Ей вспомнилось, как она училась понимать алетиометр, пройдя через это дважды: в первый раз в детстве, движимая инстинктом, догадками и игрой, а во второй—уже после возвращения в Оксфорд с Севера, долгим, усердным и кропотливым трудом постигая искусство извлечения смысла из его показаний.

Не так ли работает и воображение? Видеть связи между вещами, связи, которые иначе бы остались невидимы, и находить в них смысл? Связь между пастухом со стадом, остановившим карету на картинке, и тем, что наблюдала Лира несколькими минутами раньше в реальной жизни: смысл там возник, когда Лира заметила это сходство, он не был заложен в самих вещах, которые в противном случае остались бы случайными и ничего не значили. Она была обязательным звеном процесса, тем, без которого смысл вообще бы не появился.

–Это твой новый алетиометр?—сказала Аста.

Деймон Малкольма дремала на солнце, сидя напротив. Лира почти забыла о её присутствии. События пары последних дней мчались стремительно, в вихре опасностей и страха, и теперь от самой возможности просто посидеть и подумать в тишине приятно кружило голову. Или же это было как оказаться высоко над землёй в корзине воздушного шара, как у Ли Скорсби, вместе с давно ожидаемым попутчиком; нужно теперь найти способ говорить с Астой так, чтобы не путать это со связью, какая когда-то была у них с Паном.

–Надеюсь, что что-то вроде,—ответила она Асте. –А Малькольму не приходилось использовать алетиометр?

–Нет, но мы видели, как Ханна Релф использует свой. Вопрос задаётся комбинацией из трёх символов?

–Да. Потом ты пытаешься понять ответ.

–Почему именно трёх? Там три стрелки, я знаю; но почему не две или четыре? Почему их сделали именно три?

–Потому что четыре—много, а две—недостаточно,—сказала Лира, вспомнив то, что она слышала на лекции о повествовательных моделях в народных сказках. –Нет, ну я просто хотела сказать, что с тремя он прекрасно работает. А учитывая большой набор символов, можно спросить у него всё, что угодно.

–Можно иметь возможность спросить, и другая часть системы—которая отвечает—даже может тебя понять, но всё равно нет гарантии, что это будет верное понимание.

–Почему?

–Потому что в любой системе, например, в математике, многое можно доказать, но всегда останется то, что доказать невозможно.

–А само это утверждение? Оно истинно?

–Оно не просто истинно, оно доказано. Можно строго доказать, что всегда будет то, чего доказать нельзя.

–Бесспорные вещи?

–Да. Они истинны, но, чтобы их доказать, нужно выйти за пределы системы и посмотреть на неё извне.

Лира задумалась.

–То есть, три символа, четыре или десять тысяч—не имеет значения?

–Нет. Кроме того, я думаю, что засунуть ещё и вторую, отвечающую, часть системы в такой маленький корпус было бы сложновато.

–Ну да, и это тоже.

Аста запрыгнула на стол и стала рассматривать карточки.

–Но вот здесь… Как они называются?

–На коробке написано «Мириорама».

–Здесь ты можешь взять сколько угодно карточек. Не обязательно только три.

–Я, вообще-то, не уверена, что её придумали для этого… Тот, кто мне её дал, с её помощью рассказывал ребёнку историю. К тому же это иллюстрации, картинки происходящих событий, а не символы, как на алетиометре, где у каждого есть свой смысл—многие слои смыслов.

–Эти картинки тоже могут передавать смысл. Только он динамичен, а не статичен.

–Что ты имеешь в виду?

–Ну, символ алетиометра—например, улей—имеет много значений, но каждое из них фиксировано…

–Да, верно. Так и есть. Улей означает, в первую очередь, плодотворный труд. Затем сладость. Свет. Порядок. Топографические данные… И да, эти значения фиксированы. Поэтому существуют книги, где они описаны. Нужно единое понимание их значений, иначе ничего не получится.

–Ты сама сказала: картинки на всех карточках разные. Они отражают ход событий. Иллюстрируют. Люди куда-то движутся. Кого-то встречают. С ними что-то случается. События происходят во времени. Поэтому он и смог через них рассказать историю. Сделать это через символы алетиометра было бы сложнее.

–Пожалуй,—сказала Лира, подумав. –Но алетиометр для этого и не предназначен. Его используют, чтобы выяснить о чём-то истину. Самое главное. Потому он и называется измерителем истины.

–Та штука, которой ты резала дверь камеры,—она же была его частью, да?—спросила Аста.

–Да. Была…

–Что с ним случилось?

Лира рассказала ей про Аль-Хан-Аль-Азрак, про одноглазого мужчину-скифа с пленным деймоном в клетке и про то, как, прежде чем разобрать алетиометр, она прижала его к щеке, любуясь этим прекрасным предметом. Пока она говорила, в её глазах стояли слёзы. Разрезать клетку, разбудить мужчину, видеть, как он хватает алетиометр и бежит вверх по лестнице, и там, наверху, его самого хватает грифон: всё это произошло как будто годы назад, а не несколько дней.

–Это всё, что у тебя от него осталось?

–И ещё стекло. Что ж, его всегда крали; мне ещё повезло, что он пробыл у меня так долго.

Она развернула конверт из листа бумаги и показала Асте иглу. Деймон наклонила голову, чтобы её рассмотреть, и осторожно коснулась кончиком когтя.

–Чтобы её хранить, тебе нужно что-то понадёжнее листка бумаги.

–Знаю, но…

–Мы что-нибудь найдём. Или сделаем.

–Малкольм бы точно сделал.

–Конечно.

–Интересно, он смог бы сделать другой алетиометр?

–Если у него будет время, и инструменты, и золото, и… то, из чего сделана игла—думаю, смог бы.

Лира убрала иглу обратно.

–Вам раньше когда-нибудь приходилось быть друг от друга вдали так долго?

–Нет, ни разу. Было достаточно знать, что, если это понадобится, мы сможем.

–А вы знали ещё кого-нибудь, кто мог разделяться?

–Нет.

–Значит, вам не случалось видеть подобных штук.

Она нашла в рюкзаке маленький чёрный блокнот: clavicula adiumenti, и выложила его на стол. Аста раскрыла его, подцепив когтем, и стала внимательно изучать.

–Имена с адресами… аж до самого Хорезма.

–Это всё люди, способные разделяться.

–Откуда он у тебя?

Лира рассказала, как обнаружила его в рюкзаке убитого учёного, как выяснила, что это такое, и как нашла мага Агриппу в Праге и принцессу Кантакузино в Смирне.

–А там есть кто-то из Баку?—спросила Аста.

Лира полистала блокнот и нашла имя и адрес:

Гораций Грин: Баку, проспект Гусейна Джавида, вилла «Виктор Гюго», 23

–Английское имя,—сказала Лира.—Может, сходим к нему.

Она закрыла блокнот и продолжила:

–И всё же, странно. Казалось бы, мы всё равно должны чувствовать друг друга—в смысле, человек и его деймон,—даже если мы не рядом…

–Но ведь такая тесная связь возникает ещё и оттого, что мы смотрим друг другу в глаза, слышим, как звучит голос, ощущаем друг друга физически. Мы мыслим телом, мы понимаем телом, а не каким-то отвлечённым абстрактным умом. Умом я могу предположить, о чём думает и что чувствует Малкольм—и, вероятно, буду права, но знать это наверняка смогу, только если он будет рядом, и я увижу это в его глазах и услышу в голосе.

–Да… Но если, предположим, произойдёт что-то ужасное: несчастный случай, или же, я не знаю, что-то подобное, мы должны это ощутить. Когда Пан в Оксфорде увидел убийство, я, кажется, что-то почувствовала: шок или что-то вроде. Одновременно с ним.

–Да, и если это будет достаточно сильный шок…

–Мы оба умрём.

Обе они на время смолкли.

–Худшее, что может случиться,—сказала Лира,—это быть не с ними, когда…

Она не закончила, но этого и не требовалось: Аста и так её поняла.

В дверь купе постучали. Лира несколько раз моргнула, собралась с силами, села прямо и сказала:

–Войдите!

Это был Ионидес. Он быстро зашёл в купе, протиснулся на сидение напротив и тихо сказал:

–В автобусе агент Магистериума. Один как минимум, но может, и больше.

–Кто-то, кого вы знаете?

–Да.

–Он вас тоже узнал?

–Нет. Не думаю.

–Кто он такой? Где вы видели его раньше?

–В Бухаресте, два года назад. Тогда он называл себя Думитриу.

–Он вас знает? Сможет сейчас опознать?

Ионидес покачал головой.

–Не вижу причин. Мы с ним не общались.

–Как вы узнали, что он агент Магистериума?

–В Бухаресте я наблюдал, как он передаёт некие бумаги тому, кто точно представлял Магистериум. Позже я видел их двоих вместе с ещё одним человеком. Я смог это сделать, поскольку он проявил неосторожность.

–Может, вам теперь лучше не идти на своё место? Оставайтесь здесь.

–Нет, мисс Сильвер. Оттуда я смогу за ним наблюдать. Примерно через час будет десятиминутная остановка. Тогда нужно быть особенно начеку. У вас при себе ваша палка?

–Да, под рукой.

–Если придётся ею воспользоваться, бейте изо всех сил.

Прислушавшись предварительно у двери, он вышел и плотно её закрыл.

–Ну что же…—вздохнула Лира.

–Это немного странно,—сказала Аста.—Я думала, мы уже в местах, где у Магистериума нет власти. Взять хотя бы колокол «Ангелус»…

–Я не очень в курсе, о чём ты.

–Он был в числе запретов, введённых Кальвином, когда тот стал Папой—последним Папой. Контроль Магистериума всегда был настолько полным, что малейшие признаки вольнодумства искоренялись немедленно. А эти убийства на собрании производителей роз в Писидии… Хотя, ты же об этом не знаешь: мы до сих пор навёрстываем упущенное.

Аста рассказала Лире про собрание, проходившее в зале театра, про вторжение людей с гор и про то, как Малкольм убил их вожака.

–Он что—просто взял его и убил?

–Тот человек сперва сам убил ни в чём не повинного фермера. И они бы продолжили убивать. Это был наилучший выход из ситуации. Тот, что позволил всё сразу остановить. И, вообще-то, единственное, что ему оставалось.

–А Малкольм… Он убил много людей?

–Одного он убил, чтобы дать жить тебе.

–Да, знаю. Бонневиля.

Лира нащупала в рюкзаке палку Пекено и вспомнила слова Фардера Корама о том, что, если добрые люди хотят победить злых, им придётся заключить компромисс с совестью. Видимо, такой компромисс может включать и убийство. Думать об этом было тяжело.

Она собрала карточки Мириорамы в стопку и произвольно выбрала одну. Там была изображена молодая женщина, в раздумьях бредущая вдоль берега реки, где рыбачил мальчик.

Заметив, что Лира разглядывает карту, Аста спросила:

–Ну и что это значит?

–Полагаю, что… это я, а мальчик—Малкольм, и…

–Что он там ловит?

–Истину. Это река времени. А истина—как рыба: всегда ускользает.

–Ты всё это придумала.

–Это чистая правда,—сказала Лира.

ОС для МП

В спешке—плохие новости. Меня предали, но этого им не узнать. От меня пока всё. Соберись и лети куда нужно.

Годвин.