Мэй: Моя Най-Най однажды сказала мне, что важны всего три вещи: как сильно ты любил, как нежно ты жил и насколько достойно ты умеешь отпускать то, что тебе не предназначено. Первые два пункта я испытала с тобой. А вот к третьему я не готова. Я не знаю, как это сделать. Да и не хочу знать.

Я лежу на кровати и смотрю на неотправленное сообщение, пока глаза не наполняются слезами, а потом удаляю его. За эту неделю я набрала и стерла сотни сообщений, но ни одно так и не отправила. И уже никогда не отправлю. Забавно, что «никогда» ощущается очень долгим сроком и очень коротким одновременно. За последние семь дней я проработала больше, чем за весь прошлый месяц, а в перерывах делала домашку, чтобы все успеть, ведь «никогда» начинается сегодня.

Когда я сказала баба, что не хочу ехать в Лос-Анджелес, он ответил, что со мной могут случиться вещи и похуже. Он сказал, что я поеду с Ником, потому что тот много сделал для нашей семьи, а теперь «мы» можем помочь ему в этом новом начинании. Это меньшее, что мы можем сделать. Он говорит «мы», хотя это не совсем правда. От Ника зависит мое будущее, а не его. Ну и, конечно, я еду в Эл-Эй потому, что он так сказал.

В довесок он еще запретил мне идти на выпускной с классом в следующую среду, потому что «нам не нужно выставлять себя напоказ».

Итак, через три часа за мной приедет машина и отвезет меня в аэропорт. Мы отправимся в Эл-Эй, в пентхаус Ника в каком-то отеле. Там я буду ждать, что случится дальше. Я хочу, чтобы это все не наступало как можно дольше.

Мне остается только мечтать о том, чтобы иметь возможность никуда не ехать. Не быть частью этой семьи. Быть с Маркусом, а не уезжать от него все дальше. Быть с Лин, а не прятаться от ее тревожных сообщений. Хотя я даже не знаю, что бы я ей ответила. Я писала Маркусу записки, которые никуда не отнесу, набирала сообщения, которые никогда не отправлю. Отказала Харви, когда он пригласил меня на выпускной бал. Избегала матушку Гуо. Зарывалась лицом в подушки, чтобы не было слышно, как мое сердце тонет в слезах. Перестала надеяться. Поток сообщений от Маркуса закончился два дня назад, и мое сердце перестало биться и утонуло.

Но, по мнению баба, мне очень повезло. Если это везение, то Маркус, выходит, сделал мне одолжение, забрав Будду, хоть тот больше и не стоит на его подоконнике. Видимо, он понял, что Будда приносит неудачу и ему тоже.

Я поднимаю голову с кровати и тянусь к магическому шару. Я спрашивала у него сотню раз, есть ли у меня какой-то выход. Четкого ответа он так и не дал. Но, когда я спрашиваю, думает ли обо мне Маркус, он каждый раз показывает «да». В том числе и сейчас.

Я бросаю шар на край кровати и беру телефон. Грудь сжимается, тело наполняется надеждой, но от Маркуса нет ни одного сообщения.

Я переворачиваюсь на спину и в пятисотый раз листаю фотографии. Вот мы у тайской закусочной, я закатываю глаза, а Маркус выпячивает подбородок. Вот Маркус смеется, пытаясь забрать у меня телефон, пока я делаю снимок за снимком. Маркус лежит на своей кровати в белой майке и свободных штанах, одна рука за головой, голубые глаза смотрят прямо в камеру. Присланное им видео, где он бреется. Секретный код, который Маркус нарисовал у себя на руке. В нем зашифровано «Марли» – наше с ним имя. Селфи с химическим уравнением, которое он составил, чтобы доказать нашу с ним «химию». Селфи за селфи со всякой ерундой, которую он видел по пути домой, каждое – со смешной подписью. Маркус лежит на спине, подмигивая мне, изо рта торчит лакричная конфетка. Снимок его меловой стены и круговой диаграммы, которую он нарисовал про меня. Его счастливые футбольные носки с моим именем, написанным на подошве китайскими иероглифами. Селфи без рубашки, на груди красным маркером нарисовано сердечко с моим именем внутри. Очередной скриншот видеозвонка, где он показывает новые «адидасы». Фото сверху, где мы лежим под его окном, он целует меня в висок, а я улыбаюсь в камеру.

На 134-й из 368 фотографий я выключаю телефон. Сердце уходит обратно в свой темный уголок, и тут экран загорается.

Лин: Я уже в пути, детка. Вечно ты от меня прятаться не сможешь.

Я кладу телефон на тумбочку экраном вниз, злясь на себя за то, что снова погрузилась в мысли о Маркусе, из-за чего грудь сдавило еще сильнее, а все тело ноет. Я утыкаюсь в подушку и лежу так, пока дверь не распахивается. В комнату врывается энергия Лин, будто прижимая меня к кровати еще сильнее.

– Так. Что случилось? – Она падает на кровать, прижимается ко мне сзади и кладет свою голову на мою. – Ты что-то давно мне не писала. Давай выкладывай.

Ее забота – как разрешение заплакать. Я сотрясаю кровать беззвучными рыданиями, а подруга гладит меня по спине.

– Мы с Маркусом расстались. – Слова царапают горло.

Я не произносила его имя вслух уже так давно, что оно будто разрослось внутри головы и теперь причиняет боль, вырываясь наружу. Я рассказываю Лин все – про ссору, про бабушку Маркуса, про Ника и его угрозы. Начав, я уже не могу остановить поток слов.

– И теперь я должна ехать с Ником в Лос-Анджелес. Сегодня. И ничего нельзя с этим сделать. Я пыталась.

Лин вскакивает с таким видом, будто пытается прожевать и проглотить железо.

– Ты серьезно? Нет. Ни за что, – мотает головой она, срывается с кровати и начинает метаться по комнате. – Никуда ты не едешь. Я не позволю.

Я наблюдаю за ней, прижавшись щекой к мокрой подушке.

– Он узнал о Маркусе. Он отомстит. Причинит ему боль. Закроет ресторан. Сделает так, что нас депортируют.

– Скажи Маркусу. Его отец…

– Никогда не должен узнать, – перебиваю я, поднимая голову. – Ты же помнишь.

Она опускается передо мной на колени и сжимает мою руку.

– Ты знаешь, как сильно я тебя люблю. Но быть лучшей подругой – это в том числе говорить, когда ты несешь чушь. А сейчас ты несешь чушь. По двум пунктам. – Она поднимает палец. – Во-первых, в нем, думаю, метр девяносто или около того – ты-то эти параметры наизусть знаешь, так что поправь, если ошибаюсь. Его ноги – шедевр, лицо будто боги лепили, а тело…

– Лин, прекрати. – Я зажмуриваюсь, но тут же снова открываю глаза, потому что слишком отчетливо вспоминается Маркус без футболки.

– Вот что у тебя было и еще может быть. Если, конечно, не уедешь в Эл-Эй. У вас была первая ссора, а не расставание. Скажи только слово – и здесь будет он, а не я. Мне нравится с тобой тусоваться, но вот целоваться как-то не тянет. Ты красивая, все такое, просто не мой типаж.

– А где в твоей гениальной схеме Ник? Просто испаряется? – Я сажусь и откидываюсь на спинку кровати, ощущая во всем теле тяжесть. – Если я не сделаю, как он хочет, пострадают люди.

– А с тобой что, как думаешь, будет, если поедешь с ним? Ты тоже пострадаешь, и я сейчас не про разбитое сердечко – он тебя покалечит. Даже не пытайся спорить. Ты знаешь, что я права. И все, я больше не хочу о нем говорить. Мне как будто слизь в уши заливают.

– Ну, пусть он меня добьет.

Лин закатывает глаза и делает вид, что ее тошнит прямо на мой ковер.

– Ты слишком уж драматизируешь. Другие варианты совсем не рассматривала? Сбежать, например?

– И куда?

– Куда угодно, – разводит руками Лин, – главное – туда, где нет Ника. – Она стучит пальцем по подбородку, смотрит в потолок. – Уедешь. Начнешь новую жизнь. Избежишь изнасилования. Или чего похуже. – Подруга хватает меня за руки. – Ты будешь в безопасности. Нашего красавца ты, конечно, упустишь, но и с Ником не будешь. И я буду знать, где ты. Мы сможем говорить каждый день. А когда все уляжется и станет безопасно, я сообщу Тому Самому твое местоположение, и он приедет за тобой.

Мысль проникает в меня, расползается по телу, укореняется. Это может сработать. Мне не придется быть с Ником. Ни здесь, ни в Лос-Анджелесе. Но есть загвоздка. У меня всего около 350 баксов, фальшивый паспорт и нет водительских прав.

Я смотрю на руку Лин, потом на нее саму. Мы сидим в задумчивости, пока меня не зовет баба. Мы смотрим друг на друга, потом я неохотно поднимаюсь с кровати и подхожу к двери, приоткрывая ее лишь слегка.

– Да?

– Мэй Ли, поторапливайся. Чаз уже приехал отвезти тебя в аэропорт.

Я вцепляюсь в дверную ручку. В щель жидкой сталью просачивается реальность, застывая внутри меня. Поворачиваюсь к Лин:

– Который час?

Она смотрит в телефон:

– Почти четыре…

Ник сказал, в шесть.

– Мэй Ли! Сейчас же! – гремит голос баба снизу.

Я закрываю глаза, мысленно прощаюсь с Маркусом и беру свою сумку. Не глядя на Лин, открываю ее, кладу внутрь магический шар, застегиваю молнию и закидываю сумку на плечо. В ней – пара центнеров страха и сожаления. Еще столько же весят мои ноги, голова и сердце.

Лин встает между мной и дверью.

– Я спущусь вниз, организую ЧП. Надо придумать план.

Шаги баба грохочут по лестнице, и я срываюсь с места, дергая Лин за руку.

– Пойдем со мной. Проводишь. Я напишу тебе по дороге в аэропорт.

* * *

Я напрягаюсь в кресле, когда самолет уходит в правый крен и начинает снижение над Лос-Анджелесом. Я не хочу касаться ни Чаза слева, ни Ксандера справа. Молюсь, чтобы полет длился вечность. В последний раз я летела самолетом из Тайваня в Америку. Тогда я не знала, что меня ждет. И жаль, что теперь знаю. Если бы этот самолет разбился, я бы совсем не расстроилась. Вот бы нашлась черная дыра поглубже – я бы с радостью в ней исчезла.

Как только выключили табло «пристегните ремни», я закрылась в туалете, подключилась к Wi-Fi и написала Лин. Мы торопливо обсуждали возможные планы побега, пока Чаз не постучал и не позвал меня по имени. Тогда я спрятала телефон в бюстгальтер и застегнула куртку. Она так и осталась застегнутой – и тяжелой от кучи непрочитанных сообщений с идеями спасения.

Жаль, мама не остановила все это. Видимо, нашего разговора тем вечером в подсобке матушки Гуо оказалось недостаточно, чтобы что-то предпринять.

По приземлении нас уже встречает машина. Я предполагала, что мы поедем в отель, но она останавливается у какого-то склада за сетчатым ограждением. Сердце протестующе колотится, но Чаз оборачивается ко мне с пассажирского сиденья.

– Ник прислал тебе кое-что – надеть на торжество. Он щедр, так что пользуйся редким моментом.

– Иногда быть паинькой выгодно, – добавляет Ксандер.

Я распахиваю дверь и выскакиваю, захлопывая ее так, будто пытаюсь запереть слова Ксандера внутри. Ни деньги, ни дорогая одежда не стоят того, чтобы быть с Ником.

Ксандер и Чаз выходят из машины и идут по обе стороны от меня к двери склада. Того и гляди накинут ошейник с поводком. Ник, видимо, предупредил их, что я могу попытаться сбежать. И он прав, я не просто попытаюсь – я обязательно исчезну, как только появится шанс позвонить Лин.

Нас встречает пожилая женщина. Она кланяется, говорит Чазу и Ксандеру по-китайски, что они могут подождать на диване, и ведет меня через лабиринт коробок и чехлов с одеждой. Полная энтузиазма, она проходит вдоль металлических стен склада, открывает большую дверь и шмыгает в почти полностью зеркальную комнату. Десятки отражений, и на каждом я – маленькая безэмоциональная марионетка на невидимых нитях.

– Мистер Ник выбрал платье специально для вас. Он говорит, что оно сядет по фигуре идеально.

Не глядя мне в лицо, женщина заводит меня в продуваемую сквозняками тесную гардеробную, затем выжидающе смотрит, жестом веля раздеться.

Я жду, что она выйдет, чтобы я могла написать Лин, но она снова машет рукой. Я отворачиваюсь, вытаскиваю телефон из бюстгальтера, кладу в карман куртки и вздрагиваю, когда она помогает снять футболку. Женщина расстегивает висящий на двери чехол для одежды и достает оттуда черное платье, жестом подзывая меня поближе. Помогает мне надеть его и встать на платформу перед зеркалами.

Мои глаза скользят по черному атласу, облегающему бедра, собирающемуся сзади и ниспадающему до пола. V-образный вырез уходит до середины груди, а открытая спина – почти до копчика.

– Нравится? – спрашивает древняя портниха, подгоняя платье и закрепляя его булавками.

Все, чего я хочу, – чтобы она вышла и я смогла написать Лин и продолжить разработку плана побега. Но она ждет, не сводя с меня глаз. Я сглатываю, качаю головой. Нет. Это платье для моих похорон.

– Нет? – замирает она, округляя глаза.

Платье открывает гораздо больше, чем я готова показать Нику, и никак не защитит меня от него. Мне нужны доспехи, а не оно. Так что нет, платье мне не нравится. Единственное, что мне действительно нравилось, – любовь – теперь под запретом. Из-за «мистера Ника».

– Мистер Ник пришел и все проверил. Я делаю, как он велит.

Она в панике, и страх в ее взгляде мне знаком, поэтому я кладу руку на хрупкое плечо и заставляю себя улыбнуться. Говорю по-китайски:

– Мистер Ник будет очень рад.

А Мэй Ли – никогда.

– Хорошо, хорошо. Платье доставят в его номер завтра к девяти утра, – радостно кивает пожилая дама, затягивая платье так туго, что грудь вот-вот выскочит.

Когда она наконец выходит, я смотрю в зеркало. Этот наряд говорит все, что мне нужно знать, о жизни, которая меня теперь ждет.

Швея спешит обратно и заканчивает подгонять платье. Я стягиваю его так, словно вместе с ним хотела бы содрать с себя этот момент и все следующие за ним, только и ждущие, чтобы меня атаковать. Она стоит рядом, пока я одеваюсь, затем провожает к выходу. Мне срочно нужен туалет. Надеюсь, она не пойдет за мной внутрь.

– Вы закончили? – спрашивает выходящая из кабинета девушка. Она листает блокнот, затем поднимает на меня взгляд. – Вы невеста мистера Чао, верно?

Глаза у меня расширяются.

– Нет. Я не его невеста, – качаю я головой.

– Мэй Ли Чжан, верно? – натянуто улыбается она.

Я киваю.

– Пойдемте со мной, – предлагает она, жестом указывая на свой кабинет. – Мистер Чао попросил вас выбрать что-нибудь здесь.

Она открывает дверь за занавеской, и я шагаю внутрь. Комната за ней сверкает. Нефритовые подвески, браслеты, серьги подмигивают мне с потолков и крючков, бриллианты бросают на пол зайчики. Я иду за девушкой к стеклянной витрине с драгоценностями.

Она улыбается и выжидающе приподнимает брови.

– Выбирайте все, что захочется. Мы по указанию мистера Чао запишем все на его счет, – объясняет она.

Счет? На складе с платьями и украшениями? Сколько у него невест? Но сердцебиение мое учащается – среди бриллиантов у меня рождается новая блестящая мысль. Она проникает в сознание, оседает там, резонируя со словами Лин. Мысль, которая может изменить будущее.

Бриллианты – это мое «как» в плане побега.

– Покажите еще, – говорю я девушке, заходя в помещение.

* * *

Чаз достает из кармана ключ-карту и проводит ею по двери. Та издает звуковой сигнал и щелкает, открываясь. Он распахивает ее передо мной, но ноги отказываются идти, поэтому он хватает меня за локоть и втаскивает внутрь.

Я захожу в прихожую и оглядываю гостиную – она ниже уровня пола, словно в яме. Огни Лос-Анджелеса мерцают за стеклом панорамных окон, секционный диван напоминает королевский трон, откуда удобно взирать на маленькие, незначительные жизни внизу. Чаз показывает через плечо, и я иду за ним к открытой двери в другом конце гостиной.

– Твоя комната, – говорит он. – Через полчаса выезжаем к шефу Торрес, будь готова. Ник встретит нас там.

Я запираю дверь, бросаю сумку на кровать и достаю из подарочного пакета, спрятанного среди моей одежды, бархатную коробочку. Сглатываю и начинаю рассматривать бриллиантовый комплект из колье, браслета и сережек, которые, должно быть, стоят больше машины. И определенно больше билета в новую жизнь. Продавщица сказала, что этот комплект – самый дорогой из всех украшений, что у них есть. Думаю, Ник не это имел в виду, когда сказал: «Выбирай что хочешь», но это мой билет подальше отсюда. То, что даст мне силы пережить предстоящее, пока не подвернется возможность сбежать. То, на что я куплю свою новую жизнь.

Я достаю из кармана куртки телефон, делаю фото и отправляю Лин: «У меня есть идея». Я кладу коробку в ящик прикроватной тумбочки и еще раз проверяю, заперта ли дверь в спальню. Из-за нее доносится голос Чаза, и я наклоняюсь ближе.

– Когда прилетают?

– В 10:30, – отвечает Ксандер, и я, затаив дыхание, прижимаюсь к двери.

– Есть что-нибудь еще, что мне следует знать?

– Ник хочет, чтобы они были здесь через полчаса после посадки.

– Это слишком быстро, – рычит Чаз. – Только дорога из аэропорта столько занимает.

– Хотел бы дать тебе больше времени, но…

– Не надо, Ксан, ты и так сделал более чем достаточно…

Я морщусь от мягкости в голосе Чаза. Ксан?

– А Ник? – уточняет Чаз, и Ксандер коротко смеется:

– Думаешь, он станет марать руки? Он просто затянет ужин, чтобы к их возвращению работа была уже сделана.

Чаз чертыхается.

– Ладно. Сделаем. Только вряд ли так, как мистеру Чао хотелось бы.

– Не рискуй, Чэ. – От страха и отчаяния голос у Ксандера звучит ниже обычного.

Я сжимаю губы и думаю о женщинах, которые обычно увиваются вокруг Чаза. Может быть, они – его доспехи?..

– Я буду осторожен. Мне просто осточертело это все. Су Лин – это уже перебор.

Я выпрямляюсь.

– У нее дети. В этот раз Ник перешел черту. Он ведет себя безрассудно, а расплачиваться придется нам всем.

– Согласен. Но мы не можем сдать его полиции. Он отомстит.

– Если мы не можем сдать его… может, мне стоит сдаться самому. Отдам остатки фентанила, расскажу копам все, что знаю. Получу максимум десять лет, зато выпутаюсь из этого всего.

– Стоп, стоп, стоп. Ты что такое говоришь? – Голос Чаза становится хриплым. – Нет, Ксан. Не бросай меня в этом дерьме.

За дверью все стихает, и я прикрываю рот рукой, понимая, что услышала слишком много. Но возможно, именно это мне и нужно было услышать.