Будда не любит совать нос не в свое дело, но нам обоим интересно, чем ты сейчас занята. Я все думаю о твоем вопросе про путешествия во времени. До встречи с тобой я бы выбрал финал чемпионата мира 1966-го. Англия против ФРГ. Но теперь я выбираю две недели назад. Магазин Гуо. Но почему – не скажу. Даже не спрашивай. Мой рот на замке. Если только на меня не нападет Лицегрыз и не сожрет его. Шучу, он не в моем вкусе. Надеюсь, не в твоем тоже. Ладно, мне пора. Будда говорит, у него есть очень сочный секрет про тебя и твоего парня.

Я засовываю записку Маркуса поглубже в карман и мечтаю оказаться с ним и Буддой, а не стоять у ворот Ника. Они пронзительно скрипят, когда я их толкаю, а потом с грохотом захлопываются за спиной. Хотя, может, и к лучшему, что я не с Маркусом, – иначе точно не сдержалась бы и рассказала обо всем, что происходит у нас с Ником. После этого он вряд ли продолжил бы со мной общаться.

Я колеблюсь перед тем, как сделать семнадцать шагов к огромной металлической двери. Но чем раньше войду, тем скорее выйду. Вообще-то, я собиралась пару дней игнорировать Ника – дать себе время обдумать, как поговорить с ним про случившееся. Но баба настоял, чтобы я передала ему конверт.

Палец зависает над кнопкой звонка, но замок щелкает, и дверь распахивается. На пороге – огромная тень Холдена. Рубашка заправлена наполовину, светлые волосы прилипли ко лбу. Его взгляд скользит по моему телу, задерживаясь на груди. Я скрещиваю руки, а он хохочет и кивком указывает мне идти за ним.

Я останавливаюсь в мраморном вестибюле. Люстра надо мной выглядит достаточно тяжелой, чтобы обрушить потолок на всю эту сияющую роскошь. Холден касается меня плечом, закрывая дверь. Я напрягаюсь, но иду следом по коридору.

Из гостиной доносится мужской смех – громкий, резкий, несдержанный. Я сжимаю ремешок сумки и вхожу туда. Над столом вьется белый дым, стоящий в воздухе запах алкоголя обжигает мне ноздри, словно я вдыхаю бензин. Вечер покера.

Я достаю конверт, кладу его на стол и уже разворачиваюсь к выходу, но по полу царапает стул, и ему вторит голос Ника – точно гвоздь по стеклу.

– Пришла наконец-то. Моя девочка.

Я оглядываюсь. Ник, пошатываясь, обходит стол, потом спотыкается и опирается на стену. Не прекращая улыбаться, он направляется ко мне, и тошнотворная волна перегара захлестывает меня раньше, чем он успевает приблизиться.

– Хочешь, раздадим тебе карты? Снова разделаешь меня под орех.

Мой взгляд блуждает по кучкам покерных фишек, и я вспоминаю второй год старшей школы, когда Ник учил меня играть. Вместо денег он тогда принес мои любимые сладости. Глаза у него были еще ясные, яркие. Когда я разбила его в пух и прах, он искренне удивился. Сейчас же его взгляд мутный и пустой. И ведь даже семи вечера нет.

– Я не останусь. Просто зашла передать кое-что от баба. – Я качаю головой, указывая на конверт.

Я уже поворачиваюсь к черной лакированной двери в конце коридора, когда Ник хватает меня за ту самую руку, на которой вчера оставил след. Я морщусь.

– Стой! Прости. – Ник ослабляет хватку и гладит мою руку. – Я с ума сходил – ты не отвечаешь ни на звонки, ни на сообщения. Мы можем поговорить?

– Мне нужно идти…

– Пожалуйста. – Его черные глаза вращаются, пытаясь сфокусироваться.

В мои задачи не входило еще и поболтать с пьяным Ником, но я боюсь его реакции на отказ, поэтому киваю, потирая руку, и иду за ним через гостиную. Чаз сидит за столом и сдает карты, во рту у него косяк. Его взгляд скользит по мне, и в этот момент я мечтаю, чтобы кузены умели общаться глазами. Мечтаю, чтобы он понял, что надо отвлечь Ника. Но Чаз отводит взгляд, а Ник хватает меня за руку и тянет наверх.

Споткнувшись на ступеньке, он хватается за перила, увлекая меня за собой. Я падаю ему на спину, он поворачивается ко мне лицом и пьяно ухмыляется, а потом издает смешок. Руки шарят у меня на талии.

– Не надо.

Я отталкиваю его руки. Если бы он не преграждал мне путь, я бы уже сбежала вниз и была свободна. Мозг возвращается к вчерашнему – как он лапал меня, пока его не спугнули копы. Неужели он ожидал, что я позволю ему что-то прямо в переулке? Или сейчас?

Он восстанавливает равновесие и тащит меня наверх. Кажется, что даже от его пота несет алкоголем. Я задерживаю дыхание.

– Закрой глаза, – невнятно бормочет он, когда мы оказываемся на площадке. Я боюсь, что он снова попытается меня поцеловать, но подчиняюсь. Тело наряжено до предела, словно пружина. Я вытягиваю руку вперед, позволяя Нику себя вести. Ручка двери поворачивается, и я распахиваю глаза.

Он щелкает выключателем. С потолка свисает люстра, под ней – огромная кровать, мех, шелк, куча бархатных подушек. Ник обнимает меня сзади.

– Это все твое.

Его дыхание горячее, липкое. Мои глаза мечутся по комнате.

– Наше. Будешь жить здесь, когда начнешь учиться в кулинарном колледже. Как мы и договаривались.

Его слова вгоняют меня в ступор. Я не сразу понимаю, что он имеет в виду. Месяц назад Ник говорил, что я могла бы переехать в один из трех его домов. Я тогда подумала, что он имел в виду тот, где он не живет.

– Я еще не решила, где буду жить.

– Мы знакомы целую вечность. Пора переходить на новый уровень.

– После вчерашнего я не уверена, что у нас вообще может быть какой-то «новый уровень».

Он отступает, смотрит в пол, трет шею.

– Послушай, мне жаль. Не знаю, что на меня нашло и…

– А я знаю, – указываю рукой на него. – Все из-за алкоголя. Он тебя меняет.

Ник кивает:

– Знаю. Но сейчас у меня непростой период. – Он тянется ко мне, притягивает ближе. – Я постараюсь исправиться, клянусь. Брошу пить, если ты этого хочешь.

Ник наклоняется, проводит носом по моей щеке, по шее. Обнимает и крепко прижимает меня к себе. Когда его губы касаются моей шеи, я напрягаюсь.

– Прекрати. – Я вырываюсь из его объятий. – Ты пьян.

– Да ладно тебе. Ты и я, Мэй Ли. Все ведь решено уже очень давно. Так почему бы не стать парой по-настоящему? – Он замолкает, ловит мой взгляд. – Или у тебя есть кто-то еще?

В сознании всплывает лицо Маркуса. Я мысленно прогоняю его прочь – чтобы Ник не разглядел его образ в моих глазах. Чтобы, если мы с Маркусом еще встретимся, он не понял, что Ник держит мое будущее в кулаке и легко может раздавить его, если узнает, что мы общались. До поступления в кулинарный колледж обычно на стажировку не берут. Мне повезло, пусть сейчас мне так не кажется. Может, это единственный способ показать ему, насколько я благодарна.

Когда он снова обнимает меня сзади, я закрываю глаза и глотаю комок в горле. Надо забыть про Маркуса. Думать о Нике. Но когда его рука начинает возиться с пуговицей на моих джинсах, я перехватываю ее.

– Я не готова. – Слова застревают в горле, сердце колотится, словно подталкивая меня к двери.

Он кусает меня за шею. Я вырываюсь, разворачиваюсь к нему.

– Прекрати, Ник.

Он рычит проклятье.

– Что с тобой не так?

Огонь в его глазах сжигает все, что там еще оставалось мягкого.

– Мне нужно идти. Родители могут подумать что-то не то.

– Что, например? Тебе восемнадцать. Я ждал достаточно.

Он снова хватает меня, толкая к кровати, пока я не падаю на нее навзничь. Ник нависает надо мной и прижимает мои руки к кровати, скользя губами по шее.

– Я сказала – прекрати!

Я извиваюсь под ним, но он рывком притягивает меня ближе. Паника, сдавившая грудь, вырывается из горла криком. Он глушит его поцелуем, но я отворачиваюсь, сжимаю губы.

– Мне надоело, что ты меня дразнишь, – рычит он.

Я отвожу голову, вены пульсируют адреналином. Пальцы Ника скользят под мою футболку.

– Я даю тебе все, чего ты хочешь. Теперь моя очередь.

Я со всей силы бью его коленом в пах. Ник орет и скатывается с меня. Я вскакиваю на ноги, рвусь к двери, но он хватает меня, разворачивает, спотыкается – и мы валимся на ковер. В падении я ударяюсь щекой о прикроватную тумбочку.

Он прижимает меня лицом к полу, красные и оранжевые цветы на ковре сливаются в пятна, звуки приглушаются. Я держусь за лицо, пытаясь прийти в себя. Под ладонью нарастает пульсирующая боль, слезы жгут глаза, я задыхаюсь.

Комната кружится, я мысленно умоляю ее остановиться. Ник переворачивает меня на спину. Он нависает, глаза жадные, руки еще жаднее.

– Ник! – Чей-то голос врывается в комнату, и мое сердце бросается к нему.

Я вижу Чаза. Он смотрит то на Ника, то на меня.

– Вон! – рявкает Ник, голос у него, как наждак.

Чаз качает головой, показывая за спину, и бросает на меня короткий взгляд.

– Тебе нужно в город, разобраться кое с чем.

– Разберись сам, – огрызается Ник, но Чаз не двигается с места.

– Не мой уровень. Нужен ты.

Ник чертыхается, кое-как поднимается и уходит пошатываясь. Грудь вздымается, сердце стучит где-то в горле, но я лежу, стараясь не шевелиться – не напоминать Нику о себе.

Чаз награждает меня тяжелым взглядом, пригвождая к полу, а потом уходит. Мышцы резко расслабляются, лопатки вжимаются в ковер. Вся дрожа, я прижимаю колени к груди. Слезы обжигают распухшее горло.

Где-то хлопает дверь, и хрустальные подвески на люстре дрожат у меня над головой. Их сотни, но даже все вместе они не способны разогнать тьму, растущую внутри. Ник никогда раньше не причинял мне боль. Он дарил подарки. Обещал оплатить кулинарный колледж, говорил, что я могу жить в одном из его домов. И я позволяла. А сейчас я почти позволила ему взять то, чего не хотела отдавать.

Я кладу ладонь на отзывающееся болью место удара, как будто могу спрятаться от случившегося на этом кроваво-цветочном ковре. В пальцы возвращается чувствительность, и когда я слышу скрип стульев внизу, то вскакиваю, хватаясь за кровать, чтобы удержаться на ногах.

Бросив взгляд на открытую дверь, я провожу тыльной стороной ладони по шее – там, где остались влажные следы от губ Ника. Приглаживаю футболку. Дрожащими пальцами застегиваю пуговицу на джинсах. Я цела. Все на месте. Кроме того, что внутри.

Я беру сумку с пола и выбегаю из комнаты. Хватаясь за перила, мчусь по ступенькам вниз, а потом резко торможу, добежав конца лестницы. На диване развалился Чаз, курящий очередной косяк. Рядом с ним – почти голая девушка, ее запавшие глаза следят за мной, пальцы скользят по его животу. Я бросаюсь к входной двери, но за спиной звучит голос Чаза:

– Мы, конечно, родня, но я не могу вечно тебя спасать.

Я оглядываюсь через плечо, скольжу взглядом по девушке, потом перевожу его на Чаза.

– Тебе и не приходилось. Он никогда раньше так себя не вел.

– Это не важно. Он возьмет все, что захочет. Как захочет. Потому что может. Он владеет тобой, мной, твоими родителями, рестораном, всей нашей жизнью в этой стране. Некоторые из нас хотели бы, чтобы так все и оставалось. – Чаз затягивается, запрокинув голову, и выпускает дым над головой девушки. – Если вам с родителями нравиться здесь жить, тебе придется ему уступить.

Горло обжигает огнем. Я бросаюсь к входной двери и выскакиваю на улицу. Пышные бугенвиллеи поглощают свет вокруг дома Ника. Я сворачиваю за угол и клянусь себе: больше никогда и близко к нему не подойду. Закончу школу, перееду и никому не скажу куда. Шеф Марко сказал, что я многого добьюсь. Я смогу. Найду способ.

Не хочу дубовую кровать. Я могу выбрать другую дверь.

Жгучая, бурлящая злость просачивается из-под застывшей в животе паники. Я сжимаю челюсти, скрещиваю руки и прячу ладони под мышками – пусть хоть так чувствительность вернется в пальцы. Щедрость Ника не от доброты его сердца. С ней в комплекте идут крепкие, удушающие путы.

Привалившийся к зданию бездомный свистит мне вслед. Я бросаю на него свирепый взгляд, и моя ненависть к Нику выплескивается из глаз и ударяет по нему, хоть он ни в чем и не виноват. Я петляю по улицам, почти бегу вниз по лестницам, пересекаю Юнион-сквер и, наконец, добираюсь до Чайнатауна, где воздух пропитан запахом вонючего тофу. Смех проходящих мимо подростков обжигает мне уши. Это звук свободы. Мне все равно, что баба и папа Ника были лучшими друзьями. Мне все равно, что часть наследства после смерти отца Ник потратил на то, чтобы помочь нам с рестораном. Его папа помог нам перебраться в Америку, а сам Ник – остаться здесь. Так что теперь у него, видимо, есть право распоряжаться мной. Уверена, это не то, чего хотел его отец. Вряд ли он мог подумать, что Ник превратится в чудовище.

По спине проходит дрожь. Холодный стыд разливается по телу. Я так боялась потерять свое будущее, что была готова позволить Нику стать его частью. А потом, вчера вечером, поцеловала его, только чтобы он перестал обвинять меня в связи с Маркусом.

Я касаюсь ушиба на щеке. Чаз говорит, что я принадлежу Нику, но я не могу потерять себя из-за него и обещаний, которыми он меня осыпает.

Тусклая неоновая вывеска «ТАТУ, ПИРСИНГ, ПРЕДСКАЗАНИЯ» мигает на двух языках – китайском и английском. Я останавливаюсь в лужице оранжевого света под ней. Туман внутри обшарпанного салона напоминает туман у меня в голове. Он окутывает меня, затягивая внутрь.

На полу вокруг огромного бонга[12] сидит группа людей, покачиваясь под ритм гитары, на которой играет китаец с дредами. Я завидую их спокойствию. Никогда не пробовала наркотики, но слышала, что они уносят людей прочь. А я бы очень хотела быть далеко-далеко отсюда.

Из-за облепленного стикерами прилавка мне улыбается бородатый здоровяк с кривыми зубами. Я уже собираюсь уйти, но взгляд цепляется за деревянную табличку над дверью: «Я слышу и забываю. Я вижу и запоминаю. Я делаю и понимаю. Конфуций».

– Ты в норме?

Бородатый показывает на мою щеку, и я торопливо прикрываю ее ладонью.

– Да. Все хорошо. Врезалась в дверь. Переписывалась на ходу, – выдавливаю я слабую улыбку.

Он морщится и кивает за спину.

– Могу принести лед, если хочешь. Выглядит… ну, припухло.

– Да нет, я рядом живу.

– Тогда что я могу тебе предложить? Сейчас как раз затишье, лучшее время сделать татуировку.

Он берет альбом с эскизами и открывает его на одной из страниц.

– Пожалуй, нет, спасибо, – качаю я головой.

Он с улыбкой кивает.

– Я тоже в первый раз боялся. А теперь вот. – Мужчина закатывает рукава и демонстрирует полностью покрытые цветными татуировками руки.

Во мне вдруг просыпаются те же решимость и гордость, с которыми я однажды пошла на кулинарные курсы. Шеф Марко сказал, что я многого добьюсь. Я. Мэй Ли Чжан.

– А можно набить свое имя?

Я смотрю на запястье, на щиколотку, но потом вспоминаю уличную танцовщицу, выступавшую у нашего ресторана несколько месяцев назад. У нее на шее были вытатуированы птицы. Как бы она ни изгибалась, они не шевелились. Я поднимаю волосы, оголяя шею.

– Может, здесь?

Мужчина потирает ладони.

– Конечно. Покажи, как оно пишется.

Он выныривает из-за прилавка и выкладывает передо мной ручку и блокнот. Я сжимаю ручку и вывожу иероглифы: 張美麗.

Мое имя. Не его. Вечное напоминание о том, что пусть он и контролирует мою жизнь, но принадлежать ему я никогда не буду.

* * *

Я проскальзываю через кухню и на цыпочках поднимаюсь по лестнице. Снизу доносится запах жареной лапши и рыбы. Услышав из-за закрытой двери кабинета голос баба, я замираю.

– Но где она? – отвечает мама тихо, как всегда. – Ты знаешь?

Я хватаюсь за перила. Меня не было больше часа, и баба сейчас…

– Это не наша забота, – шипит он. – Если кто-то спросит, скажи, что Су Лин нашла работу получше. Детектив Миллер уже заходил.

Половица под ногами предательски скрипит. Я несусь наверх и влетаю в комнату, тихонько закрываю за собой дверь и прижимаюсь к ней спиной. Су Лин не уволилась, она пропала. А баба знает больше, чем говорит.

Я подхожу к окну и распахиваю его. Прохладный воздух обдает мои мечущиеся мысли, а я жду, пока утихнет шторм внутри. И тут мой взгляд падает на магический шар предсказаний – он лежит окошком вверх на подоконнике рядом с запиской, написанной черным маркером знакомым почерком: «Стоит ли Мэй позвонить Маркусу?»

Глаза скользят на ответ шара. «Знаки говорят – „да“». У меня перехватывает дыхание.