Отужинав во дворце, мы всей семьей ехали в носилках по улицам Вероны и вдруг услышали крики, а когда выглянули из-за занавесок, то заметили вдали свет факелов.

– Что это? – Звонкий голос Чезарио разнесся по пустынной улице.

Отец шикнул на него и сказал:

– Флагелланты. Давайте не будем привлекать их внимание.

Носильщики прибавили темп, рядом с паланкинами бежали личные стражники князя, и мы благополучно прибыли в Каса Монтекки. Правда, состояние было не очень: на такой скорости нас изрядно растрясло, да и от того, что в Вероне так неспокойно, самочувствие не улучшалось. Особенно в мамином случае, ее так и вовсе укачало. Мы с нянюшкой отвели ее в постель, пока папа загонял Чезарио в его спальню и требовал от дочерей, чтобы они разошлись по своим комнатам. Нянюшка приложила к маминому лбу кусок прохладной влажной ткани.

Сегодня вечером матушкина беременность особенно сильно давала о себе знать. Длинные темные ресницы Джульетты покоились на ее бледных щеках, она поглаживала живот, словно желая утихомирить беспокойного младенца.

Я взяла слабую мамину руку, пощупала запястье.

– Тебе лучше? Сможешь уснуть? – Пульс под моими пальцами бился сильно и ровно.

– Тошнота прошла. Но малыш никак не уймется. – Я заметила, как крохотный кулачок ударил ее изнутри под ребра, хотя, может, это была пяточка, и поморщилась. Карие мамины глаза вдруг широко раскрылись. – Но, Рози, дочь моя, я должна знать, почему нынче вечером ты ускользнула от остальных детей и бродила по замку наедине с князем Эскалом, потом сама по себе, а потом исчезла куда-то с княгиней Урсулой.

Мне ясно было, чего она хочет; она хочет узнать, выполняла ли я ее распоряжения относительно князя и помолвки, и если да, то насколько скрупулезно. Однако, учитывая ее нынешнее деликатное состояние, я стала прикидывать, о чем и сколько ей можно рассказать.

– Тебе известно, почему я позволила детям исчезнуть. – Мои глаза следили за нянюшкой, которая копошилась в комнате то тут, то там, повернув голову так, чтобы лучше меня слышать. Чтобы облегчить ей задачу, я повысила голос. – Они сполна наслушались странных восторгов князя Эскала. Мне-то в любом случае нужно было нести это бремя, а вот ребятишкам княжна Изабелла дала возможность сбежать, и я сразу же их отослала.

Мама кивнула, удовлетворившись моим ответом.

– Чем больше я узнаю княжну Изабеллу, тем больше вижу в ней сходство с дорогой Элеанорой. Такое ощущение, что моя подруга попросила сыграть для ее дочери роль матери и наставницы. – Она опять сморщилась и принялась массировать живот. – Не дал ли князь Эскал папе повод его прикончить, пока вы были наедине?

– Прежде чем он успел это сделать, нам помешали.

– Кто посмел?

– И правда, кто бы это мог быть? – Я была почти готова признаться, но усомнилась, стоит ли упоминать покойного князя. Если я скажу, что видела его, мама наверняка мне поверит. Она ведь знает, что вранье – не мой modus operandi[10]. Манипулировать, хитрить – это всегда пожалуйста, но лгать я не приучена. Но вдруг она решит, будто я не в своем уме?

Пока я обдумывала все это, мама с усилием приподнялась на локтях, а потом шлепнулась обратно на подушки.

– Почему бы тебе не угомониться? – эмоционально спросила она, обращаясь при этом не ко мне и не к какому-нибудь призраку. Она говорила это Монтекки, которому еще только предстояло появиться на свет, причем в голосе ее звучало раздражение той силы, которая присуща исключительно женщинам в интересном положении.

Нянюшка поспешила к ней.

– Что вам угодно, госпожа моя?

– Мне угодно встать. Вернее, этому маленькому тирану угодно, чтобы я встала.

– Вам нужно поспать. – Нянюшка испепелила меня взглядом, как будто это я заставляла маму бодрствовать.

– Ему угодно, чтобы я встала и походила.

Няня помогла своей хозяйке подняться на ноги.

Вздохнув, я подавила желание рассказать маме об Эскале-старшем. Ей хватало священного женского бремени выращивания в утробе новой жизни; она вполне могла бы невозмутимо встретить известия о призраке, но при этом наверняка запретила бы заниматься поисками негодяя, убившего предыдущего князя. Я не винила ее за это, мне и самой подобная затея казалась отчаянной глупостью, однако следовало помнить про обещанную награду. Если я справлюсь, Эскал-старший станет моим должником, а он пообещал препроводить меня прямехонько в объятия Единственного и Неповторимого. Если же рассуждать более прагматично, в случае успеха я, конечно, оставлю Кэла без жены, зато обеспечу им с сестрой безопасность, которой нет и в помине, пока убийца разгуливает на свободе. А если мне будет дозволено, я найду для князя куда более подходящую невесту. Нельзя признать, что наша взаимная одержимость была очень сильной, но Кэл сумел доказать, что за его невозмутимым фасадом таится личность, способная заставить меня… скажем так, полюбоваться его личной коллекцией, причем не без удовольствия.

Только вот о чем нам потом беседовать? Я изогнула бровь.

– Мама, о чем вы с папой разговариваете в постели? После того как… – слова вылетели, прежде чем я успела хорошенько подумать, и когда мама с нянюшкой устремили на меня удивленные взгляды, мне пришлось пожалеть, что я вообще открыла рот.

Конечно, я постоянно жалела, что не умею держать язык за зубами. Казалось бы, с годами этот навык должен был выработаться, но нет. Мне уже двадцать, а языком мелю по-прежнему.

– После? Гм… Обычно я еще нежусь в дивном золотом сиянии, когда твой отец гордо провозглашает, что научил Эмилию плевать сквозь выпавшие передние зубы. Я браню его. Он спрашивает, не думаю ли я, что пора купить новый паланкин, и под воздействием моего саркастического взгляда (я ведь знаю, что у него на уме) уверяет, что думал исключительно о грядущем пополнении в семье. – Мама положила руку на низ живота и повозилась, будто могла придать младенцу в своей утробе более удобное положение. – Затем он рассуждает, можем ли мы держать пони в саду, хоть и знает, что я этого не допущу, но думает, что после такого совершенно неприемлемого предложения я с большей благосклонностью отнесусь к идее о новом паланкине. Потом…

К этому времени я уже с хохотом спешила к маме, чтобы помочь нянюшке поудобнее устроить ее в мягком кресле. Когда я наклонилась, она погладила меня по щеке.

– Это просто жизнь, Рози. Просто жизнь со своими великими горестями, чудесными радостями и повседневными мелкими докуками, а любовь – горючее, которое дает силы двигаться дальше.

– Мама, я не про любовь говорила.

– Знаю. – Мама схватилась за живот и пояснила мне: – Пяточка. И вторая пяточка. – Затем она продолжила: – Страсть – это лимонная цедра, которая придает пудингу жизни особенно насыщенный вкус.

Я снова засмеялась.

– Если достаточно одной лимонной цедры… ну, значит, все не так плохо.

Мама кивнула и улыбнулась, хоть и была в основном занята своим животом.

В приоткрывшуюся дверь просунулась голова Катерины.

– Можно мне войти?

Нянюшка закудахтала, будто недовольная наседка. Мама с улыбкой посмотрела на мою сестру:

– Конечно, деточка. Почему ты не спишь?

– Хотела спросить у Рози, что у нее сегодня вечером было с подестой, – объяснила Катерина.

Нянюшка подбоченилась:

– Остальные девочки тоже не спят?

– Я дождалась, пока они уснут, а потом пошла в комнату Рози, но ее не оказалось в постели, и я решила, что надо перехватить ее, пока она не вышла в сад на очередное свидание, – сверкнула глазами девочка.

От возмущения я почти завизжала:

– С чего вдруг моя младшая сестра решила блюсти мою репутацию?

Катерина обличающе устремила на меня указательный палец:

– Из-за твоих возмутительных действий стать самой здравомыслящей из нас придется Эмилии. Или мне! Только я не в восторге от этого, и она тоже.

– Едва ли из-за одного маленького… – начала возражать я.

– Их было больше одного! И они вовсе не маленькие, а громадные!

– В последние дни много чего случилось, но не всегда в этом была виновата я одна. – Я потерла пальцем подбородок. – Правда же, мама?

Мама сделала успокаивающий жест.

– Девочки мои…

Глаза Катерины сверкнули.

– Мама, это же все брови Рози виноваты, да? Ее сатанинские брови?

Я сверкнула глазами в ответ.

– Если дело в бровях, сатане пришлось долго повозиться, прежде чем взять надо мной верх, а с папой он до сих пор не сладил!

– У папы тоже по-всякому бывает! – огрызнулась Катерина.

– Катерина! – Мама произнесла это тем самым шокированным и разочарованным тоном, от которого мы всегда начинали ходить по струнке.

Сестра опустила глаза к полу и пробормотала:

– Прощу прощения, матушка, мне очень жаль.

– Тебе и должно быть очень жаль. Твой отец – хороший человек, даже если немного слишком остер на язык и не понимает, что слова могут ранить. А твоя сестра – хорошая девушка, пусть иногда и бывает своенравной…

– Всего одно паршивое свидание! – воскликнула я.

– Причем даже не с тем котярой, которого ты надеялась заполучить! – подхватила Катерина.

– Будь у меня больше практики, вероятно, я справилась бы лучше! – Тут у меня в голове набатом забилось: «Не то говоришь! Не то!» Не зря я уже упоминала о своем неумении вовремя прикусить язык. – Я не то имела в виду! – Таким стало мое следующее восклицание. – Серьезно, вы мне это будете теперь до конца жизни припоминать?

– Да! – хором выпалили нянюшка и Катерина.

Мама промурлыкала что-то своему животу и позвала нас с сестрой:

– Девочки, разотрите его слегка и больше не орите. – Она совершенно точно знала, что мы уймемся, если вместе присядем возле нее, чтобы облегчить жизнь младенцу в ее утробе.

Нянюшка подключилась тоже и стала массировать маме плечи, и в результате этих нежных прикосновений бузившее дитя успокоилось прямо на глазах. Мама сказала Катерине:

– Сегодня вечером я помогала Рози вникнуть в радости и обязанности жены, и она рассказала мне…

– Про нонну Урсулу и ритуал вызова духов. – Хватило одного взгляда, чтобы понять, что мне удалось благополучно отвлечь маму и Катерину от дальнейшего обсуждения кипящей в Кэле страсти. И ни словечка относительно призрака старого князя с моих губ не сорвалось. Во всяком случае, до сих пор. – Нонна Урсула велела мне передать вам, что, вместо того чтобы наслаждаться мгновениями ускользающий жизни, она не в силах перестать терзаться мыслями о непойманном негодяе, убившем его сына.

– Бедная женщина! – Мама прослезилась от сочувствия.

– Она боится того же, что и мы все: что убийца ходит среди нас и однажды вновь нанесет удар. Нонна Урсула предложила выманить его. Для этого нужно устроить ритуал, чтобы пообщаться с теми, кто пребывает по ту сторону жизни, и узнать у них истину.

Тут в комнату ворвалась София.

– Вот здорово! Можно я туда пойду?

Похоже, мама совершенно не удивилась. Интересно, ей всегда известно, если кто-то подслушивает под дверью?

– Зайка, ты еще слишком молоденькая. Думаю, от нашей семьи будем только мы с Рози…

– Тебе не надо туда ходить, – возразила я маме. Одновременно Катерина сказала:

– Я тоже пойду!

– Нет и нет! – Я добивалась вовсе не этого. – Это не приглашение, я просто объясняю…

– Ты вообразила, что я отпущу тебя туда одну? – Потрясенная мама явно оскорбилась. – Всякому ясно, что я воспротивилась бы такому богомерзкому ритуалу, но у нонны Урсулы репутация женщины, которая в прошлом оборачивала общение с духами во благо людям. Именно благодаря этому дражайшая синьора Альба уверилась, что ее умершее дитя присоединилось к сонму ангелов, и дражайшая синьора Альба смогла наконец перестать убиваться от горя и жить дальше.

Катерина сложила руки в немой мольбе. Мама вздохнула и кивнула ей.

– Ладно, так тому и быть.

– Это несправедливо, – заныла София. – Я хочу пойти! Хочу побеседовать с Зуанном!

– Что я тебе говорила? – с упреком спросила мама.

– Что справедливость и жизнь редко идут руку об руку. – У Софии дрожали губы.

– И что это значит? – продолжала спрашивать мама.

– Что жизнь несправедлива. – Глаза Софии наполнились слезами.

Я не могла больше это выносить. Сестренка была такой славной, но ее уже начали преследовать горести неумолимо надвигающегося подросткового возраста, которые неизбежно сделают ее жизнь дома невыносимой. Я поманила Софию к себе и положила ее ладонь на мамин живот. Сестра принялась потирать его, я увидела, как ее слезы отступили, и улыбнулась.

– Мама, если мы пойдем вместе… чем больше народу, тем веселее.

– Эмилия никуда не пойдет! – отрезала нянюшка.

– Разумеется, нет, и Чезарио тоже. – Так мама дала Софии свое молчаливое согласие, и моя упрямая сестричка вся засветилась, будто масляный фонарь.

– Тогда утром я напишу нонне Урсуле, – решила я. – Чтобы она не удивилась.

– Но папе мы ничего не скажем, правда же? – предложила мама. – Сохраним это в тайне.

– Что вы мне не скажете? – Папа возник в дверях.

– Это женские секреты, – небрежно бросила мама.

– Молю, избавьте меня от них. – Папа вошел в комнату и поднял нас всех по очереди на ноги. – Позади непростой и важный вечер, и вам давно пора в постель. Нянюшка, заберешь их? – Тут он сам опустился перед своей Джульеттой, нежно прижал обе руки к ее животу и спросил: – София, там по-прежнему мальчик?

София громко засмеялась:

– Самый настоящий! – И побежала по коридору в девичью спальню. Катерина раздраженно вздохнула и поспешила следом. Тут и нянюшка, предварительно взглянув на меня так, будто это я во всем виновата, вышла за мной в коридор.

В дверях я оглянулась и посмотрела, как мама что-то приговаривает, показывая папе, до какого места на ее животе нужно дотронуться, а потом и сама прижимает к животу обе руки и на лицах родителей появляется выражение, которого я до сих пор никогда не видела. Я замерла на пороге.

– Мама, ты хорошо себя чувствуешь? А малыш? Тебе нужна моя помощь?

Она подняла глаза.

– Ты до сих пор тут, девочка моя? – Мама всегда была так внимательна к своим детям, так хорошо их чувствовала, что видеть ее удивление было, скажем так, странно.

Папа встал и зашагал в мою сторону.

– Я позабочусь о маме, оставь это мне. В таких делах, юный подмастерье лекаря, мой опыт побольше твоего.

Он мягко выставил меня в коридор и закрыл дверь за моей спиной. Я почувствовала, что упустила что-то, что произошло между ними, какое-то скрытое взаимодействие – что, впрочем, не было необычно. Но… Честное слово, они оба и вправду выглядели как-то странно.