Как только они вернулись в свои покои и оказались наедине, Малкольм сказал:
–Это ведь Лирин, да? Хотя зачем я спрашиваю… Конечно, это он. Тот самый, что я украл у Жерара Бонневиля.
Он положил алетиометр на стол рядом с магнетитовым камнем и снял ткань. Пан с трепетом всматривался в прибор, касаясь его то здесь, то там.
–Да,—прошептал он. –Как такое могло случиться?
–Его кто-то украл, а потом разбил. Или же его сбросили с высоты. Это всё, что можно пока сказать.
–Его всё время крадут,—сказал Пан.—Наверное, грифон украл его у Лиры. Но здесь лучше не говорить «украл». Они, похоже, считают, что всё золото мира принадлежит им по праву. Но как ты вообще сможешь его починить?
Малкольм крутил прибор в руках, рассматривая его со всех сторон. Он был сильно покорёжен, треснул, и не было способа определить, все ли его детали на месте. Опытный алетиометрист, знающий, как им пользоваться, решил бы с ужасом, что прибор больше никогда не заработает. Часовщик увидел бы перед собой техническую задачу, имея все инструменты, чтобы его разобрать и починить, но навряд ли смог бы вообразить, для чего он нужен. А что мог сделать он, Малкольм?
–Гляди! Тут слова…—воскликнул Пан, когда на магнетитовом камне возникала написанная от руки строка.
Положив алетиометр на стол, Малкольм прочёл:
OC для МП
Полстед, куда ты, чёрт возьми, делся? Чем занят? Ответь, как только это прочтёшь.
Магистериум обнаружил нечто, о чём мы не подозревали. В разных точках Земли имеются аномальные образования, которые, по-видимому, действуют как отверстия или проходы между местами, не смежными друг с другом. Возможно, здесь применима гипотеза Барнарда-Стокса.
Разведано и описано семнадцать таких мест, предполагается наличие ещё восьми, но они не исследованы. Магистериум сознает последствия этого явления для основ своей теологической доктрины. До недавнего времени о них знали лишь три человека: их первооткрыватель, нанятый Магистериумом географ Хьюго Бимиш, местонахождение которого сейчас неизвестно; президент Магистериума Марсель Деламар; полковник Вольфганг Шрайбер, которому Деламар поручил найти эти объекты и уничтожить. Пока ему это удалось с тремя, посредством термобарического взрыва. Третий из этих взрывов, произведенный в лесистой местности на востоке Бельгии, был случайно зафиксирован агентом ОС, который затем, проведя расследование, смог получить документы, с которыми работал полковник Шрайбер. Шрайбера это характеризует не лучшим образом, но больше они такой беспечности не допустят.
Теперь пиши, куда ты, чёрт возьми, делся и чем занят.
Годвин
–Вернусь к алетиометру позже. Это требует ответа,—сказал Малкольм Пану.
Усевшись рядом с прибором, Пан принялся разглядывать его со всех сторон, а Малкольм тем временем писал:
МП для ОС
Простите, меня прервали. Я нахожусь на вершине горы Дамаванд, которая, насколько помню, расположена у южных берегов Каспийского моря. Я в плену, и побег представляется очень сложным. Меня захватили подданные королевы Шахрнаваз, чьи владения простираются на восток до Синцзяна, а может, и дальше. Они считают, что я представляю для них ценность, и будут меня ревностно охранять. По стечению обстоятельств они завладели алетиометром, почти безвозвратно повреждённым. И они требуют, чтобы я его починил. После чего, полагаю, они нас отпустят.
Кажется, я кое-что знаю об этих проходах. Сообщите, пожалуйста, всё, что известно о планах Магистериума в их отношении.
Полстед
OC для МП
Проходы, разведанные и описанные Бимишем (помеченные звёздочкой—уничтожены Шрайбером). Давать точные координаты сейчас излишне, но при необходимости они доступны:
Швейцария*
Французские Альпы
Итальянские Альпы*
Бельгия*
Нормандия
Северный Уэльс
Испанские Пиренеи
Тунис
Мадагаскар
Йемен
Азербайджан
Московия, район Великого Новгорода
Монголия, район Йолин-Ам
Ява, район Бандунг
Аляска, район хребта Брукс
Бразилия, район Сан-Паулу
Австралия, пустыня Гибсон
Указаны у Бимиша, как не разведанные:
Карелия
Лобнор/Карамакан
Марокко/Атласские горы
Гаити
Ниппон, район Хоккайдо
Иордания, район Петра
Швеция, район Фалун
Крит
У тебя много свободного времени, Полстед? Когда сможешь двигаться дальше, сообщи. Да, и разузнай про алкагест.
Годвин
МП для ОС
Алкагест? Впервые слышу. Займусь, когда будет время.
По случайности вместе со мной в плену оказался Панталеймон, деймон Лиры Силвертонг. Вам известно, что мы с деймоном можем разделяться; Лира и Пан обладают той же способностью. Он рассказал, что десять или одиннадцать лет назад они с Лирой совершили путешествие на крайний Север, в ходе которого неоднократно сталкивались с «проходами» (назовём их так) того же рода, что вы описываете. Они образуются в результате действий человека, хотя, возможно, некоторые возникают естественным путём. Вы правы насчёт гипотезы Барнарда-Стокса. Эти проходы ведут в другие миры, другие вселенные. Кажется, таких миров бесконечно много. Ясно, что Магистериум захочет перекрыть как можно больше этих проходов. Не сомневаюсь, что список Бимиша—плод больших усилий, но, думаю, есть ещё много проходов, которые он не нашёл.
Пожалуйста, дайте мне как можно больше сведений о Лобноре. Думаю, именно оттуда поставляется розовое сырьё.
А также о попытках полковника Шрайбера их уничтожить. Какое воздействие оказала термобарическая взрывчатка? Они полностью закрылись?
И ещё о реакции Магистериума на кражу бумаг Шрайбера.
Я смогу двигаться дальше, как только починю сломанный алетиометр. Он сделан из золота; королева и её подданные одержимы этим металлом. Точнее, им присуща безрассудная жажда им обладать. Её дворец построен на самой вершине этой горы, попасть в него можно только по воздуху. Нас с Паном принесли сюда на крыльях; вернуться мы сможем тем же путём, либо же нас оставят здесь навсегда.
Что касается Лиры Силвертонг: в последний раз я слышал о ней в Алеппо, но знаю, что она направляется на восток с целью достичь определённой точки в пустыне Карамакан; возможно, того места в Лобноре, что упомянуто в списке Бимиша.
Полстед
ОС для МП
Термобарический взрыв даёт, в лучшем случае, частичный успех. Полностью он проход не закрывает—в воздухе остаются мелкие рваные фрагменты,—но делает невозможным перемещение сквозь него человека. Поскольку локации обычно труднодоступны, вероятность их обнаружения невелика. Магистериум сейчас работает над более продвинутой и мощной версией заряда, либо над лучшим методом направления энергии взрыва. Их президент полон решимости добиться успеха; он также создал под началом Шрайбера особое подразделение для решения задач по закрытию всех известных проходов.
По поводу «образуются в результате действий человека»—дай больше информации. А также об этой королеве Шахрнаваз. Всё, что знаешь, и побыстрее.
НЕ ПОЗВОЛЯЙ ЭТОМУ ОТВЛЕКАТЬ ТЕБЯ ОТ ГЛАВНОЙ ЗАДАЧИ.
Годвин.
–Позже,—произнёс Малкольм и вернулся к алетиометру.
Он придвинул его к себе, чтобы взглянуть беспристрастным взглядом.
–Сперва я его разберу и посмотрю, чего не хватает. Насколько я понимаю, корпус неважен—важен механизм, позволяющий получать показания; а поскольку внутренние детали сделаны не из золота, для грифонов они мало что значат. С золотом корпуса я смогу что-то сделать, а для механизма можно соорудить отдельную коробку, чтобы он ещё больше не повредился, пока я не смогу вернуть его Лире.
–Думаешь, мы её найдём?
–А ты нет?
–Ну… Надеюсь, что да.
–Вот и держись этого. А теперь посмотрим, чего тут не хватает. Ну, естественно, стекла. Хотя я не думаю, что оно разбилось. Его кто-то снял, поскольку обрамление для него отсутствует, и не видно ни одного осколка. Корпус был смят до нынешнего состояния, когда он был уже без стекла. Оно, вместе с обрамлением, вкручивалось вот сюда. Так, интересно…
–Что?
–Тут левая резьба. Смотри, в каком направлении идут нити,—указал он Пану, и тот приблизил мордочку.
–Моё первое знакомство с Ханной Релф случилось благодаря вырезанному из дерева жёлудю, который откручивался точно так же, в другую сторону. Увидев, как она это делает, я понял, что он предназначен именно ей: иначе она бы пыталась крутить как обычно, против часовой стрелки. Тут то же самое… Лира его когда-нибудь открывала, чтобы заглянуть внутрь?
–Нет. Нам это никогда бы не пришло в голову.
То, как изменил свою форму золотой корпус, позволяло предположить, что его с силой сжимали мощные когти. Малкольм вертел прибор так и сяк, выискивая другие подобные улики.
–Циферблат сломан,—сказал Пан.
Тридцать шесть символов по внешнему краю циферблата, над значением которых он и Лира размышляли столько часов, были выписаны такой тонкой кистью, что она, казалось, состояла из единственного волоска. И Пан, и Малкольм впервые видели их напрямую, не сквозь стекло, и оба были поражены изысканной точностью рисунка. Каждый из символов располагался на отдельной пластинке слоновой кости, обрамлённой тонкой золотой рамкой. Все они были своём на месте, но сам циферблат разделила надвое большая трещина, а две из трёх стрелок были сильно погнуты.
–Игла!—воскликнул Пан. –Её нет…
–Ты знаешь его намного лучше меня. Напомни, как выглядела эта игла?
–Тоненькая, с острым концом. Она другого цвета, чем большие стрелки, и движется независимо. Может, она соскочила с того шпинька в центре? Шпинделя?
–Это называется «ось». Пока я её нигде не вижу…
Малкольм взял прибор в руки и осторожно перевернул, слушая, не перекатывается ли что-то внутри—но ничего не услышал.
–Она, наверное, выпала, когда снимали стекло,—сказал Пан.
–Игла ведь не золотая, нет?
–Нет. Из чего-то другого—какой-то сплав… Вроде бы, сероватого оттенка. Она движется сама по себе. Стрелки ты ставишь как тебе надо, чтобы задать вопрос, а игла—это то, что даёт ответ.
Малкольм осторожно попробовал покрутить одно из трёх колёсиков сбоку. Оно сопротивлялось. Он не стал прилагать усилий и попробовал второе. Перемещаемая им стрелка с трудом поворачивалась по сломанному циферблату, пока не упёрлась в другую, погнутую. Третье колёсика заело, как и первое.
–Значит, вы никогда не видели его механизма?
–Нет. А сзади его открыть можно?
–Нет, без… Дай-ка я посмотрю.
У Малкольма всегда был при себе раскладной швейцарский нож, который он привык повсюду носить с детства. Раскрыв его большое лезвие, он ощупал кончиком торец корпуса.
–Не думаю, что его задняя крышка на резьбе. Похоже, она просто надевается и защёлкивается. Смотри: вставляешь вот сюда кончик ножа, поворачиваешь—и, если бы корпус не был смят, она бы отщёлкнулась. Но он смят, и поэтому её так просто не снимешь… По крайней мере, я теперь знаю, какой инструмент понадобится. Посмотрим: может, что-то можно одолжить у Гулиного пленного ремесленника.
* * *
Как выяснил Малкольм, слуги, которые, то уходя, то возвращаясь, молча работали в покоях и каменных коридорах Дамаванда, были не в рабстве, а на каторге; впрочем, это, похоже, для них мало что меняло. Дарий, назначенный им с Пантелеймоном в слуги, промышлял уличной преступностью в Исфахане, пока его (как и многих других), не соблазнили мысли о сокровищнице грифонов и её несметных богатствах. Как и прочие, он с треском провалил попытку, взяв их золото, остаться непойманным. Удаление языка было непреложной частью наказания; каторжные работы в плену должны были длиться семь лет, из которых Дарий отбыл четыре. Грифоны своё слово держали: когда пленники отбывали срок, их (за редким исключением) переносили на равнину и отпускали. Но уже немыми.
Их труд использовался в самых разных областях. Как и предполагал Малкольм, плотницкие и столярные работы, строительство, устройство огнепроводных каналов в скалах—все те разнообразные задачи, решения которых требовала королева, её министры и двор—выполнялись руками людей под надзором грифонов. Всё это он узнал, проведя несколько часов за беседой с Дарием: корявый персидский Малкольма, вместе с кивками, мотанием головой, пожиманием плечами и прочими жестами слуги, сопровождаемыми мычанием, позволили им выйти на некий уровень понимания. Его деймон, пустынная крыса, и Пан могли бы справиться с этим намного лучше, но она наотрез откзывалась общаться и всего боялась, особенно Гули. Пока Малкольм обсуждал с Паном всё, что ему смог поведать Дарий, та, сидя на столе рядом, тоже делилась своими познаниями, заполняя пробелы, оставленные невежеством Дария или их с Малкольмом взаимным непониманием.
Но главная польза от неё появилась, когда дело дошло до вещей, нужных Малкольму для работы.
–Бумага и карандаши,—сказал он. –Не чернильные ручки, а именно карандаши. Далее, инструменты. Мне понадобится несколько мелких отвёрток…
И тут, как и в других случаях, ему пришлось объяснять, что он имеет в виду. Мир ремесла, работы руками и связанных с этим предметов был чужд Гуле не только из-за того, что рук у неё не было, но и по другой причине: всё это были человеческие понятия, вникать в которые для грифона было унизительно. В конце концов они договорились, что Малкольм определится с нужными ему инструментами, а Гуля отведёт его к ремесленнику из числа каторжников, который, возможно, сможет их предоставить.
ОС для МП
Деламар направил отряды для поиска и уничтожения проходов из списка Бимиша. Общее командование осуществляет Шрайбер. Сам Бимиш умерщвлён по приказу Деламара. Какая жалость. Но очевидно, что Деламар считает подобные вещи достаточно важными, чтобы отвлекать ресурсы от своего проекта в Центральной Азии.
Этот проект уже приобрёл все черты подготовки к войне. По всей видимости, вскоре он выступит с «важной речью» на эту тему. Как сообщил источник в правительстве, ему гарантирована наша «убеждённая и неограниченная» поддержка. Войска уже выдвигаются.
Ни у нас, ни в правительстве никто понятия не имеет, зачем он взрывает эти проходы. ОС сформировала небольшую группу для исследования ближайших известных нам проходов, но это потребует времени.
Я, кстати, навела справки об этой королеве Шахрнаваз. Грифоны? Серьёзно?
Объяснись.
Годвин
МП для ОС
Иногда сообщества перекрываются, не имея друг с другом связи. Возьмём нейтрино: они не имеют на нас влияния, как и мы на них. Ведьмы Севера—ещё один пример. У них есть свои заботы, войны, союзы и интересы, но они редко вовлекают в это таких недолговечных созданий, как мы. То же и с грифонами. У людей нет ничего, им потребного, кроме золота, к которому они питают страсть, и ручного труда. Они считают себя абсолютными властителями двух королевств: внешнего, охватывающего большую часть Азии и Московии, а также внутреннего [!], границы которого лежат за пределами видимой вселенной. Если исключить нашу способность добывать и обрабатывать золото, мы, люди, им вообще неинтересны. Впрочем, то, что я про них выясню, может быть полезно ОС, когда я вернусь. Точнее, если вернусь.
МП
ОС для МП
СЛЕДУЙ ЗА ДЕНЬГАМИ.
–Что она хочет этим сказать?—спросил Пан.
–Одна из причин, по которой она меня сюда отправила, была в том, что деньги обесцениваются, и никто не понимает, почему. Это не просто инфляция, природу которой мы, в целом, понимаем, а что-то более фундаментальное. Я должен это расследовать. А я сижу здесь, в месте, где высшая ценность—золото, а деньги не значат вообще ничего. Что ж: делай, что должен, там, где ты есть—поскольку делать что-то там, где тебя нет, естественно, нельзя. Будем исходить из этого, и продолжим.
–Как ни крути, всё это должно быть как-то взаимосвязано.
–Должно… Будем надеяться, что у того ремесленника найдутся нужные инструменты.
* * *
Каторжный ремесленник, которого нашла Гуля, оказался угрюмым ювелиром из Грузии, которого звали Тамаз Хурошвили. Его основным занятием было извлечение из украденных браслетов, ожерелий и тому подобного драгоценных камней, к которым грифоны были полностью равнодушны, и последующая переплавка оставшегося в чистое золото, которое только грифонов и интересовало.
Малкольму приходилось общаться с ним через Гулю, а поскольку говорить ювелир не мог, большую часть вопросов приходилось задавать в форме, допускающей ответы «да» или «нет». Когда Хурошвили понял, что Малкольм хочет одолжить у него какие-то инструменты, он пришёл в сильное волнение, а его деймон-сорока принялась в бешенстве кружить над его головой. Пан пытался её успокоить, но это тоже оказалось сложно, поскольку и сорока, и сам ювелир прекрасно видели, что он—не деймон Малкольма: одного этого хватало, чтобы перепугаться.
В конце концов, видимо, смирившись, он пожал плечами и, повесив голову между плеч, издал пронзительный хриплый вопль, затем широко развёл руками, покачал головой из стороны в сторону и пожал плечами ещё раз.
–Скажи ему, что я тоже ремесленник,—попросил Малкольм. –Что я буду беречь его инструменты, как свои собственные. Что я не намерен отнимать у него работу. Что, как только я закончу, он получит их обратно, вместе с моей благодарностью и наилучшими пожеланиями.
Гуля объяснила Хурошвили всё, что смогло до него дойти. С горьким смирением он показал жестом Малкольму следовать за ним к верстаку, за которым трудился, и широко развёл руки, предлагая выбирать всё, что тому угодно.
Малкольм взял пару острогубцев, более мощные плоскогубцы, небольшой, но тяжелый молоток с бойком с одной стороны плоским, с другой выпуклым, отвёртки—одну обычную, другую тонкую часовую, и мелкий напильник. Ещё он взял толстую стальную пластину величиной примерно с ладонь, чтобы использовать её как наковальню. Она была очень тяжелой. Хурошвили беспомощно вздохнул. Малкольм поднял взгляд на полки за верстаком и, заметив там штук пять мелких бутылочек с пробками, жестом указал на них. Ювелир кивнул. Малкольм обнюхал все, скорее из интереса, чем из реальной потребности, после чего вопросительно поднял одну рукой.
Хурошвили пожал плечами и кивнул, словно говоря: «Какая уже разница?», и Малкольм аккуратно опустил её в нагрудный карман рубашки, после чего сложил ладони и склонил голову в знак благодарности.
–Это всё, что тебе нужно?—спросила Гуля.
–Пока да. Если выяснится, что нужно что-то ещё, я попрошу отдельно. Пожалуйста, заверь его ещё раз, что с его инструментом будут обращаться бережно.
Отведя их назад в покои, Гуля ушла.
–А что в бутылочке?—спросил Пан.
–Льняное масло.
–Зачем оно тебе?
–Просто оно никогда не лишнее… Думаю, теперь я могу попробовать снять заднюю крышку. И мы посмотрим, что там внутри. Мне бы ещё пригодились его тиски, но они слишком тяжёлые, чтобы их сюда тащить.
–Смотри: ещё один текст пришёл.
ОС для МП
Посетила место из списка Бимиша в Северном Уэльсе. Найти его ужасно сложно; заметить почти невозможно: поразительно. То, что с другой стороны, точно не наш мир. Напомнило мне Аннун, подгорное царство из «Мабиноги». Сообщи мне об этих вещах всё, что знаешь, и сделай это немедленно.
Годвин
–Что ж, приказ есть приказ,—сказал Малкольм. Пока я разбираю эту штуковину, сделай, что она говорит. Расскажи мне всё, что вы с Лирой выяснили об этих вещах. О проходах.
–Всё? Ладно… Старик, которого Уилл встретил в Башне Ангелов в Читтагацце, рассказал, что…
–В хронологическом порядке.
–Да. Конечно. Ну, сначала…
ОС для МП
Сообщенная тобой информация о проходах интригующая, но бесполезная. Единственный предмет, способный их проделать, в руках юнца из другого мира? Давай лучше сфокусируемся на нашем.
Правительство приняло закон о корпоративной ответственности. Строительные корпорации и так далее теперь не отвечают за ущерб, причиненный их продукцией или деятельностью.
Новости из Женевы: Магистериум проводит конференцию по упорядочению догматов, чтобы Деламар мог утверждать своей печатью, во что нам предписано верить. Возможно, там он также сделает своё главное заявление, о войне. Правительство направит туда представителя, епископа Кенсингтона, чтобы заверить Магистериум в поддержке. Льстивый подхалим! По слухам, Готфрид Бранде, известный писатель и философ, тоже примет участие и выступит.
Годвин
* * *
–Но к чему нам это, месье Президент?
–К тому, что сказанное им в Женеве мы можем оставить здесь. Если же он скажет это где-то ещё—нет.
Марсель Деламар прогуливался под платанами в парке у озера со своим личным секретарем, которого звали Матье Креспен, священником и дипломатом из Люксембурга. Его деймон, маленькая змейка, внимательно слушала.
–Бранде—опасный зануда,—решительно сказал секретарь.—От него ничего, кроме вреда.
–Причинить нам вред он не в силах. У него нет ни организации, ни последователей, а его научный авторитет упал до нуля.
–Нет последователей? Да у него их тысячи, если не сотни тысяч! Молодёжь повсюду…
–Нет,—прервал его Деламар.—Это не последователи. Это фанаты.
–Если он неважен, зачем его приглашать?
–Мы его не приглашали. Он сам объявил, что приедет, и поверьте, Матье, наш отказ вызвал бы куда больше проблем. Встретьте его сегодня на вокзале и окажите всяческую любезность. Самым уместным для него пунктом в программе была бы дискуссионная панель, посвященная доктрине и социальной ответственности, но он принял бы это за оскорбление, требуя для себя отдельного мероприятия. Поэтому пусть так и будет: он может выступить в четверг, в четыре часа дня, в часовне Святого Присутствия. Анонсируйте это как редкую возможность выслушать одного из выдающихся мыслителей современности, и достаточно.
–А что насчёт вашей речи, месье Президент? Посвященной casus belli?
–Ещё не время. Прежде чем я об этом объявлю, нужно обеспечить ещё два альянса. Кроме того, для неё, как мне кажется, требуется другой контекст: это должно быть отдельное событие, свободное от отвлекающих факторов.
–Но о чём профессор Бранде будет говорить? Вы это уже знаете?
–Это почти не имеет значения, поскольку, как я уже сказал, мы сможем оставить это здесь. Знаете, как действует автомобильный глушитель? Ну вот.
–Хм… Как пожелаете, месье Президент.
–Проследите, чтобы он был размещён с комфортом. Он захочет встретиться со мной лично: к глубочайшему сожалению, такой возможности нет. Спросите его об обратном билете и убедитесь, что будет машина, чтобы отвезти его на вокзал. В общем, Матье, будьте предельно обходительны.
–Разумеется, месье Президент, но… Можно мне спросить ещё раз: зачем? Какая может быть польза от его присутствия?
–О, мы извлечём из этого для себя некий опыт. Опыт можно извлечь из всего.
* * *
–Лейла Первани?—начал Абдель Ионидес. –Что ж, мы были любовниками; впрочем, слишком недолго. В Александрии… А также коллегами. Я занимался математикой, она экспериментальной физикой. Вам знакомо выражение coup de foudre*? (*франц.—удар молнии)
–Да,—сказала Лира.—Так оно и было, да?
Они сидели напротив друг друга за столиком в тесном купе люксового автобуса. Аста, застыв в позе сфинкса, глядела в окно; над ней висел, прицепившись к стеклу, деймон-геккон. Антарный свет лампочки на перегородке выявлял на изуродованном лице Ионидеса все повреждения, показывая, как долго ему теперь придётся заживать. Лира подумала, что её это освещение, несомненно, тоже не красит.
–Сразу и целиком. Разумом так же, как и всем остальным. Мы всю ночь обсуждали её исследования, потом шли в постель, потом обсуждали мои… Шесть месяцев для нас больше ничего не существовало. Она разрабатывала новый метод экспериментального изучения поля Русакова. Меня интересовала математика, но я понял, что достиг пределов в этой дисциплине. Единственным способом их преодолеть была феноменология*, более или менее. Удивительно, правда? (*Феноменология—подход, предполагающий исследование вещей такими, какими они кажутся, независимо от каких-либо теоретических построений)
–Эээ… Ну да. А Пыль?
–Пыль—не поле, а частица, связанная с этим полем. Разные способы изучать один и тот же предмет. За исключением… Там всё куда сложнее. Всё в мире сложнее—кроме того, что проще.
–Ваши и её исследования дополняли друг друга?
–Да, идеально. Словно это было предначертано свыше. Иначе как вышло, что она трудилась над тем же самым, здесь же, в одном со мной учреждении?
–Изучение Пыли в некоторых местах под запретом. Это как-то влияло на вашу работу?
–Конечно. Нам приходилось быть осторожными. Она использовала дорогостоящее оборудование—ей приходилось выдумывать объяснения, чтобы оправдать время, затраченное на тот или иной эксперимент. Сам я уже тогда был человеком сомнительной репутации. Некоторые из моих статей были отозваны по указанию властей; мне пришлось дать клятву, что я больше не буду касаться этой темы.
–В общем, это было опасно для вас обоих.
–Да, и в таком небольшом учреждении, как университет, с тесным сообществом, жадном до слухов и сплетен…
–Могу себе представить.
–Но наши с ней обсуждения… Мы были как два альпиниста, которые, страхуя друг друга, взбираются на гору, куда раньше никто не поднимался. Мы с ней ушли так далеко, так высоко, что больше никто и никогда не сможет этого понять.
–И что случилось потом?
–Вам рассказать в подробностях?
–Подробности позже. Сейчас только в общих чертах.
–Ладно. Университет раздул вокруг неё скандал. Я встал на её защиту, и меня уволили. Власти хотели отправить её в тюрьму, но она сбежала и уехала из Египта неизвестно куда. Ей, конечно, пришлось бросить свою работу, команду, исследования—всё. Что до меня, то я понимал, что будет дальше: обвинение в ереси, суд с нагромождением лжи, тюрьма, а может, и хуже. Так что я отправился в порт, нашёл судно, которому требовался кок, и на следующий день отплыл в Палермо. Мне было проще продолжать мои исследования, чем ей. Не нужно ни лаборатории, ни приборов, ни помощников: только я, карандаш и бумага. Я оставил своё имя в прошлом и стал Абделем Ионидесом, переводчиком, проводником, нищим, шпионом, мелким преступником и так далее.
–А с ней что случилось? Как она оказалась во дворце нунция?
–Помните, вы меня когда-то спрашивали о людях с гор?
–Когда-то? Это было сегодня утром! Да, спрашивала.
–Она среди них. Узнав об этом, я сперва решил, что тут какая-то нелепая ошибка: это невозможно, такого просто не может быть. Но это так. И я подумал: либо она сошла с ума, либо она что-то от них получает. Я вам говорил: она одарённый учёный, физик-исследователь высшей квалификации. То, что ей требуется для этой работы, осталось в Александрии. Люди с гор—худшие из фанатиков; наука ненавистна им ещё больше, чем Магистериуму. К тому же, я очень хорошо её знаю: мы делились всем. Мы были любовниками. Она страстно увлечена физикой, но совершенно не интересуется политикой и религиозными вопросами. Если бы они узнали—если бы люди с гор могли заглянуть ей в голову,—они бы убили её на месте. А дальше я подумал: может, она хочет укрыться там, где её никто не станет искать? После Александрии ни один университет или другое серьёзное академическое учреждение не взял бы её на работу; она никогда больше не смогла бы заниматься наукой. Разве что в частной компании с большим научным подразделением, вроде «Тюрингия Поташ»,—и то вряд ли. И что же ей делать? Больше всего на свете она желает быть там, где проявляет себя Пыль. Вот почему она рядом с теми, кто хочет её уничтожить.
–Рисковая.
–Почти сумасшедшая. Но вы же видели её сегодня в тюремной камере. Она показалась вам безумной?
–Нет. Встреча с вами её потрясла, но она была абсолютно вменяема и полностью себя контролировала.
–Дараб всё тот же,—раздался с оконного стекла голосок геккона Ионидеса.
–Дараб—её деймон,—объяснил тот.
–Когда вы её сегодня увидели, увидели Лейлу—вы обрадовались?—спросила Лира.
–А как вы думаете, мисс Сильвер? Мне было страшно за неё.
–Давно вы узнали, что она сблизилась с людьми с гор?
–Два года назад. Может, три. Вначале я решил, что это невозможно, но потом задумался, и теперь понимаю, ради чего. Не потому, что она с ними согласна, а по той же причине, по которой я поступил к вам на службу, мисс Сильвер.
–О чём это вы, вообще?
–Это был наилучший способ попасть в Карамакан. Плюс то, о чём мы с вами как-то говорили: вы ещё назвали это словом «алкагест».
Лира откинулась назад и закрыла глаза. Она чувствовала, что этот день и так уже слишком затянулся, и с неё хватит. Удобное кресло, которое скоро разложится в постель, тёплый свет над столом, чёрная ночь за окном, сквозь которую они так плавно мчались—все это почти непреодолимо клонило её ко сну.
Она заставила себя вновь выпрямиться и глубоко вздохнула:
–Так, вам лучше объясниться.
Но прежде, чем Ионидес успел что-либо сказать, в дверь купе постучали, и голос снаружи произнёс:
–Ужин, Ваше Величество Королева. С наилучшими пожеланиями от Мустафы-Бея. Можно войти?
–Да, входите,—сказала Лира. Ионидес подвинулся, давая стюарду место нагнуться и поставить поднос. Шашлык, хлеб, салат; две тарелки, два бокала, бутылка вина и кувшин с водой. И тут Лира поняла, насколько она голодна и насколько устала.
–Потом объяснитесь,—сказала она. –Сперва поедим.
* * *
Но усталость была чересчур сильна, чтобы продолжать бодрствовать, и Лира заснула почти сразу же, как только стюард забрал поднос. Ионидес накрыл её одеялом и ушёл на своё сидение. Где-то посреди гор автобус остановился заправиться. Лира слышала голос водителя, шаги по асфальту, тихий разговор; один или два пассажира вышли, забрав у стюарда багаж. Находясь в полусне, она заметила, что Аста спит на подушке рядом с ней. Автобус тронулся, и Лира вновь провалилась в сон.