Странно, это ведь не я рожала, мне пришлось куда легче, и все же, стоя перед мамой, которая держала близнецов на руках, я чувствовала ноющую боль в животе и неловкость из-за подбитого глаза, окруженного черным-пречерным синяком.

– Если не начнется лихорадка, женщина обязательно поправится после родов, – заверила меня мама. – Моя старшая дочь помогла прийти в мир этим двум замечательным мальчикам, и это знак Божьего благоволения для них, и для тебя, и для всей нашей семьи, которая так счастливо живет в славном городе Вероне, да будет она благословенна во веки веков. Аминь.

– Аминь. – Я поцеловала маму, потом детишек, крепко обняла и почувствовала, как мамина рука гладит мои заплетенные волосы. Еще некоторое время я прижималась головой к ее груди, словно снова стала совсем малышкой.

– Ты будешь осторожна. – Это был приказ, а не просьба.

– Мама, я всегда осторожна.

– Ты всегда порывиста, Розалина. Бросаешься в жизнь, считая себя правой, и набиваешь синяки и шишки. – Она погладила мою все еще припухшую щеку и заставила меня поднять голову, чтобы наши взгляды встретились. – Наверное, ты и впрямь всегда права, но не допусти, чтобы эта правота тебя прикончила. Тебе нужно вдобавок всегда быть умной. Быть сильной. Думать наперед. Выйти замуж, обзавестись детьми, стать душой и сердцем собственной семьи и всегда-всегда возвращаться домой. К нам.

– Так и будет, мама, – поклялась я. – Сейчас я отправлюсь во дворец, чтобы сквозь горы лжи добраться до истины.

– Будь мудра. Ты нужна своим новорожденным братьям. Нужна всем нам. – Мама коснулась моего рукава. – Если судить по манерам и по платью, ты – настоящая княгиня.

– Спасибо. – Сегодня с помощью Катерины я особенно старательно нарядилась. Мне хотелось скрыть свою слабость, раз уж синяки на лице не спрячешь. Хотелось быть сильной, отважной будущей княгиней.

Хотя на самом деле мне хотелось не этого. Я хотела быть с Лисандром, моим Единственным и Неповторимым, но хорошо знала, как смотреть в лицо будущему, которое выбрали для меня другие. Теперь это стало моей жизнью.

Я перецеловала их всех, сначала маму, потом Адино, потом Эфрона. Потом отвернулась от кровати, чтобы поцеловать папу, сестер и Чезарио, сказала, как их люблю (говорить такие вещи стало в нашей семье традицией, ведь жизнь – штука непредсказуемая). Подтолкнув нянюшку, я шепотом велела ей заботиться о маме и послать за мной и за повитухой, если что-то пойдет не так.

И вот я вышла на улицу, в теплый осенний денек. Воздух пах свежестью, ветерок унес прочь вонь насилия. Я уселась в поджидавший паланкин, и в сопровождении бегущего рядом Томмазо меня понесли во дворец по шумным, пропитанным разнообразными запахами родным улицам Вероны. Тут, как всегда, царила толчея, но ее стоило вытерпеть, зная, что нонна Урсула стала подавать признаки жизни. При моем появлении громадные двери дворца открылись, Томмазо помог мне выбраться из паланкина, и я вошла внутрь. Без всяких фанфар. Не то чтобы я ожидала восторженных приветствий, но атмосфера замка, мрачная, гнетущая и будто бы сулящая дурное, слишком уж контрастировала с полнокровной, возрождающейся жизнью Вероны.

Ко мне подошел лакей и пробормотал:

– Князь Эскал с самого утра отправился в город. Мы ожидаем его возвращения.

Я поблагодарила его и отправилась к покоям нонны Урсулы. Томмазо шел за мной по пятам. На парадной галерее выстроилась очередь в помещение, где брат Лоренцо осматривал раненых. Я заглянула туда: брат Камилло передавал Биасио мешочек с лекарственными травами, а брат Лоренцо объяснял, как с ними обращаться и для чего они нужны. Воины с мрачными лицами стояли в подозрительном молчании, насколько хватало моего взгляда; некоторые подпирали стены.

Слишком устали для разговоров? Или нонне Урсуле стало хуже? Это внезапно возникшее подозрение заставило меня поспешить к ней. В ее темной пустой гостиной воздух был спертым, и мое сердце бешено заколотилось, потому что страх становился все сильнее. Окно в спальне оказалось закрыто, занавески задернуты, в камине горел огонь, а над кроватью нависала громоздкая высокая мужская фигура, протягивая руки к неподвижно лежащей княгине.

Я не колебалась. Метнулась через всю комнату и вцепилась в неизвестного. С криком боли тот упал на пол и утянул меня за собой.

Вокруг зашумели. Кто-то закричал. Женский голос завопил:

– Эта девчонка взбесилась!

– Рози, что ты делаешь? – задохнулась княжна Изабелла.

Мужчина подо мной бился в конвульсиях, хватал ртом воздух и держался за живот. По мерзкому сладковатому запаху я сразу поняла, кто это. Я приземлилась на хорошо одетое и отлично упитанное тело герцога Яго, и в тот же миг мне стало ясно, что этот нытик не симулирует, а действительно болен.

Старая Мария отдернула портьеры, и комната наполнилась светом. Нонна Урсула на кровати хихикнула.

От этого звука все стихло и застыло. Нонна Урсула приподнялась на локте, бледная и осунувшаяся, но явно в полном сознании, и посмотрела на меня и Яго.

– Славно, Рози! Он нагнулся ко мне, чтобы заговорить, а у него изо рта воняет.

Я вскочила на ноги, чувствуя облегчение, ведь с княгиней все в порядке, но не бросилась к ней, понимая, что напортачила, а предложила руку герцогу Яго.

– Мои извинения, ваша светлость, я видела только мужскую фигуру, которая склонилась над нонной Урсулой, а после того как на нее напали, я все время опасаюсь худшего. Позвольте помочь вам встать.

В какой-то момент мне подумалось, что он меня ударит. Кто-то схватил меня сзади за юбки и потянул на себя, прочь от герцога, я попятилась, споткнулась, и тут Лукреция бросилась перед мужем на колени и зашипела ему:

– Хватит устраивать представление. Вставай, вставай, кому говорю! – Схватив Яго за руку, она с силой потянула его на себя и заставила встать.

Мне хотелось остановить ее. По тому, как содрогался и судорожно втягивал воздух герцог Яго, я поняла, что причинила ему нешуточные страдания. Этот человек действительно болен.

Но он восстановил равновесие и достоинство, стряхнул пыль с одежды, будто я всего лишь нанесла ему оскорбление, и чуть более высоким голосом, чем мне помнилось, выпалил:

– Ты – хулиганка и не заслуживаешь почестей, которыми удостоил тебя мой племянник. Ты… ты… фурия!

Я прижала руку к сердцу и сделала реверанс.

– Еще раз приношу свои извинения, ваша светлость.

– Все с ним в порядке, – хмыкнула нонна Урсула. – Такая легонькая девчонка едва ли могла нанести ущерб герцогу Вероны. Не правда ли, Яго?

Он глянул на нее волком, однако же ответил:

– Разумеется, мама. А теперь я должен уйти и оставить тебя на попечении тех, у кого свежее молодое дыхание. Идем, Лукреция.

И они вылетели из комнаты в шлейфе богатых нарядов, уязвленного достоинства и давнишнего зловония.

Я последовала за ними и, проходя мимо комнаты, где осматривал раненых брат Лоренцо, поманила его за собой. Герцога Яго мы обнаружили в конце парадной галереи, он привалился к стене, держался за живот и стонал.

Конечно, брат Лоренцо был смиренным монахом, но порой излучал настоящую властность. Сейчас именно это и произошло. Он взял Яго под руку, отвел в комнату по соседству и закрыл дверь прямо перед моим носом. Я повернулась к Лукреции.

– Чем болен герцог Яго?

– Он всем и каждому рассказывает о своих невзгодах, но столько жалуется, что его никто не слушает. – На ее лице появилась гримаса презрения. – Он праздновал поражение Аквасассо, и на него напали злодеи. Ему удалось отбиться, но один ранил его в живот.

Я прижала руку к собственному животу, где по-прежнему гнездилась боль.

– …Всего лишь небольшой порез, длинный, но неглубокий, хоть и до крови. Он и сам не думал, что это серьезно, очень был доволен, как мужественно и ловко обращается со шпагой. Сетовал, что на улицах небезопасно, да только его жалобы ни на что не влияли, беспорядки продолжались. Потом убили Эскала. Яго должен был решить, возьмет ли бразды правления… и отказался от власти.

– Потому что предан Эскалу-младшему, – предположила я.

Лукреция повернулась ко мне, возмущенно шурша юбками.

– Потому что он трус! Ему хотелось богатства и власти, но Верону по-прежнему рвали на части падальщики, воры и наемники, а Эскала убили, и он испугался. Я говорила ему, что буду рядом и прикрою тылы, что никто не тронет герцога Яго из дома Леонарди, но он ничего не хотел слышать. Власть была совсем рядом, только руку протяни, – она сжала пальцы, – но ускользнула, и все последующие годы моя жизнь состояла из красивых нарядов, прекрасных блюд и посредственных совокуплений с мужчиной, который жаловался, что при этом испытывает боль до самого конца. Во всех смыслах.

Слишком откровенно, подумала я. Зачем мне такие подробности?

– В общем, ему не слишком больно, – хихикнула Лукреция.

Мне захотелось сбежать обратно в покои нонны Урсулы, но, к счастью, дверь открылась, и брат Лоренцо с посеревшим лицом помог герцогу Яго выйти из комнаты.

– Заберите его домой, – сказал Лукреции монах, – и устройте поудобнее на то время, которое у него осталось.

Герцогиня будто окаменела.

– Не понимаю…

Яго нетерпеливо произнес:

– Я умираю, Лукреция. Брат Лоренцо дает мне время до новолуния или еще меньше, и ты избавишься от мужа, который для тебя сплошное разочарование.

– Но тогда я буду вдовой! В трауре! Мне это не подходит!

Брат Лоренцо, благослови его Бог, потрясенно уставился на собственные высовывающиеся из сандалий пальцы, взял Лукрецию под руку и зашагал с ней к выходу, настойчиво увещевая голосом доброго пастыря. А меня тем временем терзало чувство вины. Я обратилась к герцогу:

– Умоляю, ваша светлость, простите, что я так на вас набросилась.

– Моя болезнь и без того зашла слишком далеко. Ты вряд ли ухудшила положение. – Яго бледно улыбнулся. – Удачи тебе в грядущем замужестве. Впрочем, ты не слишком нуждаешься в моих пожеланиях. Ты станешь хорошей женой Кэлу и великолепной княгиней. Пусть Господь благословит тебя долгой жизнью и множеством детей… а теперь я отправлюсь попрощаться с матерью.

– А вы скажете ей, что это последнее прощание?

– Ты же знаешь, она притворяется духовидицей. На самом деле это выдумка, но она действительно проницательная старая дама. Подозреваю, она все поймет. – Опираясь рукой о стену, он бочком, как краб, пополз обратно в покои своей матери.

Тут вновь раздался один из огорошивающих хлопков, возвещающих появление призрака, и тот возник у моего локтя.

– Вот бедолага! Лукреция всю жизнь им командовала, а теперь его ждет такая жалкая смерть. Но он хотя бы избавится от женушки.

– Я про него все по запаху поняла. Болезнь сожрала его тело вплоть до самых костей.

Мы стояли рядом и смотрели Яго вслед. Вернулся брат Лоренцо, закончивший разговор с герцогиней Лукрецией; он печально качал головой. Монах приподнял мне голову, чтобы разглядеть лицо.

– Болит?

Я была прекрасно осведомлена, что людям князя досталось куда серьезнее, а потому не придавала особого значения своим синякам.

– Я у мамы роды принимала. Все познается в сравнении.

– Хороший ответ, – раздался у меня за спиной голос одного из солдат.

– Где-нибудь еще болит? – тихо спросил брат Лоренцо.

– Меня в живот пнули. – Я показала куда. – Пока не прошло.

Он погладил подбородок.

– Это меня больше беспокоит, Рози. Дай знать, если понадобится микстура.

– Хорошо. – У меня еще были кровянистые выделения, но они становились все слабее.

– Мне пора, не то брат Камилло сместит меня с места дворцового лекаря. – Он хохотнул.

– А ему хотелось бы? – Этот вопрос интересовал меня больше обычного.

Брат Лоренцо покачал головой.

– У него не хватит знаний. Он же пока только подмастерье, как и ты. Но он хороший человек, храбрый и прямой, и учится быстро. – Он благословил меня и вернулся в комнату, где шел осмотр раненых.

Мимо нас прошли Марцелл, Олоферн и Барнадин. Марцелл и Барнадин посмотрели набычившись, а Олоферн воскликнул:

– Отличный фонарь, Монтекки!

Я отмахнулась и сказала призраку:

– Мне в жизни глаз не подбивали. Комментировать синяки – это что, ритуал какой-то?

– Признание твоего свежеобретенного статуса, – подтвердил призрак, вгляделся мне в лицо и добавил: – Изрядно тебе досталось.

– Ну да. – Я пожала плечами, ожидая услышать лекцию о том, когда следует и когда не следует выходить на улицу, потому что все мужчины, похоже, склонны исполнять этот монолог снова и снова, и неважно, в какой роли они выступают.

Однако призрак сообщил:

– Я обнаружил кое-что ужасное. – Он произнес это почти непринужденным тоном, словно боялся, что я, по обыкновению многих женщин, от неприятного известия съежусь, пустив слезы и сопли. – Я нашел Паскету возле аптекарского огорода, она наполовину погребена под изгородью из розмарина, а на кучке земли сверху стоит череп Йорика. Кто бы ни сделал это, он был вне себя от ярости. – И без всякой необходимости добавил: – Она мертва.