Пан лежал на спине грифона рядом с Малкольмом и спал, но не крепко: ему снились тревожные сны, лапы его изредка подёргивались, а из горла вырывались тихие всхлипы. Малкольм, конечно же, не мог к нему прикасаться. Вместо этого он зашептал: «Тише, Пан, успокойся. Она в пути, как и мы. Там, внизу, на земле, она будет стремиться туда же, куда и мы—восток. С ней всё будет в порядке. Она сильная, храбрая, умная и хочет найти тебя больше всего на свете. И с ней Аста. Кто мог подумать, что так случится? Когда ты проснёшься, мы всё обсудим и решим, что станем делать, когда окажемся у королевы грифонов».

Маленький деймон слегка притих. Огромные крылья принца Кешвада неустанно ходили вверх-вниз, размеренно хлопая в темноте. Малкольм бы тоже уснул, если бы не боль в бедре и постоянное беспокойство от осознания, что они находятся в сотнях футов над землёй, опираясь только на воздух. К тому же было ужасно холодно. Он глядел на звезды и, чтобы предотвратить затекание и унять ноющую боль в бедре, время от времени с большой осторожностью менял позу, чувствуя временное облегчение; но ничто не могло сделать встречный ветер теплее.

Время шло, и Малкольм всё же невольно уснул, но вскоре проснулся—от потрясения, обнаружив сквозь полудрёму Пана свернувшимся вплотную к своей груди. Видимо, деймон инстинктивно прильнул к единственному имевшемуся источнику тепла, поэтому он укрыл его полой своего пальто и вновь закрыл глаза.

И тут Пан спросил:

–Малкольм, а когда ты увидел грифонов в том саду… ты что, встречал их до этого?

–Не их, но что-то вроде… Пан, когда с Лирой что-то происходит, ты это чувствуешь?

–В общих чертах. Без подробностей. Мы, конечно, всё ещё одно существо, но… А кто это был, вроде грифонов, кого ты встречал?

–Когда мы с Элис плыли вниз по Темзе с тобой и Лирой, маленькими, я—точнее, мы с Элис—встретили древнего речного бога. Великана, вставшего из-под воды. Он стоял прямо рядом с нами. Вообще-то, он брал Лиру к себе на ладонь, а ещё поцеловал кончик своего пальца и коснулся её лба.

–А я что тогда делал?

–Просто лежал рядом и глазел. А потом, позже, мы встретили фею. Она хотела похитить Лиру, но мы её перехитрили. Зато она её накормила: Лира сосала её грудь. В общем, суть в том, что и речной бог, и фея были так же удивительны, как эти грифоны. Словно все они—существа одной природы.

Несколько минут они молчали. Грифоны неуклонно летели вперёд, а звезды на небосводе медленно поворачивались. Потом Пан заговорил вновь.

–Малкольм, как ты думаешь, что такое воображение?

–Я думаю, что об этом ты знаешь больше меня. Ты ведь ушёл искать Лирино воображение, так? У тебя наверняка было какое-то представление о том, что ты ищешь.

–Я сказал… вернее, я написал эти слова со злости, и… Я решил, что Лира переменилась. Она читала те книги… они словно бы насмехались над тем, какой она была до этого. Ну, одна-то точно. Остроумная, но пустая: якобы ничто на свете не имеет никакого значения. А вторая, «Гиперхоразмианцы»… Та была просто переполнена холодной ненавистью к вещам вроде воображения.

–Она что, восприняла её всерьёз?

–Да. И это сделало её жёсткой и презрительной.

–Быть не может… Лиру?

–Дело было в книге, больше ни в чём. Я ушёл—в смысле, из Оксфорда—чтобы найти её автора, и нашёл.

–Да ну! Самого Готфрида Бранде?

–Да. В Виттенберге. Он точно такой же, как его книга. У него есть дочь, она живёт с ним, и она очень несчастлива. Не думаю, что ему вообще кто-то или что-то может нравиться. Это сквозит во всей его книге. Когда Лира её прочла, её словно что-то покинуло. Какая-то заинтересованность, любопытство, и ещё… открытость, отсутствие нетерпимости. Словно тот философ, Бранде, был её отцом, и она пыталась ему угодить. Но я… я… я был так жесток к Лире! Я припомнил ей то, из-за чего мы расстались в первый раз, и сказал, что она меня предала; я знаю, что на самом деле нет, но это было…

Выплеснув всё это, он не мог продолжать, и Малкольм подумал, что он, возможно, рыдает; но маленький деймон не издавал ни звука, застыв неподвижно в тёплом пространстве под его пальто.

–Незадолго до своей смерти,—сказал Малкольм,—магистр Иордана, старый Магистр, рассказал мне про Лиру то, чего, как я думаю, не рассказывал больше никому. Тогда у нас с ней были индивидуальные занятия; я справлялся не лучшим образом, и пришёл сказать Магистру, что, по-моему, я обязан их прекратить, и что ему нужно найти ей другого учителя. И он тогда рассказал мне кое-что о том, как она путешествовала в Арктику несколькими годами раньше… Как ты помнишь, это я привёз её в Иордан-колледж, я и Элис, так что Магистр был осведомлён о моей роли в её жизни, но сам я о том её путешествии на север не знал ничего. Я вообще её толком не знал до этих занятий, продлившихся несколько недель. В общем, Магистр рассказал мне о её детстве в колледже, о том, как её мать, вопреки желанию самого Магистра, приехала её забрать, и о том, как он дал ей алетиометр…

–Я это помню. Он ещё наказывал нам держать его в тайне от миссис Колтер. И мы потом часами его изучали, пытаясь что-то понять.

–И он, Магистр, мне тогда говорил, что алетиометр предсказал—причём это было ещё до того, как его получила Лира, ей тогда было, кажется, лет одиннадцать,—так вот, алетиометр предсказал, что ей предстоит великое предательство, что совершит его она сама, и что это будет ужасный опыт. Но, конечно, сама она не должна была знать об этом предсказании. И Магистр полагал, что что-то подобное, возможно, случилось, когда вы оба были на Севере. Потому что, вернувшись оттуда, и ты, и она изменились: оба они пострадали, сказал мне он, оба стали грустнее. Он никогда её об этом спрашивал, да и мне рассказал лишь затем, что думал, что это поможет мне понять, почему с ней так тяжело.

–Она… Это было…

Пану явно было нелегко об этом говорить.

–Всё нормально. Ты не обязан мне рассказывать.

–Да, но… Это что, было предсказано?

–Так сказал Магистр. Не знаю, может ли алетиометр давать точные предсказания, но…

–Там скорее вероятность или возможность… Лира как-то спрашивала об этом доктора Релф. По другому поводу, не в связи с… О нём мы не знали. О предательстве.

–А если бы знали, это бы повлияло на вашу ссору? После которой ты ушёл?

–Думаю, да. Хотя, не знаю… Возможно. Но если ей требовалось так поступить, чтобы сдержать обещание…

–Тогда, по-моему, это не должно считаться предательством.

–Он сказал что-нибудь ещё? Магистр?

–Сказал, чтобы в неудаче с её обучением—вашим обучением—я не винил себя.

–Мы оба с ней знали, что она ведёт себя дурно. Нас это сильно расстраивало, и ещё… Был один мальчик, с которым мы познакомились в… Мы ведь ещё не рассказывали тебе о других мирах?

–Нет,—сказал Малкольм.—Я надеялся, что когда-нибудь она расскажет мне подобные вещи, но тут…

–Но тут я ушёл.

–Ну да.

–Она бы рассказала. Ты ей понравился, очень. А тот мальчик, Уилл… Уилл Парри. Он был из мира, похожего на наш, но совсем другого. Сперва он даже не знал, что у него есть деймон. Лира и Уилл пошли туда, куда мне путь закрыт, в мир мёртвых, и, думаю, ему было так же больно, как и ей—его деймон тоже не могла идти с ним, а ведь она… Там, на краю мира мёртвых, его деймон как бы впервые проявилась, впервые обрела себя, а рядом с ней был только я… Мне пришлось всему её учить. Мы утешали друг друга. Не знаю—может, я бы сошел с ума от страха и одиночества, если бы мне не требовалось… Но Лира пошла туда не из прихоти. Ей пришлось. Она дала обещание спасти одного человека, и чтобы его сдержать, у неё просто не было иного выбора, кроме как меня оставить. Это было ужасно. Для нас обоих. Но со мной была деймон Уилла, а с ней—сам Уилл, так что мы не остались совсем одни. В общем, когда всё кончилось, мы узнали, что он должен вернуться в свой мир, и нам пришлось расстаться. Навеки. Так что какая-то часть её, и меня тоже, всегда будет их любить, а они будут всегда недоступны. Она не рассказывала об этом Магистру, и вообще никому и никогда. Ты единственный, кто знает…

Пан cмолк на середине предложения. Малкольм был заинтригован до крайности, но ничто на свете не заставило бы его выдать своё любопытство.

–Думаю, нам следовало рассказать Магистру,—наконец сказал Пан.—О том, что произошло и почему. Может, тогда мы смогли бы обсудить это друг с другом.

–А вы не обсуждали?

–Практически нет. Не так, как нужно. Просто это было так трудно…

–Что ж, когда мы её найдём…

–Думаешь, найдём?

–Непременно.

Прошла минута, другая, и Малкольм решился продолжить:

–Когда мы её найдём, мы поговорим обо всём.

–Ладно.

–Магистр сказал мне ещё кое-что.

–Что?

–Уже про меня. То, чего я не знал. Сказал, что дело, сделанное мной в детстве, определит весь дальнейший ход моей жизни.

–А что это было? Что ты сделал?

–Это было про то, как мы с Элис увезли тебя и Лиру по реке в лодке «Прекрасная дикарка»—в моём каноэ. Чтобы уберечь от опасностей.

–Магистр узнал это от алетиометра?

–Он не сказал. Но я не принял это слишком всерьёз. Каждое наше действие, каждое решение, абсолютно каждое, влияет на то, что случится дальше.

–Но некоторые влияют больше других.

–Ну да. Но мой скептицизм был вызван ещё и… Нам неприятна мысль, что наша жизнь предопределена. Мы предпочитаем считать себя свободными. И те слова Магистра вызвали у меня внутренний протест: мне показалось, что это привязывает меня к будущему, которое я не выбирал.

–Привязывает тебя к Элис?

Это прозвучало как гром среди ясного неба.

–К Иордан-колледжу,—сказал Малкольм осторожно.

Они всё летели и летели. Малкольм ощутил в воздухе что-то новое, холодное и чистое—возможно, снег. Ночь подошла к той точке, когда никаких явных признаков рассвета ещё нет, но чернота в глазах уже начинает пестрить мелкими спиралевидными проблесками чуть меньшей черноты, пожалуй, наиболее близкими к тому, чтобы считаться следами отдельных фотонов. Тьма покидала небо, словно вытекающая жидкость, и бриллиантовые россыпи звёзд вверху растворялись во всё более светлом фоне. Малкольм, позволивший своему разуму отвлечься от реальности, услыхал, как Пан что-то шепчет—а может, ему это почудилось… Ему даже почудилось, что он ответил; но что они друг другу сказали, понятия не имел. Находясь в полусне, он увидел высоко над собой острокрылую белую птицу: кажется, это была полярная крачка, дальний путешественник во время своих сезонных миграций.

И тут, с почти ощутимой на слух внезапностью, в них ударили первые лучи солнца. Они летели прямо к нему, и в его ослепительном сиянии Малкольм ощутил себя находящимся внутри одного из своих сверкающих колец (как он их называл), разросшегося до размеров неба и вместившего всё вокруг.

Крылья грифона перестали хлопать, а размеренные неутомимые толчки вверх-вниз сменились ровным парением. Малкольм приподнялся и стал рассматривать лежащий снизу дикий горный пейзаж с хребтами, изрезанными тёмными долинами—заснеженными и всё ещё скрытыми ночной тенью—но пока он его озирал, солнце уже коснулось самых высоких пиков, и их вершины запылали подобно сотням костров.

Где-то невдалеке голосом, прозвучавшим почти как рёв, закричал летевший рядом грифон; ему ответили издали несколько других; а затем и сам принц Кешвад издал крик, самый громкий и долгий из всех, так сотрясший всё его тело, что руки Малкольма инстинктивно схватились за огромные перья, и вцепились в них ещё крепче, когда грифон слегка накренился влево.

«Гляди!»—крикнул Пан. Он выскользнул у Малкольма из-под пальто и стоял прямо, глядя вбок и вперёд, мимо головы грифона. Его шерсть искрилась на солнце.

Прямо перед ними возвышалась гора, увенчанная острым пиком—самая высокая из всех, величественная, целиком покрытая снегом и абсолютно симметричная. Рядом с принцем в рассветном небе к ней держали курс другие грифоны, словно эскадра огромных кораблей; армада, несомая ветром к дворцу Шахрнаваз.

* * *

Антарная батарея в маленьком грузовичке была полностью заряжена: по шоссе хватит миль на сто, подумала Элис. Вопрос, выберутся ли они на шоссе. Ползти по лесной дороге через ручьи и кустарник—иное дело; это съедает куда больше энергии.

Время от времени они с Беном останавливалась и прислушивались, нет ли погони, но ничего не услышав, ехали дальше.

–Нам скоро придётся его бросить,—сказал Бен.

–Не знаю, как насчёт «скоро», но пока батарея тянет, лучше отъехать подальше.

–Ну да, ну да. Только вот отследить нас не так уж сложно. Мы на дороге, она тут одна и куда ведёт, им известно. Могут тупо подождать нас там и вернуть обратно.

–Хм. И что ты предлагаешь?

–Бросить его и заблокировать им дорогу, вот что.

Элис остановила пикап: она что-то услышала. Бен повернулся в ту сторону, пытаясь понять, что именно.

–Голоса,—шепнула она,—Мужчины, двое. Спереди.

Он тоже их услышал.

–Выходим. На ту сторону, живо!—скомандовала Элис шёпотом, указывая рукой влево, где подлесок был гуще.

Оставив ключ зажигания в замке, она выскользнула наружу и быстро, стараясь не шуметь, стала углубляться в кусты. На расстоянии, достаточном, чтобы их не было видно с дороги, она легла на живот за низкорастущей веткой и, пригнув её рукой ещё ниже, стала наблюдать. Бен лёг рядом, и оба застыли, вслушиваясь.

–Ого, что тут делает этот грузовик?

–Глянь: и ключ в замке!

–А в кузове что?

–Ведро, лопата, грабли… Мешок с песком.

–Дорогу чинят, что ли… Чего они его тут бросили?

–Может, его вообще угнали.

Донёсся звук открываемой двери.

–Ладно,—сказал первый голос. –Что думаешь?

–Нельзя его тут оставлять. Весь путь перегородил, да ведь?

–Ну да, так что… Давай, залазь!

Опять хлопанье дверей, скрежет веток, испуганный смех, когда грузовичок рванул с места, шум колёс, удаляющихся по неровной дороге, а затем вновь тишина.

–И что теперь?—спросил Бен.

–Выйдем на шоссе и застопим попутку.

Аккуратно, чтобы не порвать одежду, Элис покинула заросли и отряхнулась. Бен стал принюхиваться и прислушиваться.

–Туда,—сказал он наконец, мотнув головой влево от дороги.

–Долго идти?

–Минут двадцать, если без задержек.

–Задерживаться нам вроде незачем. Ну, двинули.

Спустя тридцать пять минут они уже сидели в фургоне, едущем в Оксфорд.

* * *

Дворец королевы летающих существ нет смысла располагать в одной плоскости, даже если от этой плоскости до земли пятнадцать тысяч футов. Террасы, колоннады, балконы, арки, мосты, сигнальные площадки, головокружительные скальные стены, усеянные изящными гротами, широкие прогулочные дорожки, всевозможные шпили и башенки, как естественные, так и искусственные,—все это выглядело, как гигантский ледяной коралл, выросший вокруг горной вершины. Пока принц Кешвад кружил и маневрировал перед посадкой, Малкольм мог сполна оценить масштабы этого творения грифонов, особо отметив две детали: во-первых, ни одно из сооружений не строилось лишь ради красоты, имея своё предназначение; во-вторых, в этом сложном комплексе, возвышавшемся в разряженном горном воздухе над другими вершинами хребта, не было ни одного ограждения или внешней стены. Его строили не для тех, кто страшится высоты.

И там повсюду кипела жизнь, шла работа. Грифоны и другие летающие существа сновали взад-вперёд, точно пчелы (носят они что-нибудь или нет, Малкольм определить не смог); часть горы, похоже, срубали: доносились удары огромных молотов, но за огромным полем из льда и камня, спускавшимся на тысячи футов вниз от вершины, ничего видно не было. Другие грифоны, орлиные головы которых были украшены алыми перьями, прыгали с уступов дворца и взмывали ввысь, навстречу приближающимся собратьям, выкрикивая приветствие, звучащее скорее как вызов. Но наибольшее их число выстроилось в ряды на самой широкой террасе с восточной стороны горы. В сиянии уже полностью взошедшего солнца они стояли безмолвно и сурово.

Именно туда скользил по воздуху принц Кешвад. Вскоре он взмахнул могучими крыльями, замедляя полёт, и вытянул свои львиные лапы навстречу земле. Как только принц после приземления остановился, Малкольм, крепко державшийся при посадке за шерсть на спине грифона, тяжело встал на ноги—с Паном, вцепившимся в полу его пальто.

–Помни,—шепнул тот Малкольму,—ты—золото!

Бедро пылало болью, но Малкольму удалось сойти на терассу, ни разу не споткнувшись. Первым делом он повернулся к принцу и поклонился как можно ниже, надеясь, что этим продемонстрирует должное уважение и признательность. Это было всё равно что общаться с гербом на рыцарском щите: орлиная голова грифона не передавала человеческих чувств, и Малкольму оставалось надеяться, что, несмотря на вперившийся в него свирепый и жёсткий взгляд, любезность не останется незамеченной.

Принц грифонов склонил голову в ответ.

Гуля была тут как тут—дрожащая от усталости, но готовая объяснять и посредничать.

–Панталеймон, мистер Малкольм! Чиновник, который сейчас к вам направляется—визирь Её Величества. Обращайтесь к нему «ваша честь». Он немедленно проводит вас в Тронный зал, где королева…

–Погодите,—прервал её Пантелеймон. –Не так быстро. Мы не пленники или просители, чтобы нам можно было указывать, что и как делать.

Визирь, грифон с серебристыми перьями и осанкой важного государственного деятеля, был уже достаточно близко, чтобы это слышать. Он остановился, прислушиваясь, а Пан продолжал как ни в чём не бывало. Малкольма впечатлила наглость маленького деймона; но внимание грифонов было сейчас приковано не к Пану, а к нему: утреннее солнце светило ему прямо в лицо.

–Мы почётные гости, прибывшие из золотых царств. Прежде чем увидеться с королевой, нам нужно помыться и отдохнуть от трудностей путешествия. Мы голодны и испытываем жажду. Как только мы приведём себя в порядок, мы будем рады лично приветствовать Её величество.

Визирь склонил голову.

–Для вас уже приготовлены покои. У нас есть связь с миром людей. Мы принимали здесь послов из всех главных царств, и будем рады предоставить вам надлежащие условия и удобства. Но сначала позвольте узнать, как нам следует к вам обращаться?

–Меня зовут Малкольм. Этого достаточно. Моего товарища и советника—Пан.

Визирь склонил голову ещё раз и повернулся, чтобы вести их внутрь горы. Малкольм пошёл следом. Гуля поспешно заняла место рядом с Паном, и оба они последовали за Малкольмом.

Как могли грифоны, с их львиными лапами, прорубить в горе эти туннели, тем более—устроить внутри обширные помещения, куда они вели, Малкольм не понимал. Он жаждал это узнать—он вообще жаждал ответов на тысячу вопросов,—но важный и степенный визирь, кажется, был не тем, кому уместно их задавать.

Длинный широкий коридор с гладким полом, но грубо отёсанными стенами, освещённый стоящими через равные промежутки гарными лампами, привёл их к обширной галерее, которая одной стороной выходила наружу, на склон горы. Потолок её поддерживали колонны, высеченные прямо в скале. Благородство пропорций, спокойная строгость лишённых декора каменных стен, ледяная наружная окантовка и сияющее за ней голубое небо заставили Малкольма думать, что это помещение может служить для церемоний и важных официальных мероприятий. В стенах было высечено полдюжины ниш, где пылал огонь—причём горели не дрова и не уголь, а нечто невидимое и, кажется, исходившее из самой горы.

Малкольма вновь охватило любопытство: он хотел бы узнать об этом всё, но визирь повёл их дальше—через узкий коридор, в котором были такие же ниши, но поменьше, к дверному проёму. Там их ждал сюрприз: у дверей, склонившись в поклоне, стоял человек. Это был мужчина в длинном белом халате и с тюрбаном на голове, деймон которого, пустынная крыса, пряталась за его ногой.

Гуля что-то быстро сказала визирю, и тот, в очередной раз склонив перед Малкольмом голову—но по-прежнему не глядя ему в лицо—удалился.

–Этот человек—ваш слуга,—сказала Гуля. –Его зовут Дарий. Он обеспечит вас всем необходимым. Говорить он не может: у него удалён язык. Но он всё слышит и понимает вашу речь.

Дарий открыл дверь. С виду простая и ничем не украшенная, она была сделана из тяжелого дерева, идеально навешана и подогнана.

Малкольм с Паном зашли внутрь, но Гуля остановилась на пороге.

–Я сопровожу вас к королеве, когда будете готовы.

Она сказала на своём языке Дарию ещё что-то и вышла. Вновь поклонившись, он закрыл за ней дверь.

–Дарий, вы понимаете то, что я вам сейчас говорю?—спросил Малкольм.

Слуга кивнул. Ему около пятидесяти, подумал Малкольм. Покрытый шрамами, худой. Вид подавленный. Его деймон прятала морду, не желая общаться.

–Вы у грифонов в плену?

Дарий отрицательно покачал головой.

–То есть, вы свободный человек?

Слуга вновь покачал головой, но медленнее. Видимо, его положение было сложным и не описывалось простым «да» и «нет». Малкольм решил вернуться к этому позже.

Он огляделся. Комната была обставлена ​​очень просто: стол, стул, вместо кровати—аккуратная стопка мехов и шкур на полу. Всё это, однако, вполне чистое, а стол со стулом весьма искусно сделаны из дерева незнакомой Малкольму породы: возможно, из клёна. На столе стояла гарная лампа, блюдо с виноградом и яблоками, кувшин с водой и два изящных бокала.

Воздух был холодный, но в нише горел огонь—тоже не питаемый никаким топливом.

–Дарий, что там горит?—спросил Малкольм.

Слуга обвёл глазами всё вокруг, словно подразумевая, что огонь порождает сама гора.

–Земля? Камень?

Дарий кивнул и решительно указал на пол.

–Огонь выходит из-под земли?

Снова кивок.

Широкий оконный проём был застеклён, а для защиты от внешнего холода его можно было закрыть плотной занавеской. Дарий подошел к окну и поманил Малкольма пальцем. Оттуда открывался вид на горный хребет, и Малкольм, взглянув в указанном направлении, обнаружил, что на склонах близлежащих гор мерцают мелкие огоньки.

–Пылает повсюду,—сказал Пан.—Но всё под контролем.

–Здесь есть где помыться?—спросил Малкольм.

Дарий жестом пригласил Малкольма следовать за ним. В соседней комнате был мраморный умывальник, в котором непрерывной тонкой струйкой текла вода, уходившая через слив в полу.

–Спасибо, Дарий. Вернитесь, пожалуйста, через четверть часа. Мы будем рады отправиться на встречу с королевой.

Слуга, поклонившись, вышел.

–Им, наверное, нравится, когда посетители чистые и холодные,—сказал Малкольм, возвращаясь из ванной комнаты.

–Смотри: тут ещё в углу деревянный сундук!

–Вот как? А я не заметил…

Сундук, тоже очень простой, был сделан из кедра. Малкольм почуял его аромат, едва подняв крышку, а вдохнув поглубже, словно бы перенёсся в мастерскую мистера Тапхауса, мастера на все руки при монастыре в Годстоу, которому он когда-то помогал делать шкаф для церковных облачений.

«Однажды мне заказали из кедра гроб»,—сказал ему мистер Тапхаус.—«Старик не желал, чтобы в его могиле заводилась моль. Что ж… Клиент всегда прав, Малкольм. Даже если не прав».

–Что это?—спросил Пан.

Он уже вспрыгнул на край сундука и разглядывал лежавшую внутри стопку одежды.

Малькольм вынул её и стал разбирать, обнаружив там несколько шёлковых шалей, а также халат (и не один) из тяжёлого бархата и парчи. Он выбрал самый большой, тёмно-синего цвета, и надел. Халат налез, но всё же был слегка маловат.

–Так потеплее. Интересно, кому он принадлежал раньше?

–Тут ещё шапка…

Шапка была из персидской овчины. Малкольм примерил её и положил обратно.

–Может, позже. Нужно решить, как быть с этой историей про человека из золота. Кому это вообще пришло в голову? Тебе или Гуле?

–Я тут ни при чём,—сказал Пан. –Она первая об этом заговорила. Я просто подумал, что лучше, если они будут видеть в тебе ценность, чем если… не будут.

–Ты говорил, на ней лежит заклятье.

–Да. Она такая маленькая из-за того, что её проклял колдун—иначе она была бы такая же, как другие. Если она его убьёт, проклятие будет снято.

–Что за колдун?

–Человек по имени Соруш.

–Человек, не грифон?

–Да, человек—или кто-то ещё. Может, дьявол. Он скопил огромные запасы золота, так что все грифоны о нём знают. Они ненавидят его и боятся, но не имеют способа с ним бороться. У него даже есть рабы-грифоны: он ещё в детстве отрезает им крылья, чтобы не могли улететь.

–Он живёт тут, в горах?

–Не знаю. Почему ты им так интересуешься?

–На будущее.

–А-аа… Кстати, эта гора, Дамаванд, она где? Ты раньше о такой слышал?

–Думаю, к югу от Каспийского моря,—сказал Малкольм.—Но я не слишком уверен. Надо бы расспросить Гулю.

Беседовать вместо Асты с Паном было всё так же странно, но и легко, словно оба они ощущали наличие обширной области взаимопонимания.

Раздался стук в дверь, и, не дожидаясь ответа, в комнату с неизменным поклоном вошёл Дарий.

–Мы готовы,—сказал ему Малкольм. –Можете вести нас к королеве.

Дарий кивнул и шагнул в сторону, пропуская их на выход первыми. Снаружи уже ждал визирь с Гулей и эскортом из нескольких грифонов-стражников.

Все молчали. Визирь без всяких знаков приветствия повернулся и зашагал по коридору. Малькольм и Пан с Гулей пошли за ним, а следом и стража. Когда они вышли в главный зал, солнце, светившее снаружи сквозь колоннаду, ярко подсвечивало то, чего здесь раньше не было: толстый ковёр, укрывший почти весь пол и играющий замысловато переплетёнными оттенками красного и синего, жёлтого и зелёного, кремового и чёрного—что вновь выдало Малкольму участие человеческих рук.

Пану вспомнился другой случай, задолго до этого: когда они с Лирой вошли во дворец Йофура Ракнисона, короля-узурпатора бронированных медведей. Ему тогда пришлось, приняв облик мыши, прятаться у Лиры в кармане. Она собиралась обмануть Йофура, а для этого было крайне важно, чтобы Пан скрылся с глаз. В своё время будет о чём рассказать Малкольму… Но дворец Йофура был гротескно-уродлив, переполнен бессмысленным декором и испачкан помётом тысяч птиц, вонь от которого мешалась в воздухе с густым запахом духов.

Этот дворец, напротив, был строг и чист; в нём пахло лишь снегом и горным воздухом. Грифонов явно больше интересовали пропорции, чем обильный экстравагантный декор, так впечатлявший Йофура Ракнисона. Единственным цветным предметом в зале был ковёр, тем более поразительный из-за своего контраста с остальным интерьером и из-за того, что его, должно быть, расстелили за те немногие минуты, что Малкольм и Пан провели в гостевых покоях.

Оба они ждали какой-то церемонии, предваряющей появление королевы—шествия, музыки или официального объявления,—но это потому, что, хотя в Англии ни одному из них не случалось присутствовать при появлении коронованных особ, оба они вышли из Оксфорда, а там мало что делается без церемоний.

Здесь же ничего подобного не было: просто в какой-то момент королева, выйдя из коридора, выступила на переливавшийся на ковре солнечный свет.

В том, что это она, не было никаких сомнений. Она была выше ростом и старше большинства других грифонов, её коричневое оперение перемежали белые перья, но главное—во всём её облике чувствовались величие, уверенность и спокойная твёрдая аура власти, очевидная всем вокруг. Малкольм мгновенно понял, что им с Паном нужно быть крайне осторожными. Кто-то же отрезал язык их слуге…

Он сделал пару шагов, словно желая освободить для неё больше места—но в реальности для того, чтобы солнце освещало его целиком. Затем поклонился и очень чётко произнес:

–Ваше величество, меня зовут Малкольм, а моего товарища—Пан. Хотел бы вас поприветствовать от имени моей родной страны.

–Вы здесь не за этим,—ответила она. Её голос был по-орлиному резок, однако обладал почти человеческой выразительностью. И Макольм вновь сказал себе: «Будь осторожен!»

–Нет, Ваше величество. Ваши подданые спасли меня и моего спутника от большой опасности, за что мы им глубоко признательны. Мы так далеко от своей страны, поскольку направляемся на восток в поисках ценной вещи, которая была утеряна. Думаю, нам предстоит ещё долгий путь, прежде чем мы сможем её найти.

–Гуля, моя придворная, рассказала мне нечто, что я нахожу трудным для понимания. Что это в точности за вещь, которая вами утеряна?

–Воображение,—сказал Малкольм.

–Разъясните мне, что это.

–Можно, я скажу, Ваше величество?—вмешался Пан.

Королева повернулась к нему. Гуля стояла, не шелохнувшись, но Малкольму показалось, что в её широко раскрытых глазах засквозил ужас. Пан вышел вперёд, на свет, и встал рядом с Малкольмом.

–Ты знаешь, что такое это воображение?

–Полагаю, что у вас, Ваше величество, есть как внешнее королевство, так и внутреннее. Так ли это в действительности?

–Да.

–Мы, человеческие существа,—вернее, часть из нас,—думаем так же. Некоторые нет, но большинство—да. То, с помощью чего мы перемещаемся между внешним королевством и внутренним, и есть воображение.

Кажется, его ответ заставил королеву задуматься. Она медленно поворачивала голову, переводя взгляд на Пана, на Малкольма, на своих придворных, на величественный горный пейзаж.

Вновь остановив его на Пане, она спросила:

–Все из вас лишились этой вещи?

–Нет,—ответил он. –Только один человек, девушка. Она—другая часть меня. Это её воображение мы ищем.

Малкольм вспомнил сложенные вчетверо страницы, переданные ему Ионидесом на вилле, под апельсиновым деревом: текст речи «Воображение: ложная доктрина, соблазнительная и опасная», которую собирался, а может, уже произнёс, Марсель Деламар. Неужто грифоны и впрямь ничего не знают о воображении? Может, они просто используют для него другое слово?

Королева заговорила вновь.

–И вы хотите продолжить ваши поиски?

–Больше всего на свете, Ваше величество!

Опять пауза, во время которой она взглянула на визиря, на Гулю, на Пана, и вновь перевела взгляд на Малкольма.

–Я слышала, ты ремесленник. Искусный мастер.

–В царствах золота, откуда я родом, искусный мастер—важнейший человек в королевстве.

Она медленно кивнула, словно обдумывая этот вопрос.

–Это правильно. Что ж, мастер Малкольм, тебе предстоит жить здесь до тех пор, пока ты не выполнишь моё задание. Один из предметов в моей сокровищнице сломан. Почини его для меня. Верни ему исходный облик—и мы доставим тебя в любую точку мира, куда пожелаешь. Пока я не буду удовлетворена, ты останешься здесь.

По её кивку визирь отошёл в сторону, пропуская вперёд мужчину в фартуке ювелира, несущего на вытянутых руках какой-то покрытый тканью предмет. Он положил предмет на ковёр, откинул ткань—и Малкольм с Паном с обмерли.

Предмет был размером с ладонь Малкольма. Его блестящий золотой корпус, помятый и искорёженный, треснул. За расколотым надвое циферблатом слоновой кости виднелись колёсики, тяги и шестерни; некоторые свисали и болтались. Ясно, что он никогда больше не заработает, но сомнений не было. Перед ними лежал алетиометр—или то, что когда-то так называлось.