Тава скидывает сверкающие неоновые туфли на каблуках и берет их в руки. Мы стоим под фонарем на углу.

– Можешь не провожать меня до дома. У меня тут просто убийственный подъем.

– Обожаю ходить в гору.

Моя спутница улыбается, качает головой, и мы сворачиваем на ее улицу. По мере того как мы поднимаемся, она шагает все шире, размахивая каблуками в руке.

– Это был лучший выпускной в моей жизни, – говорит она, смотря прямо перед собой. – В прошлом году Сэв попросила меня сходить на бал с ее кузеном, которого мы теперь зовем Лапун. А в позапрошлом – с Брэндоном Сотби. Тот настолько влюблен в самого себя, что ему не до девушек. Еще он поджег тканевые салфетки во время банкета. Так что…

– Сотби – идиот, – усмехаюсь я, глядя то на нее, то на тротуар, мечтая, чтобы на мне были мои «адидасы». – Я очень рад, что ты меня позвала.

– Спасибо, что согласился. Ты прекрасный кавалер. Десять из десяти. Пять звезд. И теперь я могу вычеркнуть «пойти на выпускной с Маркусом Миллером» из своего списка желаний и с чистой душой двигаться дальше. Я знаю, что ты бы предпочел провести этот вечер с другой, так что довольствуюсь тем, что есть.

Я мотаю головой:

– Тава, все не так, просто…

– Ты до сих пор о ней думаешь. Это видно, но я все понимаю. Я же не собиралась тебе предложение делать, – она легонько бьет меня кулаком по плечу, и я улыбаюсь, глядя вниз, – я не буду врать, что совсем ей не завидую, потому что это не так. Очень даже завидую. Особенно после того, как провела с тобой вечер. Но! Все школьные влюбленности, начавшиеся в седьмом классе, рано или поздно проходят, пройдет и эта. – Она толкает меня плечом, и я снова улыбаюсь. – Сегодня ты, конечно, все усложнил, но… до моего дома идти еще десять минут. Помоги мне быстрее тебя забыть – расскажи об этой девушке все. У меня начнется приступ ревности, я устрою истерику прямо на улице, мои роскошные рукава сдуются… И к тому времени, как мы доберемся до дома, ты мне будешь уже безразличен. Готов? Вперед!

Я бросаю на нее взгляд, потом прячу руки в чересчур тесные карманы и смотрю на трещины в асфальте под своими такими же тесными кедами. Понадобилось всего пять минут, чтобы понять, что Тава мне нравится. С ней легко разговаривать. Она честная, прямолинейная, я никогда не гадаю, что у нее на уме. С ней как будто у меня с плеч сняли килограммов десять. Но… Мэй мне не просто нравится, и это чувство никуда не уходит.

Рука тянется к груди, и я поспешно убираю ее, делая вид, что поправляю рюши.

– Это немного странно, – признаюсь я, разрушая остатки неловкости. – Не настолько странно, как могло бы быть, конечно, но все равно. Мне жаль, что все так вышло. Просто я… не знал или не…

– Маркус, прекрати, – улыбается Тава, блеснув зубами в свете уличных фонарей. – Не о чем тут переживать. Ты нравишься мне, а тебе нравится кто-то другой. Так бывает. Я это еще в третьем классе поняла. Рики Арчулета.

Она прикладывает ладонь к сердцу, мечтательно смотрит в небо, а потом смеется и снова обращается к тротуару.

– Я хотела рассказать тебе о своих чувствах до выпуска, так что свою цель я выполнила. Столько раз планировала, но каждый раз не хватало смелости. Так что в каком-то смысле сейчас все случилось идеально.

Нет. Ничего идеального в этом нет. Я не должен слушать, как мне изливает душу другая девушка. Я должен быть с Мэй, изливать ей свою.

– Так что спасибо, – улыбается Тава и отводит взгляд. – Миссия выполнена. Все. Да ведь? Ты теперь знаешь, что я чувствую?

Я киваю.

Она тоже кивает.

– Круто. Тогда можем жить дальше.

Нет. Совсем не круто. Да и меня крутым не назовешь. Я до сих пор не сказал Мэй в лицо, что люблю ее. У Тавы это получается так просто, а я сумел признаться только в сообщении и в голосовом. Нужно сказать ей все лично. Я сделаю все, что она пожелает. Стану таким, каким она хочет меня видеть. Тем, кто ей нужен. Нам надо поговорить – честно, по-настоящему. Как Тава говорит со мной.

Я не вижу будущего без Мэй, а все остальные желания кажутся сейчас не такими важными. Они подождут. Сейчас я мечтаю лишь сказать Мэй, что хочу быть с ней.

У нас с ней еще ничего не кончено.

Смотрю на часы – 00:53. Трамвай до дома – двадцать минут. Переодеться – две. Добежать до Мэй – еще одна.

Тава притормаживает у огромного трехэтажного дома, скрытого за увитыми плющом воротами. Широкие кирпичные ступени ведут к двери, где, насколько я понимаю, после свидания полагается поцеловать даму. Я останавливаюсь у ворот.

– Еще раз спасибо, что пригласила меня. Это было неожиданно круто для выпускного, да и просто прекрасный субботний вечер.

Я чешу затылок и шевелю пальцами в тесных кедах, таймер в голове отсчитывает минуты. Тава улыбается мне снизу вверх.

– А тебе спасибо за то, что показал мне, каким должен быть идеальный выпускной, и за то, что был таким классным. И… что дал мне сказать то, что, может, стоило оставить при себе, – смеется она, закатив глаза. – Но… удачи тебе с ней. Увидимся на химии.

Она касается моего предплечья, поворачивается и, шурша платьем, проходит в ворота, улыбаясь напоследок через плечо, когда те захлопываются.

Ноги напрягаются, готовые сорваться с места, но я стою на темном тротуаре у гудящего от сверчков куста и смотрю, как Тава поднимается по ступенькам и входит в белую дверь. А потом бегу вниз по холму. Сегодняшний вечер еще не закончен. Через час Мэй узнает, что я ее люблю. Услышит это, увидит. И надеюсь – больше всего на свете надеюсь, – почувствует. Потому что я чувствую это. Сильнее, чем когда-либо.

Спасибо, Тава.

* * *

Как только двери вагона распахиваются, я спрыгиваю на тротуар. По дороге в Чайна-таун я чуть не сошел с ума – расстегнул ворот, когда он начал душить, считал рекламные щиты, прокручивал в голове речь для Мэй, вставил наушники, надеясь, что музыка заглушит мысли.

Высокие кеды врезаются в лодыжки, но, завернув в Чайна-таун, я лишь ускоряю бег. Если бы я был на футбольном поле, а Мэй стояла в самом его конце, я бы установил мировой рекорд. Сердце бешено колотится, а мысли скачут, но не из-за бега.

Что, если она не захочет меня видеть? Что, если она никогда меня не любила? А вдруг она сейчас с Лицегрызом? И все это время была с ним? Что, если… что, если…

Я осторожно открываю дверь на Базу и захожу в залитую темнотой гостиную. В воздухе витает запах пиццы с пепперони. Наверняка папа вырубился на диване с этой своей странной Библией. Но диван пуст. Молюсь, чтобы он уже спал у себя в комнате, потому что мне нужно срочно переодеться из смокинга и валить отсюда.

Я стаскиваю кеды и крадусь к своей комнате, обходя скрипучую доску в полу, но замираю, когда слышу папин голос и замечаю полоску желтого света из его комнаты, разрезающую ковер в коридоре. Он все еще не спит. Захочет услышать, как все прошло, причем в деталях. А мне нужно к Мэй. Разбудить ее, признаться в своих чувствах и надеяться, что они взаимны.

Может, папа разговаривает во сне? Я задерживаю дыхание, прислушиваюсь и уже почти прохожу мимо, но он смеется и говорит:

– Да нет, даже не близко.

Я замираю. Во сне папа никогда не произносит осмысленные фразы. Так с кем он разговаривает в полвторого ночи? Точно не с кем-то из управления – с коллегами он так не смеется. Да что там, даже я никогда не слышал у него такого смеха. Я прижимаюсь к стене за углом его комнаты.

– Я знаю, – вздыхает он.

Голос тише, мягче. Совсем не такой зычный, как я привык слышать. Обычно он говорит так, будто слова выходят из него под давлением. Сейчас – совсем по-другому. Это точно не коп. И не Лекс. С ним он бы так не вздыхал.

– Я пытаюсь придумать, как ему все сказать. Понимаешь, я хочу, чтобы он закончил школу, прежде чем я обрушу такие новости. Мы всегда были вдвоем, и я не знаю, как он это примет. Хорошо, что он едет в Стэнфорд, – пусть злится на меня оттуда.

Ого! Я чувствую, как в шее пульсирует кровь. Он говорит обо мне. По крайней мере, о той версии меня, что, по его мнению, поступает в Стэнфорд. Но с чего бы мне злиться на него? И кто, черт возьми, на том конце провода?

– Знаю, знаю. Да. Он у меня идеальный ребенок и все поймет рано или поздно, но мне все равно кажется, что я его обманываю. Я же заставил его пообещать, что у него не будет девушки. И он держит слово. Думал, что для нас обоих это лучший вариант. А потом появилась ты – и разрушила мой предсказуемый, скучный мир до основания.

Стоп. Девушка?

Это слово с визгом вылетает из-за угла и врезается в меня, забивает уши, будто туда натолкали грязи, и теперь слышно только его – снова и снова. Папа врал мне. Но как долго? Все эти лекции, все разговоры про то, что девушки сломают мне жизнь. А сам решил найти подружку?

Сердце колотится где-то в горле, подталкиваемое потоком гневных слов. Я сжимаю челюсти и снова прислушиваюсь.

– Думаю, тебе стоит приехать на следующей неделе, после выпуска, – говорит папа. – Познакомишься с Маркусом, и мне больше не придется шифроваться. Представлю друг другу двух моих самых любимых людей.

Он смеется над сказанным ей, в голосе звучит радость. Я пытаюсь представить ее лицо, но не знаю, кого бы папа мог выбрать. Он ведь считал женщин чем-то вроде венерических болезней – всегда относил их к той же категории опасности. Но сейчас он говорит не как человек, борющийся с инфекцией, а как будто сам ею заражен. Голос у отца нежный, словно шелковый, и мне хочется ворваться в его комнату. Но в то же время – нет. Потому что он звучит так, будто… будто он в кружевном белье.

– Да нет, просто… – Он раздосадованно стонет. – Я хочу большего, Кенна. Намного большего. Чтобы ты была ближе. Видеться чаще. Скажем, каждый день… – В голосе у него такой восторг, будто он только что выбил хоум-ран. – Даже просто жить в одном штате было бы уже неплохо. До Юты все же далековато.

Папа улыбается, болтая с какой-то девушкой из другого штата. Я знаю, как звучит голос, когда ты по уши влюблен, – медленнее, мягче, как будто каждое слово – это конфетка, которую хочется укусить, но ты тянешь удовольствие. Я сам так звучал каждый раз, когда Мэй улыбалась в трубку. Ее голос вливался прямо мне в вены, и я пьянел от него, начинал мямлить, говорить медленно и…

– Да. Вечером наткнулся на пару интересных стихов. Не все понял, но они заставили задуматься.

Пауза. Ругательство.

– Мне пора. Маркус вот-вот придет. Ни разу не нарушал комендантский час. Этим он точно не в меня пошел, – смеется он, потом снова выдыхает. – Вот бы сейчас тоже опаздывать домой из-за тебя, но… я позвоню тебе завтра, как только получится улизнуть.

Он снова замолкает, и его слова микробами расползаются по комнате, я вдыхаю их, и они оседают у меня в животе тошнотой.

– Я тебя тоже люблю, детка.

Ничего себе. «Люблю»? «Детка»?! Я забываю, как глотать, и ком в горле распухает так, что я почти начинаю задыхаться. Он уже на стадии признаний в любви? И давно это длится? Сколько он уже притворяется и врет? Заставляет меня жертвовать всем, чего я хочу, потому что мне его жалко, потому что я чувствую вину, потому что я хочу, чтобы он мною гордился. Я мог бы поступить в Стэнфорд. Мог бы быть с Мэй. Мы бы все еще были вместе.

Это отец разрушил мою жизнь. Не Мэй.

Я заворачиваю за угол, толкаю дверь его комнаты. Лежащая на подушке голова дергается в мою сторону, потом отец садится, ероша волосы.

– Эм-Эм, привет! Как все прошло?

Он кладет руку на лежащий на кровати телефон, словно надеясь спрятать только что состоявшийся разговор.

– Стоило еще подзадержаться, судя по всему, – цежу я, показывая большим пальцем себе за плечо. – Хочешь, я уйду, чтобы ты договорил со своей девушкой о том, что мне можно знать, а что не стоит?

У отца дергается кадык, он смотрит на меня раздраженно пару секунд, потом закрывает глаза и долго выдыхает.

– Маркус, я… да. – Он ругается сквозь зубы и снова смотрит на меня. – Нам надо поговорить.

– Считаешь? А мне кажется, что поговорить стоило до того, как ты влюбился в ту, с кем сейчас разговаривал, – кем бы она ни была. Не хочу тыкать в очевидное, но ты же меня чуть ли не в клетку запирал, чтобы я не подходил к девушкам, а сам своих же правил не соблюдаешь. – Я закипаю, голос дрожит от напряжения. – И что ты хочешь мне рассказать, кроме того, что влюблен в женщину из другого штата? Я весь внимание. Бодр как никогда, ведь я-то дома вовремя, как ты и просил, – чтобы Тава точно не залетела. Я слышал все, кроме того, что чужой человек знает про меня, а я сам – нет. Так что выкладывай: о чем речь и кто она?

Он пристально смотрит на меня, потом опускает глаза на кровать и поднимает снова.

– Это была… Кенна.

– Ага, я слышал. И?..

– Ну… – Он кивает своему одеялу.

– Кенна материализовалась по волшебству, да? Сегодня? Вчера? Явно не четыре года назад, когда ты решил, что я должен быть монахом.

– Нет, Эм-Эм… послушай. – Он отодвигается на край кровати, вцепляется в матрас, зарывается пальцами ног в ковер и говорит, не сводя с них глаз. – Нас познакомила моя коллега Коринн. Кенна – ее сестра. Она живет в Юте.

– То есть ты с ней даже не виделся?

– Виделся.

– Онлайн? По «Фейстайму»? Как? Когда?

– Она несколько раз приезжала в Сан-Франциско, и я…

– И ты мне врал. Говорил, что на работе или?..

Отец стискивает челюсти, на шее бьется жилка.

– Ну… – медленно кивает он. – Да.

Его признание – как ядерный взрыв. Я бегу от ударной волны, от обломков, от всего этого спектакля. Мир снова рушится – во второй раз за две недели. Я не виделся с Мэй из-за отца. Мы поссорились из-за него. Скрытничали, переживали, мучились чувством вины. И все впустую. Я ухожу. Пойду к Мэй, если понадобится, разобью окно. Отныне я буду делать все, что захочу. Не желаю оставаться, если мне здесь будет отведено лишь второе место.

Я срываю с себя рубашку, пуговицы разлетаются в стороны. Швыряю ее на стол, стягиваю тесные штаны – ноги после бега липкие от пота, тело дрожит от шока. Натягиваю чистые боксеры, футболку и шорты, запрыгиваю в кроссовки. Пнув дверь, гневно топаю мимо отца, который стоит в коридоре, скрестив руки.

– Куда ты собрался, Маркус?

– Позвони Кенне, – бросаю я, распахивая входную дверь. – Может, она подскажет.