Холод поднимается по спине. Когда я засыпала, сзади ко мне прижимался Маркус, а сейчас его отсутствие отдается дрожью. Я распахиваю глаза и еще глубже погружаюсь в темноту. Она внутри моей головы, в груди, а теперь еще и вокруг. Она рассеялась, когда Маркус нес меня из душа, – тьма никогда не выдерживает его присутствия. Но наверное, в этот раз ее было слишком много. Я не стану винить его, если он ушел насовсем. Он говорил, что никогда меня не оставит, но ведь ему казалось, что он разговаривает с прежней мной.

Я смаргиваю слезы – не хочу добавлять к этой темноте еще и их. Не хочу слышать собственный голос, потому что произнесенные мной слова оттолкнули Маркуса. Я морщусь и переворачиваюсь на другой бок, хватая телефон. 5:07. Мир все еще крутится. Я жива. И не в Лос-Анджелесе.

Я разблокирую экран и открываю местные новости. Далеко листать не приходится – почти сразу я спотыкаюсь взглядом о заголовок: «Пропавшие женщины вырваны из лап сутенерской группировки в Лос-Анджелесе». На словах «сутенерская группировка» у меня перехватывает дыхание. Мысли кружатся, пытаясь сложиться в осознание, что эти слова могли значить для меня, но разум блокирует его. Я нажимаю на ссылку и читаю статью о пропавших женщинах, которых спасли из фешенебельного отеля в центре Лос-Анджелеса. Рука тянется к горлу – всего несколько часов назад руки Ника сжимали его в том самом отеле.

Я снова просматриваю статью. Освобождено восемнадцать женщин. Имена пока не разглашаются, но Су Лин точно одна из них. Если бы она меня не спасла, оказалась бы я девятнадцатой? Что Ник собирался со мной сделать? А с остальными?

Я ввожу его имя в поиск. Несколько подозреваемых арестованы. Имена не указаны, но Ник должен быть среди них. И Ксандер. И Чаз?

Страх и стыд, которыми меня обвил Ник, душат. Я кладу руку на живот, с трудом глотаю. Смотрю на потолочный вентилятор, позволяя ему закружить мои мысли и унести их в момент за несколько секунд до того, как появилась Су Лин. Холод. Уязвимость. Дискомфорт. Дискомфорт причиняет все – грубые поцелуи и прикосновения, твердая кровать подо мной, жесткий голос Ника. Раздирающие горло крики. Борьба, попытки вырваться. Молитвы. Требования Ника.

Я закрываю лицо руками, пытаясь остановить этот ураган воспоминаний, слезы просачиваются сквозь пальцы, стараясь смыть их. Ноги подрагивают, готовые броситься прочь от этих картин. Я срываюсь с кровати, встаю посреди комнаты, зажимая рот рукой, чтобы сдержать крик и приступ тошноты.

Отражение в зеркале на внутренней стороне двери привлекает мое внимание, и я поворачиваюсь к нему. За исключением синяков на лице и шее, я выгляжу как обычно. Халат скрывает причиненный мне ущерб, но я чувствую его всеми внутренностями.

Дрожащими пальцами я тяну за конец пояса. Халат соскальзывает с плеч и падает на пол, открывая красные следы на животе, оставшиеся после того, как Ник протащил меня по ковру. Я касаюсь опухших синяков в форме пальцев на шее, поворачиваюсь спиной к зеркалу и оглядываю себя через плечо. Фиолетовые кляксы усеяли спину, плечи, бедра. Поворачиваюсь обратно и, задержав дыхание, соединяю точки между пятнами и синяками на животе, бедрах, боках. Болезненно выдыхаю, закапывая эти воспоминания в яму, которую вырывает мой разум, и меня переполняет благодарность. Ник забрал у меня многое, но Су Лин спасла от самого страшного.

Раздается тихий стук в дверь, сердце екает. Я быстро поднимаю халат, заворачиваюсь в него.

– Сяо Мэй? – мягко зовет матушка Гуо. Я приглашаю ее войти, и она проскальзывает внутрь, протягивая мне чашку чая. – Выпей. Маркус скоро вернется.

Я осторожно опускаюсь на край кровати, надеясь, что она права, и обхватываю чашку обеими руками, впитывая тепло кончиками пальцев.

– Я позвонила брату в Сиэтл, – сообщает она, садясь рядом. Матрас слегка прогибается. Старушка смотрит в пространство, положив ладонь мне на колено. – Все готово. Ты будешь жить в домике у него во дворе, пока мы не решим, куда ты поедешь дальше. Он маленький, но уютный.

Я киваю, но в голове у меня все плывет, когда я представляю себе свое будущее. Будущее, которое навсегда разлучит меня с Маркусом. Я проглатываю боль.

– И я никогда не смогу вернуться.

Матушка Гуо накрывает мою руку своей и качает головой:

– Нет, Сяо Мэй.

Я киваю слишком резко, и от этого движения у меня сотрясается все тело. Так оно пытается вытряхнуть из головы мысли о Маркусе, стряхнуть с себя страх и боль. Я должна это сделать. Сейчас. Из-за Ника. Я стискиваю челюсть, выталкивая его из сознания.

– А мои родители? Что будет с ними?

Матушка Гуо поворачивается ко мне лицом, ее мягкие глаза не отрываются от моих.

– Этого я не знаю. Они сами впутались в эту неприятность, так что и разбираться с ней придется им самим. Но ты не можешь вернуться. Несмотря ни на что. Поняла?

У меня перед глазами все расплывается. Я смотрю на чай, колышущийся в чашке. Мне хочется вернуться в свою прежнюю жизнь. Хочется работать в ресторане, видеться с Лин, ходить в школу и болтать о мальчишках. Оставить парня, что живет на соседней улице, только в мечтах, лишь бы не знать, каково это – потерять его. Мне следовало остаться в своей реальности – тогда у меня все еще был бы выбор. Раньше мне казалось, что выбора у меня не было никогда, но теперь, когда я его действительно лишилась, я понимаю, что ошибалась. Я получила ровно то, чего хотела. Я ведь всегда мечтала уйти из дома, просто не таким образом. Надо было притвориться больной и остаться в городе, не ехать в Лос-Анджелес. Сбежать на своих условиях. Но возможно, попытка убежать от своей жизни и привела меня туда, где я сейчас нахожусь.

Я смотрю на матушку Гуо, которая за последние четыре часа словно постарела лет на десять, и заставляю себя улыбнуться:

– Спасибо вам за помощь. Когда я уезжаю?

Я вздрагиваю от стука в дверь. Старушка улыбается, касается моей щеки, а потом идет открывать. Это не может быть Маркус – он бы не стал стучать. А посетителей здесь в такой ранний час не бывает. Когда Гуо открывает дверь, на пороге стоит мама.

Старушка трогает ее за плечо и смотрит на меня.

– Я буду внизу, – говорит она, поспешно выходя из комнаты.

Мама шагает внутрь и закрывает за собой дверь. На ней спортивные штаны и куртка, волосы собраны в небрежный пучок. Она прижимает к груди толстый конверт из плотной бумаги.

– Что ты здесь делаешь? – выдавливаю я, все еще приходя в себя от шока.

– Моя Мэй Ли… – Голос у нее срывается, когда она всматривается в мое лицо. – Матушка Гуо рассказала мне, что произошло. Мне так жаль.

Слеза скатывается по щеке и падает прямо в чай. Тишина между нами становится почти ощутимой.

– Она говорит, ты уезжаешь. Это хорошо.

Я поднимаю глаза:

– Хорошо?

– Нет, – качает головой мама. – Совсем нет, но это к лучшему. Мэй Ли, я так горжусь тобой. Ты невероятно смелая.

– Я не хочу быть смелой… Я просто хочу вернуть свою жизнь. А это невозможно, потому что я испугалась и позвонила в полицию.

Мама сглатывает и кивает, не отводя взгляда. Ее глаза блестят в полумраке.

– Я знаю. И я рада, что ты позвонила и что не вернешь свою прежнюю жизнь. У тебя будет новая, гораздо лучше. Благодаря тебе восемнадцать женщин спасены, а Ника и многих его сообщников арестовали. – Она сжимает губы, лицо бледнеет. – Я уверена, что будет еще много арестов. И рада этому.

Я резко поднимаю голову:

– Откуда ты знаешь?

– Ксандер позвонил Чазу из тюрьмы. А Чаз – мне. Рассказал все.

– С чего Чазу тебе звонить?..

– Потому что есть много вещей, о которых я не знала.

– Но Чаз тоже замешан. Почему его не арестовали?

– Он уверен, что скоро арестуют. А я уверена, что ресторан скоро закроется и нас отправят обратно на Тайвань. – Она опускает глаза. – Этому я тоже рада, потому что хочу вернуть свою прежнюю жизнь. С нынешней я не желаю иметь ничего общего, и уже тем более не хочу, чтобы с ней что-то связывало тебя.

Ее слова ливнем барабанят у меня в голове, некоторые из них впитываются. Я моргаю. Аресты. Закрытие ресторана. Тайвань. Этот остров мне уже не дом, но он далеко от воспоминаний. От Ника. Далеко от мечты, которая не может сбыться.

– Я поеду с тобой, – вырывается у меня.

Мама смотрит на меня, потом качает головой:

– Нет, Мэй Ли.

– Почему? – шепчу я. – Я ведь все равно должна уехать… Почему бы мне тогда…

– Нет, – твердо говорит мама, затем делает глубокий вдох и садится на кровать рядом со мной, стараясь не прикасаться. – Меня послали найти тебя и немедленно вернуть домой. Но если хочешь знать, что я думаю, то отвечу: следуй плану матушки Гуо. От и до.

– Но как же баба? Что будет с ним? – хрипло спрашиваю я.

– Ты ничего не должна этому человеку, – впервые за много дней мама смотрит мне прямо в глаза. – Он не тот, кем мы обе его считали.

Она кладет конверт мне на колени и смотрит в пустоту. В уголках ее глаз дрожат слезы, но она поворачивается ко мне и натянуто улыбается, изучая мое лицо.

– Мне нужно идти. Делай, как скажет матушка Гуо, и все будет хорошо. Я буду узнавать о тебе через нее. – Мамин голос срывается. Она встает, идет к двери, потом замирает спиной ко мне, положив ладонь на ручку. – Когда прочтешь то, что в этом конверте… просто знай: я ни о чем не жалею. Потому что то, чем я пожертвовала, привело тебя сюда. А то, что ты здесь нашла, говорит мне, что все было не зря. Я люблю тебя.

Мама бросает взгляд через плечо, затем открывает дверь.

Я сглатываю комок слез, застрявший в моем опухшем горле, и выдавливаю:

– Подожди! Ты можешь поехать со мной.

Она делает шаг назад, держась за дверной косяк.

– Не могу. Но мы еще увидимся. Я это знаю.

Мама торопливо спускается вниз, скрипя ступеньками, а я смотрю на пустой дверной проем, затем, моргнув, перевожу взгляд на конверт. Беру его аккуратно, словно он в любую минуту может загореться, открываю клапан и достаю стопку бумаг и папок.

Наверху – мой паспорт и папка «МАТАНАЛИЗ». Я смотрю на них во все глаза. Мои записки… от Маркуса. Я думала, что о них знаем только мы с ним и матушка Гуо. Я прятала их в ящике стола…

Пальцы зависают над ними, а потом отодвигают в сторону, открывая взгляду стопку скрепленных степлером распечаток электронных писем. Поднимаю первое и читаю дату. 17 августа 2005 года. Отправитель: Питер Митчелл. Получатель: Хуан, Цзя Ли. Все за август и сентябрь, несколько за октябрь. Я листаю распечатки, пробегая глазами по страницам переписки между восемнадцатилетней мамой и парнем из, судя по его первому сообщению, Род-Айленда. Когда взгляд цепляется за слово «беременна», я захлопываю папку, будто мне нельзя знать больше, но из нее выпадают, медленно опускаясь на пол, фотография и сложенный лист бумаги.

Дрожащими пальцами я поднимаю листок и разглядываю портрет подростка с волнистыми светло-рыжими волосами, лежащего на пляже. Он улыбается в камеру, а в его солнцезащитных очках отражается девушка, которая его снимает. Нахмурившись, я разворачиваю сложенный листок и смотрю на распечатанный профиль Питера Митчелла в «Фейсбуке»[28] – на фото тот же парень, только постарше, стоит на каменистом берегу с тремя светловолосыми детьми. Я вглядываюсь в его лицо, в кривоватую улыбку. Он мне незнаком, но почерк мамы наверху страницы я узнаю мгновенно, и послание холодной твердой глыбой оседает у меня в животе: «Он не знает о тебе, но ты должна знать о нем».