Синьора Пулиссена смерила нонну Урсулу единственным взглядом. Заметила и затуманенные глаза, и слуховой рожок, и тяжелую трость, прислоненную к столику у кровати. А еще заметила шишку на лбу старой княгини, черно-фиолетовый синяк на пол-лица и часть носа, и то, как она распростерлась на подушках, морща от боли лоб. Видимо, почувствовав мучительную жалость, синьора Пулиссена позвала:

– Урсула!

Старая княгиня вздрогнула и вгляделась сквозь царивший в спальне полумрак. Видимо, она узнала гостью по голосу и, презрев сантименты, указала на ту дрожащим пальцем, а потом без колебаний ринулась в атаку:

– Пулиссена! Ты приказала убить моего сына!

– Так ее, мама! – Преисполненный энтузиазма призрак устроился поудобнее, чтобы насладиться представлением.

– Он убил моего мужа, а я, овдовев, стала изгнанницей. Твой сын заслуживал смерти! – немедленно ответила на выпад синьора Пулиссена.

– Твой муж пытался отнять власть у дома Леонарди. Это он заслуживал смерти.

Сидевшая у камина Старая Мария уставилась на синьору Пулиссену так, будто не могла поверить своим глазам.

– Я говорила старому козлу, что ему не одолеть князя Эскала, но он настоял, чтобы мы попытались ради сына. Его сына. – Синьора Пулиссена особо выделила эти слова, она дышала тяжело и словно бы говорила через боль.

Кэл хотел устроить ее в удобном, обложенном подушками кресле у окна, но она указала на стул Старой Марии, стоявший прямо возле кровати, и сказала:

– Сюда. Если уж ругаться, то я хочу, чтобы старая карга меня слышала.

– Да ты так орешь, что тебя сам Мефистофель в аду слышит, – проворчала нонна Урсула. – Садись уж, раз собралась.

– Как только доберусь, так сразу и сяду, – огрызнулась синьора Пулиссена.

Так старая княгиня впервые услышала намек на плачевное состояние суставов своей бывшей подруги. Теперь она наблюдала, как мы с Кэлом помогаем синьоре Пулиссене проковылять по комнате и усесться.

– Ты совсем развалина! – воскликнула она.

Незваная гостья отдышалась и согласилась:

– Ага, мой корабль разбился о скалистый берег старости.

Нонна Урсула вручила мне одно из одеял со своей кровати, прикрыть колени бывшей подруги.

– Обычное дело по нынешним временам.

Пока две дамы разглядывали друг друга, я подозвала Старую Марию и велела ей послать на кухню за подогретым вином с пряностями, хлебом, фруктами и сыром.

– Ну и что там про сына твоего супруга? – поинтересовалась нонна Урсула.

– Я раскусила этого мальчишку, как только вышла за Бастиано. Скользкий маленький слабак только и ждал папашиной смерти, крал все, что не мог получить даром, этакий щеголь без всякого честолюбия…

– Изеппо был величайшим из всех фехтовальщиков, которые улепетывали от каждой схватки, – процедила нонна Урсула.

Смех синьоры Пулиссены напоминал скрип дверей.

– Ты всегда находила нужные слова, Урсула. Изеппо погиб, убегая от своего первого же сражения. Кому-то из охраны Эскала пришлось гнаться за ним, чтобы прикончить. Хочешь верь, хочешь нет, но Бастиано шокировала его трусость. – Ее боевой тон плавно перетек в обыденный.

Нонна Урсула заговорила быстрее.

– Если все затевалось ради этого парнишки, почему же ты взяла бразды правления, когда Бастиано начал терять хватку? Я же знаю, ты это сделала, Пулиссена. Использовала все, что узнала благодаря нашей дружбе, чтобы пакостить Эскалу. Если бы Барнадин не защищал так отчаянно моего сына, ему бы ни за что не вырваться живым. Но ты все-таки добилась своего, пустив в ход зелье и убийц.

– Я этого не делала.

– Чего именно? Не воспользовалась нашей дружбой? Ты ждешь, что я в это поверю?

– Воспользовалась, – честно призналась синьора Пулиссена. – Бастиано, который сперва так пламенно начал борьбу, после гибели сына стал чахнуть и ныть, превратился в жалкую оболочку мужчины. Он вел нас к гибели, а перед последней битвой совсем сдулся. Из-за его действий мы были осуждены, а я… я завидовала твоему положению матери подесты. И делала ради победы все необходимое. Но, – она погрозила пальцем нонне Урсуле, подняв его прямо к лицу бывшей подруги, – когда закончились бои и дом Аквасассо был повержен, я не отдавала приказа убить твоего сына. Я этого не делала.

Нонна Урсула отвела ее палец в сторону.

– Кто же тогда за ним стоит?

Синьора Пулиссена усмехнулась, ее морщинистые губы плотно прижались к деснам.

– Так твой ритуал не выявил этого мясника? – Определенно, эта старуха хоть раз да вызывала духов вместе с нонной Урсулой. А та спокойно ответила:

– Тебе лучше знать.

Синьора Пулиссена откинулась на спинку стула.

– За долгие годы, что миновали с той поры, я ни разу не слышала даже малейшего шепотка с намеком на имя негодяя.

Нонна Урсула не сводила с нее своих белесых, затуманенных глаз.

– Я пришла сюда, чтобы сказать тебе это. Я хочу вернуться домой. Хочу дожить свои последние дни в Вероне. Хочу быть со своими друзьями… которые еще остались. Клянусь всем сердцем, всей душой, клянусь божественным дыханием Господа нашего Иисуса, что никогда не желала смерти твоего сына и не пыталась его убить.

Я посмотрела на Кэла. Меня она убедила, а его? Он кивнул. Ответил на мой вопрос, который даже задавать не пришлось. Нонна Урсула тоже кивнула.

– Даже с учетом постигших тебя потерь, весьма маловероятно, что это твоя работа.

– Особенно с учетом постигших меня потерь. Давай рассуждать практично. Будь Эскал жив, я смиренно молила бы его позволить мне остаться в Вероне, он сыпал бы богохульствами, а потом счел бы меня беззубой и выполнил мою просьбу.

– Теперь ты и вправду беззубая, – ехидно бросила княгиня.

– У меня еще остались острые когти, – огрызнулась в ответ синьора Пулиссена.

В воздухе на миг повисло враждебное молчание.

Потом старые дамы принялись хихикать, и враждебность растаяла, будто снег под весенним дождичком. За едой и вином между ними завязался разговор, вскоре превратившийся в совместные воспоминания. Когда они стали потешаться над тем, как нонна Урсула разделась, завернулась в роскошный халат и распахнула его перед мужем, который в это время беседовал с кардиналом, Кэл громко возвестил, что ему пора к своим людям, и поспешно удалился, зажимая уши.

Я осталась послушать и позабавиться байками двух поживших плутовок, которые убедительно доказывали: старшее поколение Вероны, оказывается, вовсе не такое благопристойное, каким хочет казаться. А когда они вдруг выдохлись, не имея больше сил вести беседу, но и не желая расставаться, я организовала для гостьи постель прямо в спальне нонны Урсулы и дала Старой Марии понять, что на ее попечении теперь обе дамы.

Когда я уходила, обе развалились на подушках, но продолжали разговор. Впрочем, ясно было, что их вот-вот сморит сон.

Томмазо, который ждал за дверью, попытался последовать за мной.

– Оставайся тут на страже, – велела я.

– Госпожа моя, мне это не нравится. Я здесь, чтобы охранять вас.

– Я молодая, сильная и, клянусь, буду начеку.

– Но вы сейчас же отправитесь к князю?

– Я поищу его, – пообещала я. И сдержала обещание, но Кэла в его кабинете не обнаружилось. Пришлось обратиться к лакею, и тот проводил меня в большую комнату, где размещались люди князя. Там оказались все: Марцелл, Олоферн, Дион, Барнадин, Биасио и другие, чьи имена мне пока не запомнились. Кэл сидел с ними, обсуждал схватки с флагеллантами, слушал мнение своих бойцов о тактике боя, хвалил их за отвагу и благодарил за преданность Вероне. Они отвечали ему искренне, но почтительно, и, наблюдая за ними, я поняла кое-что о том, как, вроде бы непринужденно, можно стать настоящим лидером, при этом поддерживая атмосферу воинского братства.

Марцелл поймал мой взгляд и нахмурился. Кое-какие основания у него для этого имелись. Ведь я определенно явилась в неподходящее время, полностью принадлежавшее им, воинам. Пришлось попятиться и исчезнуть, прежде чем меня заметил Кэл.

Я заглянула в большой атриум. Послеполуденное солнце испещрило тенями лимонных деревьев брусчатку и столы, красные лепестки розы-вьюнка падали в фонтан и качались на поверхности воды. Хотя Кэл весьма ценил экзотику, центр его дворца ощущался прямо как дом родной. Есть куда сбега́ть, когда понадобится отдых от обязанностей жены, княгини и матери целой оравы желанных отпрысков Кэла. Мне захотелось тут побродить, но кто знает, что за убийца – будь то человек или растение – притаился за кустами.

И тут я кое-кого увидела. Брат Камилло медленно шел по дорожке, молитвенно сложив руки и повесив голову. Он не знал, что я здесь, и раньше наши встречи ничем мне не грозили. Брат Лоренцо ему доверял. Его присутствие могло послужить мне защитой. Никто не рискнет напасть на меня в присутствии монаха, особенно такого молодого и сильного.

Я рискнула присесть на ближайшую скамью, достаточно близко к комнате, где находился Кэл со своими людьми, чтобы в случае чего набрать полные легкие воздуха и пронзительно заорать. Мне нужны были тишина, запахи плодородной почвы и растений. Другими словами, мне требовалось поразмыслить.

Все эти преступления – против Эскала-старшего, нонны Урсулы и меня – уходили корнями в прошлое. Как и большинство людей, я предполагала, что Аквасассо, устроив восстание и потерпев поражение, отомстили, убив князя, и бежали в Венецию. Но после встречи с госпожой Пулиссеной мое мнение изменилось. Годы изгнания в сыром климате истребили коварство этой морщинистой старухи, и у нее остались лишь железный хребет, трепетное отношение к Вероне и ощущение, что у них с нонной Урсулой родственные души. После короткой перепалки они стали вести себя не как старые враги, а как давние подруги. Синьора Пулиссена с удивлением и жалостью увидела, что у нонны Урсулы беда со зрением и слухом. Нонна Урсула слегка перестаралась, сжимая изуродованную руку синьора Пулиссены, и это вызвало у последней стон боли. Обеим вдовам стало ясно, что былая вражда совсем скоро не будет иметь значения, потому что их поглотит земля.

«Никто не помнит того, что помню я… кроме тебя», – сказала нонна Урсула госпоже Пулиссене.

То, что связывало этих женщин в прошлом, превратилось в уникальные узы, а былые потери напоминали не о статусах, власти и моде, а о жизнях, унесенных течением времени.

Размышляя о прошлом двух старых дам, которое было ужасно запутанным, и о своем будущем, столь непохожем на то, каким оно мне всегда виделось, я напомнила себе, что оно и не случится, если не удастся найти убийцу Эскала-старшего. Будущего не будет ни у меня, ни у Кэла, ни у наших еще не зачатых детей.

Я услышала шорох шагов по гравию и быстро обернулась, встревожившись.

Брат Камилло попятился и развел руки, мол, я очень сочувствую и совершенно не опасен.

– В этом нет нужды. Клянусь Пресвятой Девой, я не причиню вам зла, доблестная синьорина.

Я неохотно вернула нож на место.

– Приношу свои извинения, брат. Время нынче непростое для всех.

– Желаете прогуляться? – Он указал на дорожку.

Мне было необходимо разгадать тайну убийства, пока больше никто не пострадал. Но с другой стороны, повести себя грубо с этим приятным молодым человеком – скверный ход.

– С удовольствием.

Когда я присоединилась к нему, он заложил руки за спину и зашагал по дорожке.

– Вы оправились после нападения флагеллантов?

– Спасибо, я в полном порядке.

– Слышал, вашу семью можно поздравить с тем, что Господь благословил ее появлением двоих живых сыновей.

– Мои родители радуются их здоровью.

Я посмотрела на брата Камилло. Он что, затеял эту прогулку ради обмена любезностями? Казалось, ему нет дела до моего присутствия. Все его внимание, похоже, сосредоточилось на комнате, где Кэл говорил со своими людьми, и я задалась вопросом, с чего бы это. Несмотря на ручательство брата Лоренцо, было очевидно: брат Камилло задерживается там, где никто не нуждается в его присутствии, и интересуется делами, не имеющими к нему никакого отношения. Если я права и он желает закрепиться во дворце, разве не следует ему проявлять все возможное рвение, чтобы угодить мне, будущей княгине?

Монах заметил, что я в него вглядываюсь, и повернулся ко мне. Лучи солнца упали на его молодое лицо. Я рассеянно подумала, как несправедливо Господь распределяет свои дары. У этого юнца, предназначенного судьбой церкви и преданного ей всей душой, были крепкий костяк, хорошие зубы, сияющая кожа и блестящие глаза. Во всех отношениях привлекательный и благородный, он определенно приходился сыном какому-нибудь вельможе. И говорил хорошо поставленным, звучным голосом образованного человека.

– Учитывая последние события, я рад видеть вас настороже и с ножом в руках. У князя есть подозрения насчет того, кто напал на княгиню Урсулу?

– Он подозревает всех и каждого. – В данный момент я могла сказать о себе то же самое. Кэл утверждал, что доверяет моим инстинктам, а в данный момент они били тревогу. Я чуть отстала от брата Камилло. Этот монах интересовался вещами, которые вообще его не касаются.

– А с вами князь советуется? – спросил он. – Насколько я слышал, он ценит в своей невесте ум и доблесть.

«Я не обсуждаю князя, свое будущее супружество и свои достоинства с назойливыми монахами». Я не произнесла этих слов, ведь, хотя Кэл и его люди услышали бы мои крики, брат Камилло был, как я уже заметила, молод, силен и, вне всяких сомнений, проворен. Если в его намерения входит меня прикончить, он управится в один миг. А монах продолжал говорить:

– Прошлой весной вы прославились, победив заклятого врага, когда защищали себя и свою семью. Об этом много говорили в Вероне и за ее пределами.

Я попятилась, не сводя с него глаз.

– Мне нужно вернуться к княгине Урсуле. Она тревожится, когда я слишком долго отсутствую, и, конечно, я должна поддерживать в наших людях боевой дух, чтобы они всегда были наготове, пока преступник не пойман.

Монах смотрел на меня, твердо упираясь ногами в землю, и его большие глаза святоши изменились, сузились и глядели проницательно.

– Вы всегда начеку. Правильное поведение, поддерживаю. Жизнь коротка и бесценна. Дорожите ею, пока она длится. А теперь я молиться пойду.

Он поклонился, развернулся и зашагал к алтарю Девы Марии.

Я сообразила, что это предупреждение, вняла ему и, будто вспугнутый собаками кролик, поспешила во дворец.