Мэй,

сегодня суббота. Мы не разговаривали десять дней. Через пару минут придет Тава, и я чувствую себя так, будто тебе изменяю. Можно ли изменить тишине? Прошлой неделе? Призраку? Если да… то вот оно.

Синие и оранжевые вспышки света бьют в толпу, мы беснуемся под грохочущую из колонок музыку. Жара и влажность липнут к коже, я расстегиваю воротник и сдергиваю с себя смокинг, бросаю его на ближайший стол. По виску стекает пот, щеки болят от улыбки, голос охрип от смеха и попыток перекричать музыку. Из нашей компании никто ни бокала не выпил, но это не мешает нам отрываться.

Тай и Радж по очереди врезаются мне в грудь с боевым кличем, а Тава и ее подруги извиваются между нами, задыхаясь и хохоча. Они задирают руки, двигая бедрами в такт музыке. Джонни с Сэв, как обычно, уже прилипли друг к другу и медленно вальсируют, целуясь. Как бы глупо это ни выглядело и ни было, я отворачиваюсь, – глядя на них, я не могу не думать о Мэй.

Толпа бурлит, Тава налетает на меня, выдергивая из мыслей о Мэй, и я снова прыгаю, оказываясь в центре нашей компании, с Тавой напротив меня. Когда песня заканчивается, мы остаемся лицом к лицу, хохоча и вытирая лбы. Я смеюсь, глядя на нее сверху вниз, взбивая ее пышные рукава, словно подушки.

– О нет! – кричу я сквозь басы следующего трека. – Ты сдулась! Восьмидесятые умирают!

Она откидывает голову назад, смеется, волосы развеваются – все заколки слетели с нее во время танца еще в начале вечера. Я не отступаю, даже когда толпа прижимает нас друг к другу. Я хочу узнать, каково это – быть рядом с этой девушкой, похожей на открытую бутылку шампанского, бурлящей и искрящейся.

Подруги Тавы протискиваются обратно к нам, их неоновые платья сверкают в темноте. Мы дружно вопим во все горло текст песни, Тава – громче всех.

– Да ладно! – кричу я ей, поднимая брови. – Тебе нравится эта песня?

– Ты издеваешься? – Ее улыбка вспыхивает в темноте, розовые сполохи света играют на лице. – Я ее обожаю! Никак наслушаться не могу, постоянно на повторе.

Лицо девушки блестит от пота и от какой-то сияющей штуки на веках. Мы скачем в такт, толкая друг друга и всех вокруг. Когда песня сменяется другой, спокойной, я обвиваю ее талию руками, притягиваю к себе и наклоняюсь.

– Как насчет медленного танца?

Она улыбается и кивает, прислоняясь ко мне грудью и закидывая руки на шею. Я сжимаю пальцы на ее талии, руки соскальзывают чуть ниже, к бедрам. Мы начинаем покачиваться под музыку, наши колени и бедра соприкасаются, тела двигаются в такт. Тава кладет подбородок мне на плечо, и я закрываю глаза. Мэй пришлось бы надеть двадцатипятисантиметровые каблуки, чтобы ее подбородок достал до моего плеча. Я сжимаю челюсти. А еще ей пришлось бы прийти сюда, чтобы необходимость в каблуках вообще возникла. Десять дней. Ни звонков, ни сообщений, ни ночных разговоров по видео. Ничего, кроме вины, стыда, сожаления и боли. И вопросов, оставленных без ответов.

Я наклоняюсь к Таве, соприкасаюсь с ней головами, ее руки крепче обнимают меня, тело расслабляется, тает. Я ощущаю ее сердцебиение там, где она прижалась к моей груди. Внутри становится тепло и щекотно, но я отодвигаюсь, когда ребра протестуют. Все, что связано с Мэй, причиняет страдания. Все, к чему она прикасалась, отзывается болью. Если бы у Тавы были телохранители, она хотя бы предупредила о них заранее и объяснила, за что меня собираются поколотить. Дала бы возможность подготовиться. А если бы мы с Тавой были вместе, а потом расстались, она бы сказала мне причину. Не заставила бы гадать. Этим вечером мне вообще не приходилось гадать. Она даже позвонила мне в понедельник и попросила мои мерки, чтобы подобрать идеальный нежно-голубой смокинг и туфли в стиле восьмидесятых. Рассказала мне все планы, даже предупредила про рубашку с рюшами.

Сегодня перед выездом к нам заходила Одри. Увидев мою рубашку, она чуть не прослезилась от восторга, потом буквально приковала меня к унитазу, чтобы сделать прическу в духе восьмидесятых. В процессе она попыталась выяснить, что у нас с Мэй, а когда я сообщил, что мы расстались, спросила, в порядке ли я. Сказала, что переживает, как переживала бы любая любящая тетя, но похвалила за то, что не заперся в комнате и пытаюсь жить дальше. Я старался не смотреть ей в глаза на случай, если бабуля рассказала ей, за чем нас застала, и быстро сменил тему. Когда Тава зашла на Базу со своими пышными рукавами, такой же пышной прической и объемными серьгами, они начали дружно хихикать. Наблюдая за второй девушкой, которая переступала порог Базы, я задался вопросом, поладили ли бы Одри и Мэй. Впрочем, уже не важно.

Отец на удивление спокойно отнесся и к выпускному балу, и к тому, что я иду на него с Тавой. Когда мы ехали из Стэнфорда на поезде домой, он отвлекся на сообщение и казался странно взволнованным, поэтому я воспользовался моментом и сообщил, что Тава пригласила меня на выпускной. Пожалуй, стоило признаться и о Мэй, когда мы еще были вместе. Сейчас необходимость отпала. Мотоцикл мой. Особенно учитывая, что папа назначил мне комендантский час и велел вернуться до двух ночи, в тысячный раз повторяя: после полуночи случаются только беременности, а не мотоциклы. Правда, для того, чтобы это произошло, сначала надо снять штаны, а они такие тесные, что понадобится помощь группы спасателей.

Теперь, когда бас стал мягче, я наконец чувствую свое сердце и мне хочется вырвать его из груди и засунуть между мной и Мэй, прямо в это ее «пространство», лишь бы не носить его в себе. Интересно, что бы она подумала, увидев, какое маленькое сейчас пространство между мной и Тавой?

Если Мэй больше никогда не выйдет на связь… начну ли я встречаться с Тавой? Почувствую ли я то же, что с ней? Сейчас с Тавой очень даже приятно. Она подтянутая, кожа словно шелк. Ее объятия ощущаются иначе, чем с Мэй, но к этому можно привыкнуть. Но… поехал бы я ради нее на поезде в Беркли? А она ко мне, чтобы провести вместе выходные?

Наши лбы соприкасаются, животы двигаются в такт дыханию. Когда начинается новая песня, более бодрая, я отстраняюсь.

– Надо в туалет. Переборщил с безалкогольными дайкири на банкете, прости.

Ее руки спускаются с моей шеи, скользят по плечам.

– Ага, мне тоже, наверное, не помешает. Столько прыгали, – улыбается она, поправляя волосы.

Мы отодвигаемся друг от друга, и тут же Джонни локтем толкает меня в бок, шепча:

– Мужская уборная. Срочно.

Мы пробираемся к выходу в коридор сквозь толпу. Пара ребят из команды окликает меня, и я останавливаюсь поболтать, а потом догоняю Джонни. Когда мы выходим в коридор, направляясь к туалету, нас обдает холодным сухим воздухом.

– Чувак. – Джонни расстегивает ширинку и встает к писсуару.

– Что? – Я становлюсь рядом и делаю то же самое.

– Ты и Тава? – бросает он на меня косой взгляд, ворот смокинга торчит вверх, касаясь его подбородка.

– Ты это к чему?

– Пфф, – качает он головой. – Вы приятно проводите время, а? Для парня, который делает вид, будто не в курсе, что женщины вообще существуют, ты двигался неплохо.

– Может, посоветуешь тогда, как танцевать медляк, не прикасаясь друг к другу?

– Дело не только в танцах. – Он застегивает молнию на брюках и отходит от писсуара, а я встречаю его у раковины.

– Тогда в чем? – Я сосредоточенно мою руки.

– Ты давно так не смеялся. Будто на прошлой неделе ушел в эмо-режим, весь такой мрачный и страдающий, а сегодня – хохочешь и паришь где-то в мире красивых людей. А уж на банкете… – Он поворачивается ко мне, все руки в мыле. – Вы болтали все время без остановки, еду делили. Ты, между прочим, пил из ее трубочки. Я видел. Даже мы с Сэв пока не так близки.

Он смывает мыло и отряхивает руки.

– Это потому, что вы весь вечер обмениваетесь слюной напрямую. Зачем вам трубочки?

Джонни хватает бумажное полотенце и смотрит на себя в зеркало, а я сую руки под сушилку.

– Она тебе нравится, – орет он, перекрывая шум. – Наконец-то решился, Миллер. Я рад. Красавчик. Просто красавчик. Больше и добавить нечего.

Проходя мимо меня к двери, он задевает рюши на моей рубашке, а потом хлопает по стене. Мы выходим в коридор, затем сворачиваем к стойке с газировкой у входа в спортзал.

– Пойду возьму своей даме напиток. Увидимся снова на танцполе. Давай, Миллер, делай ход. Делай. Свой. Ход. Без риска потерять мотоцикл, конечно, – поднимает палец он, наклонив голову.

Я застываю на границе освещенного коридора и пульсирующего огнями зала и глотаю подступившую вину. С Тавой было классно. Я переживал, что нам не о чем будет говорить, но оказалось – наоборот. Мы болтали без остановки, почти ни с кем больше не разговаривали. На фуршете мы брали блюда на двоих, потому что не могли определиться, да еще и умирали с голоду. Когда она придвинулась ближе, я невольно уставился на ее губы и задумался, каково это – поцеловать ее теперь, когда между мной и Мэй «пространство».

Но нельзя думать о Таве вот так. Чуть больше недели назад мы с Мэй целовались у меня в гостиной, и все мое внимание было только на ее губах, на дрожащем подо мной теле. И если бы Мэй позвонила мне сейчас, я бы все бросил ради нее. Но она не звонит, а мне пора перестать надеяться и убеждать себя. Прямо перед приходом Тавы я закрасил последнюю букву в надписи «КОНЕЦ» у себя на руке. А Мэй так и не появилась, чтобы меня остановить.

Горло горит от слез, которые я глотал всю неделю, и я зажмуриваюсь, когда сердце сжимается, стараясь задавить боль. Ругаюсь себе под нос. Так не бывает – неделю назад любил одну, а сегодня целуюсь с другой. Разве что я никогда по-настоящему не любил Мэй.

Но нет. Я знаю, что я чувствую. И это разъедает меня изнутри. Тогда что я чувствую к Таве? До разговора с Джонни все было хорошо – близость Тавы заглушала мысли о Мэй. А теперь, когда ее нет рядом, они снова прошивают меня насквозь.

Я проталкиваюсь мимо девчонок, танцующих с кавалерами. Киваю, машу нескольким людям. Обхожу обнимающиеся пары – девушки почти висят на своих парнях. Вспыхивают огни, и я, щурясь, вглядываюсь в толпу, высматривая Таву.

Отмахиваясь от дыма травки, которую кто-то протащил сюда тайком, я обхожу бьющуюся в танце толпу. В животе словно перекатывается камень. Наконец вижу ее – танцует с подругами, сияющая, словно соткана из шелка. С Тавой спокойно. Комфортно. Я мог бы легко увлечься ею. Еще пара таких вечеров, и я бы влип. Но то, что я испытывал бы к ней, не пугало бы меня так, как пугают чувства к Мэй. А значит, оно было бы несравнимо слабее.

Тава безумно красивая, яркая, веселая и умная. В ней все, о чем только можно мечтать: сексуальность, уверенность, честность, даже грубость – я и не думал, что мне такое нравится, но, черт, нравится. Поступила в Беркли со стипендией. У нее есть цели. Меня определенно к ней тянет. Она нравится всем. Ничего не утаивает – настоящая открытая книга. И мое тело на нее реагирует. За этот вечер я пару раз ощущал, как играют гормоны, – когда она поправила мне воротник, когда прижалась во время танца. И это лишь малая часть – у нее наверняка есть еще сотня других достоинств.

Тава отдаляется, расплываясь в темноте, но я не свожу с нее глаз. Она смеется над чем-то, что сказал другой парень, а потом начинает яростно танцевать под ритм, запрокинув голову и тряся волосами.

Сердце сжимается, и я резко втягиваю воздух. У Тавы, несомненно, множество достоинств. Вот только она не Мэй.