– Тавa Риггс опять пришла на игру ради тебя, Миллер. Серьезно.

Вальяжно развалившись и уперевшись коленями в спинку сиденья передо мной, я дописываю бабуле эсэмэску о нашем триумфе.

Джонни откидывает голову назад и поворачивает ее ко мне.

– Да-а! Чудо-Миллер! – тихонько кричит он фальцетом и машет руками, подражая девчонкам с трибун.

Я хмыкаю, качаю головой, продолжаю печатать. Джонни не унимается.

– Ты бы видел лицо своего отца, чувак. С моего места был отличный обзор. Каждый раз, когда девчонки начинали скандировать твое имя, он хватался за пистолет.

Я пожимаю плечами, в голове все еще прокручивается матч. Хотелось бы забить еще один гол… Вагон, качаясь, катит к Чайна-тауну.

– Ты что, глухой и слепой? Кроме девчонок, вопящих твое имя, на наши игры вообще никто не ходит.

Он смеется над чем-то в телефоне, строчит ответ и снова поворачивается ко мне, но тут пиликает мой мобильник. Я читаю ответ бабули.

Бабуля: ТЫ МОЙ ЧЕМПИОН. Люблю тебя, мой взрослый малыш.

– Может, ты по парням? – настаивает Джонни.

Я молчу. Он выпрямляется, разворачивается ко мне всем корпусом. Я бросаю взгляд на Джонни, выключаю экран.

– Или тебя вообще никто не интересует? Все нормально, можешь мне рассказать.

Я вздыхаю, достаю маркер и пишу на руке финальный счет матча.

– Мне нравятся девушки.

Особенно учитывая, что где-то в мире есть такие девушки, как Мэй. Ни Джонни, ни остальным парням я про нее не рассказывал – рты у них не закрываются, поэтому слухи легко могут дойти до отца.

– Рад слышать, а то желающих тебя заполучить уже на целый стадион набралось, – качает головой он. – А Тава так вообще… Просто красотка. Лучшая подружка Сэвви, кстати. Будем дружить парами…

Я нахожу в галерее фотку мотоцикла своей мечты и показываю Джонни:

– Познакомься с моей девушкой, она азиатка. Мне нравятся азиатки.

Да уж, тут я не соврал. Но пока не заполучу свою двухколесную красавицу, влюбляться в реальную азиатскую девушку не стоит.

– Неудивительно, что ты так рвешь всех на поле – выплескиваешь нереализованную страсть.

Я снова смеюсь.

– Может, тебе стоит пореже тренироваться с Сэвви? Глядишь, тогда и на поле результаты улучшатся.

Я ухмыляюсь, глядя на экран телефона. Вдруг на нем высвечивается звонок с неизвестного номера. Обычно такие звонки я игнорирую, но Джонни явно готовит новую порцию подколок про девчонок, так что я принимаю вызов и прижимаю трубку к уху.

– Алло?

– Магический шар – тот еще командир.

Тело напрягается от затылка до ноющих икр, и я резко выпрямляюсь. Девичий голос. Незнакомый номер. Магический шар. Быть не может.

– Алло? Можно поговорить с Буддой?

Я вытираю пот со лба. Хорошо, что по телефону не передаются запахи.

– Кто это? – беззвучно спрашивает Джонни.

Если скажу – узнают все, и пощады не жди. Потом мы соберемся у нас дома, шутки дойдут до папы, и…

– Алло? – Голос Мэй звучит у меня в ушах, и это все настолько реально, что я подскакиваю.

Хватаюсь за поручень, ухожу подальше от Джонни и его заинтересованного взгляда.

– Эм… привет. Будда сейчас… в душе. А потом у него медитации и еще куча дел перед сном. Хочешь ему что-нибудь передать?

Прижимаю кулак ко рту, не зная, то ли улыбаться, то ли заорать.

– У заложников, наверное, плотный график.

– И свободной минутки нет, я на него все свои обязанности перекинул. В шкафу прибирается, на письма отвечает, носки складывает. Учитывая его габариты, приходится, конечно, тяжеловато.

– Угу. Важные дела, – улыбается она в трубку.

Черт, она улыбается. Я сжимаю поручень сильнее, металл обжигает вспотевшую ладонь.

– Не грусти так. Думаю, мы как-нибудь договоримся о праве на посещения.

– А он не боится, что его место займет магический шар?

– Не-а. – Я улыбаюсь темному туннелю за окном. – Они теперь в команде. Сработались отлично. А еще Будда говорит, что с моего подоконника вид лучше – улица, а не подворотня какая-то. И вообще, он рад, что теперь живет с мужчиной, потому что, по его словам, ты говоришь про всякие девчачьи штуки. А ему хочется про спорт, причем не стесняясь в выражениях. Но он признался мне по большому секрету, что скучает по тебе.

У меня поджимаются пальцы на ногах.

– А не слишком ли часто вы засиживаетесь допоздна? У него ведь возраст. Ему бы домой, отдохнуть. А то вдруг еще чего плохого наберется.

– Увы, – вздыхаю я, – уже набрался. Но… – я понижаю голос, – может, устроим встречу? Я дам вам время, а потом он сам решит, нужна ли совместная опека.

– Я слушаю…

Надо было сначала думать, а потом говорить.

– Эм, так…

Где с ней встретиться? База отпадает – если у нас дома побывает девушка, папа унюхает это в первую же секунду. Я мысленно перебираю места, но объявляют мою остановку, и у меня не остается времени на раздумья. Кроме Мэй, в голове только одно: печенье «Орео».

– Встретимся у Фила, в «Большом куше».

– Где это?

– Ты не знаешь Фила? Тот продавец за углом от наших домов. Огромная оранжевая вывеска. Там еще новая кафешка с бабл-ти рядом.

Молчание.

– Он лысый, с белой козлиной бородкой, в коротких фиолетовых штанах. Я не знаю, как магазин на самом деле называется, по-китайски ведь не говорю. Просто зову его так, потому что Фил проводит у себя в подвале турниры по маджонгу.

– Это куда матушка Гуо ходит по воскресеньям?

– Да, точно! Встретимся там через пять минут? Напротив «Орео». Третий ряд.

– Хорошо. – Под конец ее голос становится мягче.

Я сбрасываю вызов и смотрю на телефон. В животе словно ком холодной, дрожащей лапши. Момент, о котором я мечтал весь день, сейчас произойдет. Я и Мэй. Вдвоем. Вот бы у меня уже был мой мотоцикл. Вот бы знать наверняка, что происходит между ней и Лицегрызом. Вот бы быть таким же крутым в реальной жизни, как в голове. Что мы только ни творили в моей голове…

Я возвращаюсь к своему месту за вещами, хватаясь за поручни. Джонни не сводит с меня глаз.

– Миллер, даже не пытайся врать. Это была девушка.

– Увидимся, чувак.

Я иду к выходу, и, когда двери открываются, делаю глубокий вдох и вылетаю наружу.

Перепрыгивая через две ступеньки, поднимаюсь по эскалатору, выбегаю на улицу. Сумки подпрыгивают за спиной. Я останавливаюсь у ярко-оранжевой вывески Фила и перевожу дыхание. Меня сюда привело предвкушение. Я хочу увидеть ее, но этим подолью масла в и так бушующий огонь. Готов ли я пожертвовать мечтой о мотоцикле ради нее? Я ведь уверял отца, что мне ничего не стоит избегать девушек. Сейчас я уже так не считаю. Я хочу увидеть Мэй. До одури. С другой стороны, папа не говорил, что мне нельзя даже разговаривать с девчонками. Мы же просто поболтаем в круглосуточном магазине. Совершенно обычное дело. От разговоров дети не рождаются.

Открываю дверь, замедляю шаг, разминая шею и щелкая костяшками. Фила за прилавком нет – и слава богу. Он классный, но то, что ждет меня в третьем ряду, куда круче.

Я поворачиваю у стеллажа с китайскими сладостями и замираю. Облегающие джинсы обрисовывают ноги девушки – длиннее, чем я думал. Блестящие волосы спадают на плечи черным водопадом. А вокруг – яркие упаковки «Орео». Все самые прекрасные творения Господа в одном месте.

Я собираюсь с духом и останавливаюсь перед Мэй, встречаясь с ней взглядом.

– Привет. – Она наклоняет голову и неуверенно улыбается мне уголком рта, отводя глаза в сторону. – Мне показалось, это подходящее место, чтобы случайно на тебя наткнуться.

Это свет так падает? Или у нее синяк на лице?

– Я теперь буду заглядывать к этому стеллажу еще чаще, чем раньше, – улыбаюсь я, а потом прищуриваюсь.

Ее скула отбрасывает подозрительно большую тень. Она явно опухла. Я еле сдерживаюсь, чтобы не взять лицо девушки в ладони и рассмотреть поближе.

– У тебя тут… кое-что на лице. Я бы предложил стереть, но, похоже, это не поможет.

Она плотнее запахивает куртку и отворачивается к полкам.

– Это тебя Лицегрыз так?

Мэй качает головой:

– Врезалась в дверь шкафа.

Я протискиваюсь между ней и полкой, глядя на девушку сверху вниз.

– У твоего шкафа есть кулаки?

Она смотрит себе под ноги, поэтому я дожимаю:

– Дома все хорошо?

– Да. Просто… не хочу об этом говорить.

Ну все ясно – Лицегрыз.

– Ладно. То есть мне не нравится, как твой шкаф с тобой обходится, и я почти гарантирую, что еще подниму эту тему. Но пока – о’кей.

– Все правда нормально.

– С тобой-то, может, и да. А вот с твоим глазом – не особо. – Я достаю телефон. – Так что придется твоему шкафу пообщаться с полицией по душам.

– Не надо.

Она кладет руку на телефон, ее пальцы касаются моих. Я смотрю сначала на них, потом на Мэй.

– Пожалуйста. Это была случайность. И я сама виновата. Глупо и неловко.

– Я тебе не верю. – Я всматриваюсь в ее глаза в надежде разглядеть там правду.

– Ты и не должен. – Она поджимает губы и разворачивается, собираясь уйти.

– Ладно, хорошо. – Я делаю шаг в сторону, перекрывая ей путь, и поднимаю руки. – Прости. Давай найдем что-нибудь от ушибов, а потом просто погуляем. Молча.

– А может, побудем где-нибудь не на улице?

– Давай.

Так, думаем. Можно пойти к Гуо, вот только слух у старушки удивительно острый для ее лет, а мне хочется спокойно поговорить с Мэй. Можно неторопливо проводить ее домой, плутая по подворотням, но я пока что не хочу прощаться. Да и вдруг где-то у ее дома затаился Лицегрыз в костюме ниндзя? Совершенно ведь ясно, что сегодня он как раз оттачивал на ней свои удары. От мысли об этом мне хочется расквасить его уродливую физиономию. Я глотаю злость. Можно пойти на Базу. Папа точно еще на работе – он вообще всю неделю не появлялся дома раньше четырех утра. А как она уйдет, я устрою уборку, чтобы дома даже не пахло девчонкой.

Но если мы останемся вдвоем, есть риск лишиться мотоцикла… Хотя нет. Ничего подобного не будет. Просто дам ей лед для щеки, и мы поболтаем. И все.

* * *

Через пару минут Мэй уже заходит на Базу, держа в руке пакет с молоком и «Орео». Я застываю в дверях. Ни одна девушка, кроме тети Одри и бабули, не переступала этот порог. Это вообще первый раз, когда я провожу время с ровесницей, – не считая девочек из воскресной школы, которые заставляют меня помогать им печь печенье для пожилых. Эти в списке одобренных папой, потому что они любят Иисуса и помогают людям. Но ведь и я помогаю. Даже печеньем угощу – просто не пожилых. Не такая уж и большая разница. Так что наш с папой уговор остается в силе.

Мэй проходит внутрь, и я запираю за нами дверь. Девушка НА БАЗЕ. Где сирены? Где вспышки? Где мой здравый смысл? Он же был у меня, пока Мэй не позвонила. Хотя, если честно, с ней мне он как будто и не нужен. Я словно на автопилоте. Не знал, что у меня есть такая функция.

– Теперь-то дашь повидаться с Буддой?

Ее голос возвращает меня в реальность, и я начинаю суетиться. Ставлю пакеты на столешницу, хватаю из морозилки горошек, заматываю в полотенце и протягиваю ей:

– Сначала вот это. Пойду скажу ему, что ты пришла, но он будет недоволен поведением твоего шкафа.

Я захожу в свою комнату, останавливаюсь, закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Выдох… Вдох… Надо успокоиться. Собрать воедино все паникующие клетки моего тела. Разминаю шею, как перед игрой, прерывисто выдыхаю. Забираю Будду с подоконника и возвращаюсь на кухню.

Мэй разглядывает книжный уголок, и я безмерно рад, что вчера все-таки убрал валявшиеся у пуфика грязные носки и пропылесосил ковер. И хорошо, что вроде нигде не видно пахового спортивного бандажа.

Мэй поднимает взгляд.

– Кто-то у нас любит историю, – говорит она, указывая в сторону полки.

Я киваю, ставлю Будду в центр стола и беру две миски.

– Это отец. Обожает читать. Причем при свечах. Поэтому тут еще и свечи. – Я обвожу комнату рукой.

– Он читает при свечах?

Я пожимаю плечами и киваю:

– Ага. Такая вот у него фишка. И еще он собирает странные абстрактные фотографии. – Я указываю в сторону рамок над столом: дерево из велосипедных цепей, река из проволоки и веревок.

– Нетипичные хобби для детектива.

Она улыбается, садится за стол и берет Будду. Я поливаю молоком горки «Орео» в наших мисках, не сводя глаз со статуэтки в руках Мэй. Как бы я хотел оказаться на его месте – у нее в ладонях, чтобы пальцы касались…

Я придвигаю миску к себе так, чтобы она прикрывала засохшие хлопья, которые я пропустил, вытирая утром стол, и перевожу взгляд на ее лицо.

– Итак, слушай внимательно, – начинаю я объяснять девушке. – Берешь самую большую миску в квартире, насыпаешь туда «Орео». Потом заливаешь молоком – только лей от души, чтоб прям молочные реки текли. Потом ждешь ровно четыре с половиной минуты, они как раз пропитаются. Ты познаешь новый мир вкусовых ощущений. Гарантирую.

Мэй держит горошек у левой щеки и глаза, но ее правая бровь недоверчиво приподнимается.

– А пока ждем, попробуй угадать, что сказал буддист продавцу хот-догов[13].

Она опирается локтем на стол.

– Что?

Я закрываю молоко крышкой.

– Если мы будем общаться, тебе стоит знать: я рассказываю дурацкие шутки. Постоянно. И нет предела их тупости.

– Я не против.

– Не против шуток или не против общаться со мной?

Она пожимает плечами:

– Ни того ни другого.

– Серьезно?

– Да.

– Класс.

Я размешиваю «Орео» в молоке ложкой.

– Так что же сказал буддист? – спрашивает она.

– А ты угадай.

– Я не любитель угадывать.

– Но меня ведь ты заставляешь гадать.

Я гляжу на горошек, который она все еще прижимает к лицу. Она пристально смотрит на меня в ответ. А потом начинают говорить ее глаза.

«Привет».

Я улыбаюсь, наклоняюсь чуть ближе, кладу руки на стол и отвечаю, не издав ни единого звука.

«Привет».

Она моргает.

Я удерживаю зрительный контакт, и мои глаза говорят: «Итак, Лицегрыз».

Ее один глаз отвечает: «Я все еще не хочу о нем говорить».

– Я не хочу говорить о нем в принципе, но Лицегрыз – это твой… – Я топлю печенье в молоке ложкой. – Предполагается, что ты закончишь предложение.

Наши взгляды снова встречаются, и мое сердце пускается в галоп. Я очень хочу продолжить это предложение встречей наших губ.

Мэй сжимает губы, но по глазам видно – она все поняла. Мои мысли прозвучали для нее так громко, словно я проорал их в мегафон у самого ее уха. Я криво улыбаюсь и поднимаю руки:

– Прости! Только что нашел минусы в общении взглядами. Не могу от тебя ничего скрыть. Даже несмотря на то, рабочий глаз у тебя сейчас один.

– А мне нравится.

– Было бы лучше, если бы это работало в обе стороны.

– Увидим.

Из меня вырывается лающий смешок.

– Это сейчас была игра слов, да?

Мэй пожимает плечами и улыбается.

– Ты можешь быть еще более загадочной?

Она снова пожимает плечами.

– Ага, можешь. Потрясающе.

Я набрасываюсь на печенье. Четыре с половиной минуты еще не прошли, но мне срочно нужно отвлечься.

– Так ты расскажешь концовку своей шутки?

Я поднимаю взгляд, качая головой, рот набит печеньем.

– Не-а. Ее надо заслужить.

– И как именно?

– Позволь, я посоветуюсь с Буддой. – Я протягиваю руку ладонью вверх, и Мэй вкладывает в нее статуэтку. – Он умеет решать все мирно. И умеет слушать. Я ему все рассказываю. А он поведал мне кое-что любопытное о тебе.

– Например?

– Не-а. Строго конфиденциально. Знаешь, религиозные принципы и все такое. Ему можно доверять.

Она откидывается на спинку стула:

– И как, интересно, ты с ним разговариваешь?

– Смотри. – Я поднимаю палец и наклоняюсь к статуэтке. – Он хочет кое-что мне сообщить. Минутку.

Я глажу Будду по животу и прижимаю статуэтку к уху, смеясь и качая головой, будто он сказал что-то забавное. Шепчу ему что-то, потом снова прислушиваюсь.

– Я знаю, чувак, знаю. Но ты же статуэтка, поэтому придется с этим смириться.

Мэй наклоняет голову.

– Смириться с чем?

– Ну… с тем, что мы едим печенье. Вместе. Ты и я. – Я указываю пальцем на пространство между нами. – Тусуемся.

Сирены воют за окном, а Мэй смотрит на меня и улыбается.

– Расскажи подробнее, что значит «тусоваться» с тобой. Мне нужно понять, готова ли я к этому.

Я закатываю глаза.

– Если честно, это очень тяжело. – Усевшись поудобнее, я откидываю голову назад. – Никто еще не выжил. С другой стороны, пока что ни одна девушка не пыталась.

– Ни одна? – Она отводит взгляд, но я успеваю прочитать в ее глазах вопрос: «Как это вообще возможно?»

– Ха! – Я вскакиваю и перегибаюсь через стол. – Я все видел. Я, между прочим, уже довольно хорош в переводе с языка взглядов, хотя прошло всего минут двадцать. А ты еще и говоришь одним глазом.

Я снова сажусь и вздыхаю.

– Опережаю события. Как всегда. – Закидываю в рот еще одно печенье. – Мне лестно твое удивление, но последние восемнадцать лет мне неплохо и так.

– Но почему? Ты нравишься миллиону девчонок.

Я морщусь:

– Цифры у тебя, конечно, немного завышены, но даже если и так, мне-то ни одна из них не нравилась. Кроме… – Я верчу ложку так и сяк, не отрывая от нее глаз. – В общем… – Я смотрю на печенье, а потом бросаю быстрый взгляд на Мэй. – Кажется, мне нравишься ты.

Слова срываются с моих губ, летят без оглядки, словно выпущенные на свободу заключенные. Лицо Мэй озаряет улыбка, и она кладет пакет с горошком.

– Ты ведь меня не знаешь.

Я вытираю ладони о шорты и облокачиваюсь на стол.

– Но я знаю, что мне нравится твоя улыбка. Даже очень. И твои записки. Особенно твой чрезвычайно симметричный почерк. – Я смотрю на нее, вцепившись в колени под столом. – У тебя потрясающие глаза. Большие, карие, с искорками зеленого. Это как… – оглядываю гостиную за ее спиной, вспоминая поездку в Асторию, штат Орегон. – Это как сидеть под деревьями в лесу и смотреть вверх.

Она стискивает губы, пытаясь спрятать улыбку, а щеки заливает румянец.

Я удерживаю ее взгляд, а из меня выливаются слова:

– Ты напоминаешь одно из моих любимых мест. Будто… ты сама – такое место. И… ты мне нравишься. И… все остальное тоже. Включая тот факт, что вечер среды ты решила провести со мной.

Она улыбается, но смотрит на фотографию над столом.

– Ты не настолько смел, чтобы я тебе нравилась.

– Почему это?

Она пожимает плечами, снова улыбаясь столу, а потом поднимает лицо.

«А если… мне тоже кажется, что ты мне нравишься? Каковы мои шансы?»

Смотря на нее в упор, я наклоняюсь вперед и достаю из кармана маркер. Беру ее за запястье и подтягиваю руку к себе. Пишу: «100%», щелкаю колпачком и откидываюсь на спинку стула. Только бы папа не узнал. Где-то внутри предательство и вина кружатся в танго, оставляя за собой реки раскаленной лавы. С таким ни одна таблетка от изжоги не справится. Но я не хочу ничего с этим делать, если это означает отказаться от Мэй. Почему нельзя заполучить и ее, и мотоцикл? Если я вообще могу ее заполучить. Мы же просто нравимся друг другу. Осталось продержаться до выпуска. Бог с ней, с машиной. Да и мотоцикл уже подрастерял свою привлекательность.

Она читает число.

– Серьезно?

– Да. – Я постукиваю маркером по краю стола. – Если только Лицегрыз не захочет составить нам компанию. Повторюсь: абсолютно не мой типаж. Плюс на языке взглядов умеем общаться только мы. Ему будет обидно.

– Мы вообще, пожалуй, самая невозможная пара на свете.

– Почему?

– Потому что, – говорит она помятому пакету горошка. – Ты – это ты, а я – это я.

Я хмурюсь в потолок.

– И это все аргументы?

Мэй наклоняет голову:

– Ты вроде сказал, что у тебя нет опыта, а ведешь себя так, будто знаешь, что делаешь.

– Или просто рядом с тобой мне кажется, что не нужно переживать о том, что я делаю.

Она снова опускает глаза.

– Думаю, у меня перед Лицегрызом неоспоримое преимущество – я хотя бы тебя не побью. Но было бы интересно узнать в процентах. Судя по глазам, я бы сказал, что шанс у меня где-то… 75%?

Мэй смотрит на меня:

– Все-таки с чтением взглядов у тебя не очень.

– Меньше?

– Сложный вопрос.

– Ага. – Барабаню я пальцами по столу. – Я недостаточно разбираюсь в отношениях и симпатиях, чтобы понять, какие могут быть сложности.

Она прикусывает губу и отводит взгляд, помешивая печенье.

Когда она снова поднимает глаза, я спрашиваю взглядом: «Я глупо себя веду?»

Мэй качает головой, я сглатываю.

– Просто я хочу получить по этому предмету твердую пятерку.

– Я тебе подпорчу средний балл.

За дверью кто-то тяжело поднимается по лестнице, и сердце уходит в пятки. Это папа. Я хватаю Будду и обе миски, мчусь в комнату, жестом показывая Мэй следовать за мной. Закрываю за нами дверь.

– Отец вернулся, – шепчу я. – Он не должен узнать, что ты здесь.

– Давай я вылезу через окно?

Я качаю головой, не сводя глаз с двери, в голове – фильм ужасов на тему «папа застал меня с девчонкой».

– Нет. Сиди здесь. Я сейчас вернусь.

Глаза Мэй округляются.

– Я там куртку оставила.