Он поставил поднос рядом с моей кроватью.

– Из-за тебя моя собственная сестра теперь зовет меня Кэлом.

Я очень постаралась не улыбнуться. В голосе князя звучало такое смирение, что в него совершенно невозможно было поверить. Этот человек неизменно оказывается в нужное время в нужном месте и всегда добивается своего.

– В прошлый раз ты приходил сюда один.

– Даже тогда в твоей спальне сидела Эмилия, и я прямо-таки дрожал под ее критическим взглядом. – Он взбил подушки и помог мне усесться. Потом у меня в руке оказалась холодная влажная тряпица, сложенная в несколько раз. – Вот, приложи к глазу.

Ага, лед из дворцового ледника. Я на самом деле обрела статус воина. Я прижала тряпицу к синяку на лице, и мы оба поморщились, а потом одновременно вздохнули, предвкушая облегчение.

– Нонна Урсула – она начала говорить?

– Пока нет. Но она, как и ты, пьет и ест. Жизнь возвращается к ней.

– Это самая лучшая новость!

– Ее все время охраняли, так же как мою сестру и твоих сестер тут, в Каса Монтекки. Спасибо, что оставила на страже Диона перед тем, как уйти.

Он не упрекнул меня за уход. Ему были знакомы любовь и долг, но при этом он запретил мне покидать замок, а мое возвращение домой обернулось большой бедой и чуть не привело к гибели. Ползущий ко мне Ваал с полыхающим в глазах огнем поселится теперь в моих кошмарах. Однако даже знай я, как все обернется, все равно ушла бы, и князь понимал это.

– Разве ты не должен сейчас патрулировать улицы?

– Верона снова стала собой. Бурлит, шумит, злится на бунт дисциплинати и возникшие из-за него убытки, винит меня и моих ребят в том, что мы всех подвели. Есть, правда, и исключения – это люди, которые за определенную плату устраняют нанесенный ущерб, они очень заняты и любезны.

Я наслаждалась суховатым юмором Кэла, зная, что он охотно взвалил на свои плечи целых два бремени – подесты и козла отпущения.

– Почему ты это делаешь?

– Ради моих подданных. Ради моего города. – Он прижал руку к груди, а другой сделал движение в сторону окна: – Вот этого города на серебристой реке.

Ради этих пламенеющих на солнце красных камней.

Ради арены, древнего памятника среди других древностей.

Ради этой крепости, возведенной римскими богами, чтобы противостоять варварам с севера.

Ради мужчин и женщин, которые счастливо живут за старинными стенами.

Ради этого благословенного места, этой земли, этого государства, ради нашего дома… нашей Вероны.

Ладно, признаю, вышло поэтично, и все внутри затрепетало от такого великолепного описания красоты города-государства, где мне довелось жить. А князь уже совершенно прозаично вручил мне кружку:

– Вот, держи.

Я сделала несколько глотков и с отвращением уставилась на ее содержимое. Там была все та же жижа из бульона и овсянки.

– Что это?

– Хлеба? Сыра? – предложил Кэл.

– Фруктов! Меда! – потребовала я.

Под моим жадным взглядом он разрезал яблоко на четвертушки, взял одну, обмакнул в золотистый мед и, подставив снизу ладонь, поднес к моим губам. Как только я с энтузиазмом впилась в нее зубами, он пустил в ход свои красивые глаза и бархатный голос, продекламировав:

– Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви.

Нечестный прием! Он прибегнул к Библии, процитировав мне стих из Соломоновой Песни Песней. Я прожевала и проглотила кусок яблока, который пришлось взять губами из его пальцев, и сказала:

– Да, хлеба с сыром я бы тоже хотела, спасибо. И вина, раз уж ты его предлагаешь.

Он налил темно-красного вина и поднес к моему рту.

Я не попадаюсь дважды на один и тот же крючок, поэтому положила на постель тряпицу со льдом (да, было ясно, что на одеяле останется мокрое пятно), взяла кубок и пригубила.

Кэл не улыбнулся. Он никогда не улыбался. Но излучал мужское ликование, когда кормил меня, угощал вином и окутывал атмосферой близости и притяжения, как если бы мы были друг для друга возлюбленными. Мне захотелось откровенно сообщить, что я поняла и решительно отвергла его намек, но иногда – вернее, часто – такие вещи мне не удавались. В общении с этим человеком моя прямолинейность вела себя непредсказуемо. Другими словами, я отнюдь не шахматистка, а вот он был вполне способен предугадывать мои ходы заранее и отвечать на них с наибольшей для себя выгодой.

– Мой отец позволил тебе остаться у меня в спальне? – Наверное, именно это мне следовало спросить в первую очередь.

– Я поклялся показать себя с наилучшей стороны. – Кэл забрал у меня из рук кубок и отпил из него, повернув так, чтобы его губы оказались на том же месте, где прежде были мои.

Чтобы понять символизм этого действия, не требуется быть Эросом.

– Значит, по-твоему, твоя лучшая сторона выглядит вот так?

– Ничего подобного. Скоро придет день, когда я действительно смогу порадовать тебя демонстрацией своей наилучшей стороны. Но пока что выполню обещание, которое дал твоему отцу. – Князь вырезал из хлеба с хрустящей корочкой подобие миски, положил туда кусок сыра с синими прожилками. – Считай это ответной любезностью, ведь ты сварила суп, чтобы подкрепить тело и дух мне, моей сестре и моим людям.

– Не забудь, что я еще и привела дворцовую кухню в подобающее состояние, – посоветовала я.

Он уселся в кресло, отрезал себе кусок сыра, взял виноградную гроздь и съел все это, всем своим видом демонстрируя, что последние дни были щедры на насилие, но скудны на еду.

– Если ты права и на бабушку Урсулу напал убийца моего отца, который находился в замке… – От того, как он перескакивал с темы на тему, у меня голова пошла кругом, тем более что я была избита и вымотана. – …Тогда кого ты подозреваешь? – закончил Кэл.

«Марцелла», – подумала я. Но почему? Просто потому, что мы с ним друг другу не нравимся? У меня хватило ума не произнести это вслух. Покачав головой, я съела четвертинку яблока в меду, а потом и кусочек сыра. Не дождавшись ответа, князь спросил:

– А мой отец кого подозревает?

– Он видел мужчину в маске. Они боролись, а потом твоего отца не стало. Так что он не знает.

– Может, призрак лжет. Может, это вообще не мой отец, а кто-то, явившийся нас обмануть.

В словах Кэла был смысл. Но…

– Он выглядит в точности как портрет.

– Призраки способны менять внешность.

– Я не знаю, какие у них там правила, Кэл. Этого никто не знает, даже твой отец, во всяком случае он так говорит, но, уверяю, призрак, желающий меня одурачить, не был бы таким грубым и высокомерным. Настолько, что мне постоянно хочется его придушить, даром что он уже и так не дышит.

– Да, это похоже на моего отца, – неохотно признал князь.

Я машинально отщипнула немного от хлебной миски и помахала кусочком, произнося имя подозреваемого:

– Барнадин.

– Он много раз спасал отцу жизнь на поле боя. Нонна Урсула ценила его все эти годы. Зачем ему убивать папу и потом спустя много лет нападать на бабушку? – Он снова отпил вина и передал мне кубок.

– Тот, кто попытался прикончить нонну Урсулу, верил, что во время ритуала она с помощью черепа Йорика узнала имя предателя. – Старательно выбрав место, которого не касались его губы, я тоже сделала несколько глотков.

Он заметил это, и, похоже, моя строптивость доставила ему удовольствие. Мужчины. Кто их поймет?

– Если бы она выяснила правду, убийца уже болтался бы на виселице посреди моста через Адидже. – Кэл сунул мне в рот виноградину.

И что с ней было делать? Выплюнуть? Я разжевала ягоду, проглотила и резонно ответила:

– Твоя бабушка такой человек, что запросто могла не поделиться с тобой какими-то сведениями. Представь, если она собиралась разобраться со всем сама. Никто во дворце и за его пределами не удивился бы этому.

Я видела, как не хотелось князю смиряться с моим предположением, даром что оно вполне могло оказаться правдой.

– Проклятье, – выругался он. – Да, Барнадин понимал это лучше любого другого, но у него нет причин…

– Если только не он убил твоего батюшку.

– Он доблестно сражался вместе с отцом и так же доблестно в последние несколько дней вместе со мной, превозмогая сильную боль. Ты действительно думаешь, что он может быть убийцей?

– Если да, мне непонятно почему.

В знак согласия Кэл склонил голову.

– Кого еще ты подозреваешь?

Тут мы одновременно услышали хруст, обернулись и увидели стоящего за спиной князя Чезарио, который с любопытством смотрел на нас и жевал хлебную корочку. Поняв, что замечен, мой брат вышел вперед, встал между нами, наморщил лоб и принялся нас разглядывать.

– Чезарио, что ты делаешь? – спросил князь.

– Папа велел мне прийти сюда и посмотреть, не нежничаете ли вы с Рози.