Хотя вы, благосклонный читатель, как и все жители Вероны, превосходно осведомлены о первозданном состоянии моей девственности и палец я облизывала без всяких задних мыслей, наслаждаясь приятной консистенцией меда на языке… мне все равно не составило ни малейшего труда догадаться, что представилось Кэлу.

Совершенно неподвижно сложив руки на подносе, я снова спросила:

– Как насчет твоего дяди, герцога Яго?

Мой жених вскочил, подошел к балконной двери и распахнул ее, впуская свежий воздух.

– Дядюшка Яго! Да. Я его подозреваю. Но он кажется такой… квашней.

У меня не нашлось ответа на такое странное высказывание.

Воцарилось молчание.

Спустя несколько долгих минут Кэл повернулся ко мне лицом, но, похоже, старался в прямом смысле не смотреть на меня.

– И все же Яго – брат моего отца! Разве мыслимо, чтобы он был настолько… неэффективным? Действительно ли он настолько болен или притворяется, чтобы скрыть свое предательство?

– А кто-нибудь осматривал его предполагаемую рану?

– Насколько мне известно, нет. – Кэл осторожно взглянул на меня.

Я по-прежнему не шевелилась.

– Интересно, удастся ли убедить его показаться брату Лоренцо.

Кэл вроде бы вернулся в более уравновешенное состояние.

– Если на самом деле он не ранен, то нет.

Понятно.

– Лукреция?

– Она ведь женщина, – отмахнулся он.

– А ты глуп.

Он наконец-то посмотрел прямо мне в лицо.

Да, я тоже глупа, если судить по моим поступкам и по тому, что я продолжала его провоцировать, неважно, осознанно или нет. Однако следовало и дальше гнуть свою линию.

– Она амбициозна и замужем за мужчиной, которого ты охарактеризовал как, э-э, квашню. За всеми произошедшими событиями – убийством твоего отца, нападением на нонну Урсулу, вспышкой насилия в городе, беспорядками – может стоять один и тот же человек. Одна и та же женщина. У нее ведь есть влияние, правда? – спросила я.

– Да, влияние есть. Неприятное, но реальное.

– И ее никогда не заподозрят, потому что она женщина.

Он кивнул, соглашаясь.

– Брат Камилло? – предположила я.

Кэл зашипел, вышло довольно забавно.

– Монах? Почему ты вообще его заподозрила?

Мне пришлось подумать над формулировкой ответа.

– Он молод, хорош собой, без видимых пороков и всегда готов помочь.

– Подозрительно. – Ага, значит, если Кэла грамотно спровоцировать, он способен на сарказм.

– Он собирал цветы и лекарственные травы для нонны Урсулы. Помогал брату Лоренцо с ранеными. Молился у алтаря Девы Марии в твоем саду. Я веду к тому, что брат Лоренцо постоянно спешит, то появляется, то убегает, а брат Камилло, похоже, застрял во дворце.

Князь отошел, позволив свету хлынуть в мою спальню.

– Ленивый монах – не такая уж диковинка.

– Как и монах, который хочет стать полезным в доме князя и таким образом втереться в доверие.

– Как и монах, который влюбляется в красивую женщину, – мрачно заметил Кэл.

– В меня? – Я коснулась своего избитого лица. – В таком случае его ждет жестокий сюрприз.

Кэл подошел ближе.

– Синяки сойдут быстро, и, как я говорю моим воинам, они – знак доблести.

Стало ясно, что он считает меня в достаточной степени воином, раз я достойна знака доблести, и мне это понравилось. Я улыбнулась ему.

– Вообще говоря, мужчины и раньше в меня влюблялись. Я умею распознавать симптомы.

– Неужели? – он снова заговорил нарочито нейтральным тоном.

– Да, и я не считаю, что с братом Камилло это случилось. – Рассказывать вслух о своих подозрениях было как-то глупо. – Точно не знаю, почему он меня беспокоит, ведь брат Лоренцо очень его хвалит, и все-таки… какой-то он фальшивый. Будто скрывает что-то.

– Я с большим уважением отношусь к твоим инстинктам… – Большое утешение для женщины, понимающей, что ее слова могут недооценивать в силу принадлежности к своему полу. – …И велю старшему лакею приглядывать за братом Камилло, когда он во дворце. – Это предложение удовлетворило и меня, и, похоже, его самого, потому что он перешел к другой теме: – Ты не упомянула еще кое-кого, кто мог бы напасть по меньшей мере на нонну Урсулу. Моих охранников.

Я знала историю его людей из предыдущих разговоров и хроник восстания Аквасассо.

– Олоферн – твой давний друг, вас вместе мучили в застенках.

– Это правда. – Кэл медленно вернулся к моей кровати, сел, выпил целый кубок вина, снова наполнил его и предложил мне.

Я потянулась к нему и поняла, что пальцы дрожат оттого, как действует на меня голос князя, его присутствие, его мужская энергия. Даже не попытавшись сделать глоток, я прижала кубок к груди.

– Аквасассо пытали его тоже, а ты говорил, что, когда отец освободил тебя, четырнадцатилетнего, ты был сам не свой от боли и мрака. Подозреваю, Олоферн – твой ровесник и находился в таком же состоянии, а следовательно, он вряд ли способен на убийство твоего отца.

– Аквасассо требовали у его семьи выкуп. Но они небогаты, к тому же там росли другие сыновья, поэтому с ним обращались более жестоко, чем со мной.

– Он порядочный, и нрав у него жизнерадостный.

– Мне до сих пор иногда мерещится темнота тех подземелий. А он видит только свет, который пришел, когда нас освободили, и потому радостен.

Я и раньше подозревала о Кэле нечто подобное. То, что он так непринужденно заговорил об этом, приоткрыв завесу над своей душой, принесло мне облегчение, и я смогла свободнее дышать. Кэл продолжал:

– Нет, Олоферн не мог убить моего отца. А Дион появился только на следующий год после его гибели, он из семьи моей покойной супруги, ее кузен, молодой, но умелый воин. Его, по сути, прислали мне в качестве подарка, а не для участия в убийстве. Остается только Марцелл.

Я пригубила вино, вернула кубок, съела немного хлеба с сыром, старательно избегая вызывающих сомнительные ассоциации яблок и липкого, сладкого меда, а когда стало ясно, что собеседник ждет моего ответа, сказала:

– Несколько месяцев назад ты поведал мне, что в тот самый день, когда отец освободил тебя из темницы, Марцелл прибыл в Верону, намереваясь поступить на службу в дом Леонарди. Князь оценил его бойцовские навыки и взял на службу, потому что ты еще не совсем оправился и нуждался в защите.

– Сейчас он командует моей стражей и всеми уважаем.

– Это ты уже сообщал. Но все же он был во дворце. И мог убить твоего отца, а потом напасть на нонну Урсулу.

Молча признав, что Марцелл действительно находился недалеко от места убийства старого князя, Кэл заметил:

– Когда напали на бабушку, он сражался бок о бок со мной.

– И все время оставался у тебя на глазах? Найти инструменты и сообщника, который сломал решетку на окне снаружи, а самому в это время прокрасться по коридорам и так избить старушку, что она окажется почти что у райских врат, не так и сложно.

– Битва с флагеллантами кипела со всех сторон. – Следовательно, Марцелла не было видно в гуще боя.

– Если я все правильно поняла, бились острыми зубами и когтями, сошлись в жестокой рукопашной.

– Марцелл тебе не нравится.

Я прикинула, как бы лучше объяснить ему суть своих отношений с Марцеллом, и наконец остановилась на проверенном временем:

– Он первый начал.

Кэл издал свой короткий лающий смешок, и от этого непривычного звука мне тоже захотелось рассмеяться. Но тут еда и вино сделали свое дело, у меня заболел живот, заболело лицо, и я почувствовала нарастающую усталость. Кэл взял из моих рук еду и положил на поднос.

– Я доверю Марцеллу свою жизнь и, что важнее, жизнь сестры, бабушки и твою.

Он подался вперед, словно собираясь поцеловать меня. Я не могла решить, как себя повести. Сказать ему нет? Сказать да? Не говорить ничего и позволить ему осуществить свое намерение, зная, что вся моя семья тут же, рядом?

Но его лицо скользнуло мимо моего, он взял тряпицу со льдом и приложил к моей распухшей щеке.

– Сейчас я уйду, чтобы ты могла поспать, а когда проснешься, вокруг будут родные, в окна станет литься солнечный свет, а нонна Урсула сможет рассказать, кто же все-таки этот наш злодей.

– Молюсь, чтобы так оно и было.

Чтобы я легла, князь вытащил у меня из-под спины подушку, наклонился ближе…

И до меня донеслись хихиканье и песенка, которую я слышала много раз, когда устраивала свадьбы сестер. Только тогда она относилась к ним, а не ко мне:

– Тили-тили-тесто, жених и невеста!

Захотелось чем-нибудь запустить в ненаглядных младших родственников. Кэл сухо хохотнул и выпрямился.

– Эмилия, Чезарио, оставляю вашу сестру в ваших надежных руках. Adio, Рози, и пусть наши ладони делают то же, что и уста. Пусть они молятся. – Он протянул мне ладонь, к которой я прижала свою.

Это словно новый виток истории Ромео и Джульетты[15]. Приятный виток.

Кэл миновал моих родных и вышел в коридор. Встретился с Лисандром, положил руку ему на плечо и что-то серьезно сказал. Сделал жест вверх, будто держа воображаемый светильник. Лисандр кивнул ему, затем мне, и они вместе удалились.

Что ж, хорошо. На почве фонарей у них завязалась дружба.

Я бросила взгляд на двоих ухмыляющихся детей, которые таращились в дверной проем… нет, ухмылявшихся детей было четверо, тут же стоял папа с младенцами, и приподнялась на локтях.

– Когда я встану, вы все у меня пожалеете!

Дети отчаянно завопили и бросились прочь по коридору. Я засмеялась. Вот ведь маленькие негодники! Папа задержался в дверях, большой негодник с двумя потенциальными маленькими негодниками на руках.

– Мама передает, что любит тебя и хотела бы прийти, но ей нужно больше времени, чтобы поправиться.

– Да, папа, я знаю. Передай ей от меня поцелуй и любовь. Завтра мне станет лучше, и я к ней зайду. – Тут улыбка сошла с моих губ, которые сложились в решительную линию, и я упрямо подняла палец (на этот раз другой). – А потом отправлюсь во дворец и найду того, из-за кого у нас все беды. И положу конец этому ужасу, даже если это будет последнее, что я сделаю.

Личики младенцев скривились, а сами они разразились ревом.

– Розалина, разве я ничему тебя не научил? – разозлившись, что с ним случалось крайне редко, папа шагнул ко мне, и я поежилась.

– Извини, папа!

– Ты пытаешься превратить все это в греческую трагедию?

– Нет, папа.

Папа легонько плюнул мне на макушку, чтобы уберечь от сглаза, потом на всякий случай проделал то же с младенцами и ушел, бормоча:

– Бросить вызов судьбе… а я-то думал, ты самая умная из моих детей… уже нет.

Я одеялом вытерла с волос слюну и на миг задумалась о самом большом своем недостатке – неумении держать язык за зубами.

Некоторые вещи никогда не меняются.