Папа стоял с тремя ближайшими сподвижниками и личными стражами князя – Дионом, Марцеллом и Олоферном. Они разговаривали, и, судя, по папиному оживлению и его жестам, следовало предположить, что речь идет о былых сражениях моего родителя и почти беспрерывной череде одержанных им побед. Собеседники внимательно слушали, не как три молодых воина, потешающихся над старым рыцарем, а как люди, которые учатся у величайшего фехтовальщика, когда-либо обнажавшего шпагу на улицах Вероны. Даже в почтенном возрасте тридцати семи лет папа не растерял своих навыков, скорости и мастерства.

Мои сестры и братишка собрались вокруг княжны Изабеллы и хихикали, когда она тайком совала им поджаренные на шампурах плоды инжира, хлебные кубики и сыр, чтобы подкрепиться.

Наш возлюбленный брат Лоренцо стоял с детьми и смеялся вместе с ними, нет-нет да и перехватывая инжир-другой. Его скромная коричневая ряса и выбритая тонзура говорили о том, что он принял обет бедности как монах-францисканец, а три узла на веревке-поясе символизировали нестяжание, безбрачие и послушание. Этот добрый служитель церкви тайно венчал моих родителей и, будучи искусным травником, приготовил для матушки зелье, погрузившее ее в неотличимый от смерти сон на сорок два часа. Я как прилежная ученица раз в неделю посещала его лавку и постигала аптекарскую науку, благодаря чему он и был приглашен на эту знаменательную трапезу.

Как только собравшиеся в трапезной увидели нас с Кэлом и поняли, что мы вместе, они явно почувствовали облегчение. Мама сидела рядом со старушкой, которая была даже старше нянюшки, лет семидесяти или больше, с сединой стального цвета под черной вуалью и в головном уборе, расшитом бисером и драгоценными камнями. Потери и тревоги начертили глубокие морщины у ее рта и глаз. Сухощавая и сутулая, она склонилась к матушке, чтобы лучше ее слышать.

– Моя бабушка, – шепнул мне на ухо Кэл.

– Та, которая распространяет ужас, как крестьянин навоз разбрасывает?

– Она самая. Боитесь?

– Познакомьте нас, тогда я смогу ответить.

– Княгиня, вот моя дочь Розалина, – поманила меня мама.

Как и подобает приличной барышне, я плавно и величаво двинулась к ним.

– Поторопись-ка, девочка! – крикнула старая княгиня. – А то я в могилу лягу раньше, чем тебя дождусь!

Я прибавила ходу.

– На колени! – княгиня показала мне на пол возле себя. – Хочу разглядеть тебя хорошенько.

В удивлении я покосилась на маму, та кивнула, и я опустилась перед старухой на колени. И тут до меня дошло: она была почти слепой, годы затянули белесой пленкой ее карие глаза. Когда я поняла, чего она ждет, то взяла ее скрюченные, похожие на когти руки, и положила себе на лицо. Княгиня провела ими от моего лба вниз, к подбородку, потом снова вверх.

– Покажи зубы, – велела она.

Я осклабилась, будто собралась зарычать. Старуха пальцем потыкала мне в зубы; у ее кожи был чесночный привкус. Затем она вынесла оценку:

– Зубы крепкие. Цвет лица хороший. Костяк тоже хорош, впрочем, этого и следовало ожидать от дочери Ромео и Джульетты. Тебя Розалиной звать?

– Да, госпожа. Или Рози, если пожелаете. – Помня, как она склонялась к моей маме, чтобы лучше слышать, я говорила громко.

Старуха согнула палец и постучала по своей груди.

– А я – Урсула. Это значит «медведица».

– Я запомню, княгиня.

– Можешь звать меня нонна[8] Урсула.

– Как прикажете, нонна Урсула.

– Ты отвечаешь как подобает. Ты – благонравная девица?

Кэл издал лающий звук, который выполнял у него функцию смеха. Княгиня склонила голову в его сторону.

– Мой внук так не считает.

– Разумеется, ваш внук всегда прав. – Я не хуже любой светской дамы могла всадить нож меж ребер.

Княгиня хохотнула, звук вышел каким-то небогоугодным, похожим на смешок ее старшего сына, покойного князя Эскала.

– А тебе палец в рот не клади.

– Да, нонна Урсула.

– Ладно. За ужином сядешь рядом со мной. Это может меня развлечь.

Кэл и папа вскочили как ужаленные, чтобы помочь ей подняться. Она отвесила им по удару клюкой:

– Прочь! Прочь, говорю! Я пока способна стоять на ногах. – Она и правда могла, даром что пошатывалась и смотрела волком. – Дай мне руку, девочка.

Я послушалась. Княгиня вцепилась в мой локоть, и я повела ее к длинному столу, покрытому ярким персидским ковром. Внук выдвинул для нее кресло, она уселась, и это стало сигналом к началу ужина. Трапезничающих разместили не по важности, а с мудрым прицелом, чтобы члены двух семейств получше познакомились между собой. Перед каждым стояло круглое оловянное блюдо, затейливый кубок из цветного муранского стекла, лежала серебряная ложка и тарелка с хлебом.

Весьма элегантно, хотя, возможно, Эмилии и Чезарио следовало бы дать бокалы попроще.

Слуги в ливреях князя принесли все необходимое для омовения рук. Один держал вычурный кувшин, другой – тазик под стать кувшину, третий – льняное полотенце. Ритуал начался с князя: слуга с кувшином полил ему на руки, слуга с тазиком не давал воде растечься по полу, а последний слуга протянул Эскалу полотенце. Пока все трое обходили стол, я оценила продуманное распределение мест.

Князь сидел в торце стола, я – по правую руку от него, нонна Урсула – рядом со мной. Будучи вдовствующей княгиней, она заслуживала чести расположиться напротив внука, но тут, ближе к центру, ей было проще следить за разговором. Возле нее усадили папу, потом – Катерину, потом – Олоферна. Рядом с ним сидела София, дальше – брат Лоренцо. Напротив, между мамой и Марцеллом, самым угрюмым и неулыбчивым товарищем князя, на высоком стуле разместился Чезарио. Я ухмыльнулась: мой братишка отлично позаботится о своем соседе.

У каждого прибора стояла маленькая солонка из древесины оливы. Я заглянула в свою, увидела белые хлопья, перевела глаза на княжну Изабеллу и подняла брови. Девочка гордо кивнула. Никто не сидел «ниже соли»[9], а значит, за этим столом все равны, и придумала это Изабелла.

На противоположной от меня стороне стола осталось два пустых стула; ужасно любопытно, кто же их займет, если это, конечно, произойдет вообще.

Восьмилетнюю Эмилию посадили во втором торце стола между княжной Изабеллой и Дионом. У нее тоже был высокий стул, она оглядывалась по сторонам и, похоже, удивлялась и недоумевала, чем заслужила такое почетное место. Откинувшись на спинку, моя сестренка со своей обычной безмятежностью завела разговор, причем старалась особенно четко выговаривать слова, чуть повернув голову в сторону нонны Урсулы.

– Чтобы отпраздновать этот вечер, папа прихватил одно из наших особых вин с насыщенным букетом из винограда сортов санджовезе и барбера. Оно было сделано в год рождения Рози.

Каждый в семье Монтекки разбирался в виноделии практически с колыбели. Наши виноградники располагались к северу от города, а наши вина славились по всей Италии и за ее пределами.

Папа подал знак Томмазо, который стоял у дверей, будто на часах, и молодой человек тут же исчез, чтобы вернуться с небольшим деревянным бочонком. Папа встал, с помощью Томмазо извлек пробку и молоточком вбил на ее место краник. Томмазо подал стакан, отец попробовал вино и провозгласил:

– Крепкое, ароматное, с фруктовыми нотками и выдержанное до совершенства… как наша дочь Розалина.

Все зааплодировали, улыбаясь мне, а я обнаружила, что краснею. Оказалось, быть в центре внимания неуютно, но я сказала себе: надо привыкать, ведь, оказавшись женой подесты, я вдобавок стану княгиней, на которую постоянно устремлены все взоры. Пришлось заверять себя, что я ничего не имею против, ведь в нормальных обстоятельствах пришлось бы заниматься делами, а не сидеть у всех на виду на манер тряпичной куклы.

Папа лично подавал вино и по такому случаю в первую очередь подошел с кубком ко мне. Затем были наполнены кубки нонны Урсулы, мамы, Кэла и его личных стражей и наконец кубок брата Лоренцо. Детям вино сильно разбавили. Все ждали, пока папа наполнит свой кубок и поднимет его.

– Дом Монтекки приветствует брачный союз князя Эскала из дома Леонарди с нашей возлюбленной дочерью Розалиной-Гортензией-Магдаеной-Элеанорой. Да будет эта чета благословлена долгими годами любви и счастья!

Кубки поднялись, со звоном соединились, зазвучали поздравления, произнесенные с разной степенью энтузиазма.

Кэл встал, чтобы ответить папе в том же духе, – и тут в трапезную, спотыкаясь, вошел мужчина.

– Барнадин, – внятно проговорила нонна Урсула, – как же хорошо, что ты наконец к нам присоединился.

Барнадин. Знакомое имя. Преданный страж убитого князя, который, однако, не смог защитить своего хозяина.

Оттого-то у него такой удрученный вид.

Или дело в чувстве вины? Вдруг этот человек – один из убийц Эскала-старшего?