Гленис Годвин знала, что происходит в Женеве, потому что у Оукли-стрит в Магистериуме был шпион. Его звали Линарт Карпелин. Он работал в архивах собора, и был известен работодателям и немногочисленным друзьям как прилежный учёный и тихий, благочестивый человек, единственным интересом которого вне службы было петь в хоре. Его тенор не поражал силой, но всегда звучал верно.

Конференция по упорядочению догматов не была засекреченной, но подразумевалось, что она носит сугубо внутрицерковный характер и посвящена профессиональному рассмотрению технических и философских аспектов, которые вряд ли заинтересуют простого верующего. Например, Марсель Деламар работал над своими заметками о ложной и пагубной природе воображения и намеревался выступить с речью на эту тему на закрытом симпозиуме. Однако несколько сессий были открыты для публики, и среди них—лекция известного писателя Готфрида Бранде.

Секретариат президента организовал её с безупречным мастерством. Её назначили на день и час, когда делегаты и прочие участники будут, в массе, уставшими и предпочтут скорее вздремнуть, чем слушать лекции. Она не была никак озаглавлена, поскольку заглавие, данное ей Бранде (философская цитата из Гегеля) оказалось, к сожалению, чересчур длинным и не поместилось в программку—так что никто не мог сказать, о чём она будет. К тому же докладчик объявил о своём намерении выступить слишком поздно, что затруднило широкую рекламу, каковой это мероприятие, безусловно, заслуживало; и наконец, знаменитый роман Бранде «Гиперхоразмианцы» был по ошибке назван в аннотации «Гиперборейцы».

В своём донесении в Оукли-стрит Линарт Карпелин всё это изложил. Он пришёл на лекцию Бранде загодя, занял место в узкой, плохо освещённой часовне Святого Присутствия и терпеливо наблюдал, как прибывают остальные слушатели, общим числом около двадцати. Часовня вмещала почти сто человек, и Карпелин понимал, что пустые места призваны ясно донести до выступающего послание Магистериума.

Когда стало ясно, что публики уже не прибавится, к кафедре подошел незнакомый Карпелину священник и постучал по ней, призывая к тишине.

–Добрый день, дамы и господа.

Из-за жуткой акустики зала его слова едва можно было разобрать, но он либо этого не понимал, либо не знал, как с этим бороться, и даже не сделал попытки говорить чётче.

–Для нас большая честь приветствовать здесь сегодня выдающегося оратора, философа, а также, э-э-э, писателя, известного многочисленным поклонникам в Европе и за её пределами. Труды профессора Готфрида Бранде, отличающиеся, э-э-э, силой и оригинальностью, были широко признаны как в академической среде, так и в мире, э-э-э, беллетристики…

Карпелин внимательно наблюдал за Бранде, который сидел позади оратора. При слове «беллетристика» философ сжал кулаки и стиснул зубы так, что они, наверное, скрипнули. При этом лежавший у его ног деймон, большая собака, попыталась ещё глубже спрятать голову под лапы. В ней было что-то странное. Карпелин никак не мог понять, что именно, а оратор тем временем завершал вступительное слово:

–Как я уже сказал, для нас будет большой честью выслушать на конференции по упорядочению догматов мнение такого выдающегося и всемирно известного человека. Пожалуйста, поприветствуйте профессора Готфрида Бранде.

Он отошёл в сторону. Собравшиеся вежливо зааплодировали. Бранде встал и подошел к кафедре: высокий, худой, с мрачным лицом, в выцветшей академической мантии. Его деймон, немецкая овчарка, почти нехотя пошла за ним—скорее, поползла на полусогнутых лапах. Карпелин видел и даже слышал, как перед этим профессор щёлкнул пальцами, и подумал, что перед ним два самых несчастных существа, каких он когда-либо встречал.

Бранде следил за деймоном, и после того, как она вновь улеглась и закрыла глаза, повернулся к слушателям.

–Всю свою жизнь я стремился говорить и писать просто. Я осуждаю присущую людям склонность, от которой сам долго не мог избавиться: выражать свои мысли метафорами и, в целом, образным языком. С этой целью я взял за правило искоренять все проявления подобного ущербного мышления ещё на стадии черновика. Я говорю это сейчас лишь затем, что хотел бы, чтобы вы помнили: всё, что я сегодня скажу, следует понимать буквально. Это не упражнение в витиеватой риторике. Речь пойдёт о слишком важных вещах, чтобы ослаблять их образностью. Я пришел сюда потому, что в жизни человечества вот-вот случится гигантская, резкая перемена, и я хочу описать её с простой и холодной точностью.

В отличие от представлявшего его священника, голос Бранде звучал более чем разборчиво, и Карпелин сперва подумал, что тот просто громче говорит. Но дело было не только в этом; всё его существо намного сильнее привлекало внимание. Оттого ли, что глаза его сверкали белоснежными белками, или что выражение лица легко читалось даже при тусклом свете, или что голос прорезал тяжёлый воздух часовни, словно у хорошего вокалиста—но этот человек проявлял себя куда чётче, чем любой, кого Карпелин встречал за очень долгое время.

–С ним что-то не то,—шепнула ему деймон-мышь.

–Тссс. Просто слушай.

Бранде говорил, стоя за кафедрой абсолютно недвижно. Ладонями он обхватил её края; ноги твёрдо опирались о каменный пол. Его голос, гулкий баритон, ровно и чисто выговаривал каждый слог:

–Нам сказали, что это собрание созвано, чтобы обсудить упорядочение догматов. Никогда ещё подобный проект не был одновременно и настолько необходим, и настолько излишен. Необходим, поскольку мы не животные, и не можем жить без общего понимания фактов и разума. Излишен, поскольку все составляющие для этого понимания уже на месте, и были на месте для не… для неба перед ним… были для…

Словно бы запыхавшись, он остановился, откашлялся и попробовал продолжать:

–Составляющие для этого понимания были на столе… ой… ой… нет… не надо… нет…

Он схватился руками за грудь и тяжело рухнул, ударившись головой сперва о кафедру, затем об пол.

Карпелин всё прекрасно видел: место перед ним осталось незанятым. Видел, как открывший мероприятие священник неуверенно встал со стула и огляделся, прежде чем подойти к поверженному Бранде; видел, как деймон-овчарка привстала и, поджав хвост, подалась назад; видел, как человек пять из присутствовавших невольно поднялись с мест, но затем замерли, поскольку было ясно, что уже ничего не сделать: Бранде был мёртв и лежал недвижно, словно сделанный из мрамора, с широко открытыми глазами.

Но его деймон…

Она с дикими глазами металась в ужасе по часовне из угла в угол, взвизгивая, поскуливая и то и дело припадая к земле.

Священник, склонившийся над Бранде с протянутой рукой, словно желая погладить его по голове, заметил деймона и бросился наутёк, едва не перепрыгнув через мёртвое тело. Он споткнулся и сам чуть не упал, но его подхватил мужчина из первого ряда.

Теперь всё внимание зала переключилось на деймона, которая была обязана исчезнуть; её существование противоречило природе: она вселяла ужас, словно оживший обезглавленный труп—незрячий, спотыкающийся и вновь встающий. Люди вскочили на ноги, отшатываясь; некоторые кричали от страха. Самым же жутком зрелищем были их деймоны: они цеплялись за своих людей, пряча глаза и головы, воя, скуля, визжа… Карпелин и сам чуть не лишился чувств, ощутив сильнейший прилив ужаса.

А деймон-овчарка всё бегала, припадала к земле, подпрыгивала, скреблась у дверей, выла… Глубокое сострадание, которое испытывал Карпелин и его деймон, было смешано с отвращением из-за абсолютной неправильности происходящего.

–Откройте двери!—закричал кто-то. –Выпустите скорей эту тварь наружу!

«Тварь», ещё минуту назад бывшая частью человека, сделалась для всех порождением тьмы, ночной тенью, злым духом. За спиной у Карпелина кого-то стошнило. Один из мужчин, более отчаянный, чем другие, бросился к дверям часовни, но прежде, чем он их открыл, деймон в панике прыгнула на дверную ручку, и он, вскрикнув, отдёрнул руку.

Издаваемые ею звуки очень напоминали речь, но не немецкую, не французскую и вообще не европейскую. Карпелину невольно представилась выжившая после какой-то страшной катастрофы, воющая на развалинах деревни у тел своих мёртвых детей.

Мужчина дёрнул за ручку снова. В этот раз дверь распахнулась, и большинство присутствующих немедля бросилась к ней, толкаясь в попытках поскорее выйти наружу. Представлявший оратора священник был среди первых. Деймон забилась под стол для причастия и съёжилась там в самом тёмном углу, уронив голову и словно пытаясь похоронить свою морду под каменным полом.

Карпелин, человек любознательный и к тому же шпион, покинул часовню последним.

Его деймон-мышь прошептала: «Почему она не возле него? Почему она на него даже не смотрит? Она боится его больше, чем кого-либо другого».

Капелин понимал, о чём она. «Она боялась его, ещё когда он был жив»,—шепнул он в ответ.

«С ними с самого начала было что-то не так»,—заключила она.

Снаружи послышались громкие голоса, что-то объяснявшие, спорившие, требующие. Карпелин понял, что в часовне в любой момент могут появиться представители власти. Ему пришла в голову мысль: он опустился на колени, сложив руки в молитвенной позе. И вовремя: в дверях уже маячили люди в форме и с оружием.

Возможно, это была полиция, но внешне они больше походили на военных. Карпелин увидел на рукавах нашивки Управления Праведного Долга, почти такие же, как у некогда внушавшего страх Дисциплинарного Суда Консистории.

Первый из них, оглядевшись, заметил Карпелина, но тут же был оттеснён другим, который указал на дрожащего под столом деймона:

–Вон эта тварь! Гляди!

Опять «тварь»… Четверо или пятеро мужчин, подняв винтовки и рассредоточившись по всему периметру, двинулись к столу. Их деймонам, также имевшим облик собак, происходящее явно не нравилось: две из них даже пытались отступить, но тщетно.

–Эй!—позвал один из мужчин. –Выходи!

Деймон только сильнее вжал голову в пол.

Ещё один мужчина, в сержантской форме, направился к Карпелину, всё время оглядываясь на стол.

–Сэр… Сэр, пожалуйста, пройдите на выход.

Карпелин открыл глаза и взглянул на него, оставив ладони молитвенно сложенными.

–Я сказал: на выход,—произнёс сержант уже более сурово.

–Да, конечно,—ответил Карпелин. –Я вас понял. Но только не причиняйте ей вреда, ладно? Она так напугана…

–Никто не пострадает. Но вам нужно уйти. Давайте, живее!

Карпелин осторожно встал и начал протискиваться к проходу. И тут деймона Бранде что-то напугало. Она завыла, вскочила на ноги и выбежала из-под стола—отчего один из солдат перепугался и выстрелил, попав не в деймона, а в оконное стекло.

Деймона объял ужас: она со всех ног помчалась к дальней стене, словно решив, что та из бумаги, врезалась в неё и упала; морда и голова её были разбиты, но она всё ещё была жива. К ужасу добавилась боль; деймон Карпелина, жалобно пища, зарыдала, а сам он подумал, что бедное существо, должно быть, окончательно обезумело; и тут вошли ещё двое мужчин, уже в другой форме, неся с собой длинный шест с петлей из стального троса на конце.

К этому моменту сержант уже отчаялся удалить Карпелина и подключился к процессу поимки деймона. Карпелин едва мог на всё это смотреть, но решил, что кто-то же должен быть свидетелем, и, прижав своего маленького деймона двумя руками к груди, заставил себя остаться.

Деймон мертвеца отчаянно сопротивлялась, но совершенно не понимала, где она и что с ней. Её когти скользили по каменному полу, и пока мужчины пытались накинуть на её шею стальную петлю, она кричала, рыдала и выла в точности как… как человек, подумал Карпелин. Но ведь она и была человеком—конечно же, человеком; другая её половина лежала мёртвой, а эта никак не могла умереть, и собственный деймон Карпелина умоляла его сделать хоть что-нибудь, всё, что угодно, лишь бы помочь.

Но им удалось затянуть петлю, и четверо крупных, сильных мужчин потащили её к дверям. Это было для неё нестерпимо. Дверной проём был забит людьми, которые, толкаясь, заглядывали внутрь поглазеть: именно так представлял себе Карпелин поведение зрителей при публичной казни. Солдаты размахивали дубинками, расчищая путь к дверям для тех, кто тащил пленённого деймона, а она всё боролась, задыхаясь в петле…

Когда её выволокли наружу, и все эти перекошенные страхом и злобой лица исчезли, Карпелин со своим маленьким деймоном рухнул на ближайший стул; оба они рыдали от беспомощности и от горя.

* * *

Когда об инциденте сообщили Марселю Деламару, он был в саду La Maison Juste, наслаждаясь бокалом вина в обществе важных гостей.

–Останьтесь здесь, Матье,—тихо сказал он личному секретарю. –Я должен с этим разобраться.

Слухи уже разносились по городу, словно искры от неосторожно зажжённого костра, готовые воспламенить всё, что огнеопасно. Мрачная и скандальная известность Готфрида Бранде, вкупе со странными обстоятельствами его смерти, породили сенсацию, заглушить которую Магистериум не мог. Прибыв в штаб-квартиру Управления Праведного Долга спустя пять минут после получения новости, Деламар обнаружил, что у его главного входа уже стоит небольшая толпа.

–Месье Президент!—услыхал он, узнав голос Теофила Энгельмана, журналиста, специализировавшегося на религиозных темах, и в его голове тут же возник вопрос: если поговорить с ним сейчас—это пойдёт на пользу или во вред?

Он остановился и тяжело вздохнул.

–Добрый день, Теофил. Неприятный повод.

–Знали ли вы, месье Президент, что собирался сказать Готфрид Бранде в своей лекции?

–Святые небеса! Нет. Мы не занимаемся цензурой. Профессор Бранде, был, конечно же, совершенно свободен говорить всё, что хочет, и мы бы с большим вниманием выслушали мнение этого выдающегося ученого.

–А его деймон…

–Простите, Теофил, но в сложившихся обстоятельствах я ничего не могу сказать, пока сам не изучу это дело.

–Она жива или мертва? Намерены ли вы умертвить эту тварь? Вы собираетесь её усыпить?—раздались другие голоса.

Они звучали с разных концов толпы, которая уже разрасталась. Деламар поднял руку, покачал головой, печально улыбнулся и дал своему эскорту знак расчистить путь к дверям здания. Его деймон-сова раскрыла крылья и пару раз ими взмахнула, демонстрируя редкое для неё раздражение.

–Ну?—сказал Деламар резко, обращаясь к дежурному офицеру.

–Сюда, месье пре…

–Всё ещё жива?

–Да, но в плохом состоянии. Она не может…

–В том, что Бранде мёртв, нет сомнений?

–Никаких, месье. Апоплексический удар убил его мгновенно.

–А деймон был ранен? По чьей вине?

–Насколько я понимаю, она на бегу врезалась в стену, так что по её собственной. Возможно, в попытке…

–Немедленно проведите меня к ней.

Деламар последовал за офицером вниз по лестнице и вошёл в комнату, предназначенную для допросов. Стол и два стула были привинчены к кафельному полу; окон не было, только слепяще-яркая антарная трубка на потолке.

И ещё этот деймон—никогда ещё Деламар не видел столь жалкого существа. Он вспомнил прозвучавшее в толпе снаружи слово «тварь» и понял, что он означало.

Он сел на один из стульев, наблюдая, как существо пытается забиться в угол, потом под стол, потом в другой угол, прижимая измученную морду к стене и издавая нескончаемый сдавленный прерывистый вой.

–Оставьте нас,—сказал он офицеру.

–Но она может…

–Она ничего не может. Оставьте, немедленно.

–Я буду снаружи, месье Президент.

Он вышел и тщательно закрыл за собой дверь.

–Вы понимаете, что я сейчас говорю?—раздельно и чётко спросил Деламар.

Никакой реакции, кроме того же негромкого, наполненного болью звука. Деймон Деламара расправил свои совиные крылья и перелетел с его плеча на стол, чтобы разглядеть поближе безумное существо и её изуродованную несчастную морду.

Деламар перешел на немецкий:

–Вы знаете, где сейчас находитесь?

Ответа не было.

–Меня зовут Марсель Деламар. Вы в Женеве, на попечении Магистериума. Знаете ли вы, что произошло с вашим человеком? С Готфридом Бранде?

Она издала полустон-полурычание. Значит, имя узнала. Деламар продолжил:

–Мы могли бы попробовать вылечить ваши раны. Мы, безусловно, в состоянии обеспечить вам комфортные условия. Вы вообще можете говорить? Можете вы что-то произнести на каком-либо языке?

Деймон выдавила из глотки невнятный звук, и сова Деламара что-то произнесла в ответ.

–Персидский, по-моему,—сказала она Деламару, и затем, обращаясь к деймону, произнесла на этом языке фразу, которую тот вспомнил как приветствие.

В ответ деймон попыталась прикрыть морду лапой, но тут же её убрала, вздрогнув от боли. Глаза её были плотно закрыты. Единственным издаваемым ею звуком был тихий, едва слышный протяжный стон.

Деламар вновь заговорил по-немецки:

–Думаю, вы должны были общаться с профессором Бранде на этом языке, но если вы предпочитаете говорить на другом, и скажете, на каком именно, мы в состоянии предоставить переводчика. А пока, можем ли мы предложить что-то для вашего удобства? Хотите воды? Или коврик?

Ответа не было. Если бы не этот непрерывный, исполненный боли и страдания тихий стон, она могла показаться спящей или даже мёртвой, подумал он,—хотя нет, не мёртвой. В этом случае она бы исчезла. Может, она вообще не деймон?

–Не надо,—сказала его деймон-сова.

–Не надо что?

–Ты хотел до неё дотронуться.

–Просто чтобы убедиться, что она…

–Не делай этого. Она сразу умрёт.

–Умрёт от чего?

–От стыда.

–Это бы решило вопрос.

–Недостойным путём. Она точно деймон. Не прикасайся к ней.

Деламар откинулся на стуле, наблюдая за измученным существом. Она выглядела как тот, кто, дойдя до предела истощения и страданий, видит, что он один и никто ему не поможет.

–Но не его деймон,—сказал он внезапно.

–Ооо,—ответила деймон-сова. –Тогда… чей?

Вновь подавшись вперёд, Деламар спросил по-немецки:

–Готфрид Бранде—не ваш человек, да?

Деймон скрючилась в попытке прикрыть морду обеими лапами, но не смогла: это явно причиняло ей слишком сильную боль.

–Расскажите. Как случилось, что вы стали выдавать себя за его деймона? И почему он сам притворялся, что это так?

Деламар уже жалел, что не посетил лекцию Бранде и не встретился с ним до неё, упустив возможность понаблюдать его и этого деймона вместе.

Ответить ему она даже не пыталась, но из её глаз потекли слезы. Он продолжал:

–Думаю, вы понимаете мою речь. Сейчас вы одна и испытываете огромную боль. Я предлагаю попробовать её облегчить. У нас есть специалисты по лечению больных деймонов. Лекарства, целительные беседы; возможно даже хирургическое вмешательство. Никакой деймон не должен страдать и минутой дольше, чем это необходимо.

Слезы стекали на пол рядом с её изуродованной мордой. Теперь Деламар не сомневался, что она его понимает.

–Если вы хотите что-нибудь рассказать: например, о себе, о своей родине…

Деймон подняла голову и пробормотала: «Nichts».

А потом превратилась в дым и растаяла, оставив лишь лужицу слёз на полу.

–Что она сказала? Вот это последнее слово?

–Ничего. Ей было нечего сказать, и она это произнесла.

Деламар откинулся на спинку стула.

–Ну вот и всё. Что ж, извлечём для себя урок. Думаешь, это был персидский—что она там сказала?

–Последнее слово было немецкое—но да, с персидским окончанием, кажется.

Деламар встал и открыл дверь.

–Она умерла,—сказал он офицеру и двинулся по коридору на выход. Секунду спустя его деймон-сова приземлилась ему на плечо. Покидая здание, он распорядился немедленно вызвать чиновников и приближённых в La Maison Juste на совещание. В его голове уже зрела блестящая идея.

Линарт Карпелин для Оукли-стрит.

Сенсация, вызванная смертью Готфрида Бранде, не утихает. Официальная версия гласит, что Бранде сразил апоплексический удар, отчего его деймон, обезумев от страха, от него отделилась. Пока самим Бранде занимались врачи, её укрыли в La Maison Juste; но, несмотря на оказанную медицинскую помощь, он и его деймон скончались в течение часа одновременно.

Магистериум позаботился, чтобы текст его лекции был сохранен; сообщается, что будет рассмотрена возможность его опубликовать в память о профессоре.

История с деймоном остаётся загадкой. Все, кто видел это событие, знают, что Бранде умер мгновенно; никто не верит, что его деймон была хоть в каком-то смысле «нормальной». Слухи о её поведении после его смерти распространяются и множатся. Некоторые говорят, что она до сих пор осаждает часовню Святого Присутствия. Делегация верующих запросила проведение обряда экзорцизма.

Маленькое дополнение. Марсель Деламар, чьи манеры и внешний облик известны как безупречные, стал проявлять в этом небрежность. Пятно на лацкане, замеченное мною вчера, всё ещё не исчезло, а ногти у него нечищеные. Я сообщаю об этом лишь затем, что это весьма необычно.

* * *

–Публиковать это? Серьёзно?

–О, не как есть, разумеется. В отредактированной версии. Но я вижу здесь ряд моментов, которые отражают и даже предвосхищают наши собственные взгляды.

Уйдя в свои личные покои в La Maison Juste, Деламар и его деймон изучали текст записок, бывших при Бранде в момент его смерти. В гостиничном номере прошёл обыск; прочие рукописи, найденные в вещах профессора, лежали на столе перед президентом.

–Откуда мы возьмём на это время?—спросила деймон-сова.

–Тот молодой учёный, Максимов, сказал…

–Я ему не доверяю.

–Тогда кто-то ещё. Почти любой аспирант схватился бы за такую возможность.

–Тут то же самое. Марсель, единственный, кто может придать стройный вид этому запутанному и противоречивому словоблудию—ты сам. Но зачем тебе тратить время на…

–Затем, что там есть абсолютно новые идеи. То, что он говорит о языке…

–Ну и присвой их. Просто возьми себе. А бумажки эти сожги.

–Он двигался в нашем направлении, вот что важно.

–Спрячь всё это в сейф, запри и вернись к нему, когда закончишь с девушкой.

Деламар откинулся на спинку стула и забарабанил пальцами по столу.

–Да. Сегодня вечером она будет в Баку, и тогда всё это скоро закончится.