Мэй,

прошло три дня. Ты не ответила ни разу. Кажется, это навсегда. Если бы ты была рядом, как три дня назад, я бы говорил, что люблю тебя, как минимум раз в минуту. Может, если я открою окно и прокричу это на весь Сан-Франциско, ты услышишь меня и вернешься.

Я сижу на пожарной лестнице в своем раскладном кресле и смотрю вниз, на улицу. Может, если достаточно сильно сосредоточиться, Мэй появится и все снова станет как прежде – как до нашей ссоры. До того, как пришла бабуля.

Ерзаю в кресле, пытаюсь ускользнуть от стыда, который преследует меня с той самой ночи. Обычно я грущу, когда бабуля уходит, но сейчас я рад, что она остановилась у тети Одри. По крайней мере, не приходится тратить столько сил, стараясь избегать ее взгляда.

Вот бы Мэй просто позвонила. Я бы извинился перед ней. Снова. Она бы все объяснила, рассказала наконец свои тайны. Доказала бы, что не шутила, говоря, что любит меня. Тогда бы я смог поверить, что она не играла со мной. Тогда мы бы снова строили планы. И в них не было бы места ни ее семье, ни Лицегрызу, ни отцу, ни мотоциклу. Я бы показал ей, что она значит для меня гораздо больше этого всего.

Но сейчас 5:30 утра. Она, наверное, еще спит. Хотя… вдруг тоже не может уснуть?

Натягиваю шапку пониже, прикрываю пледом голые ноги. Я не могу согреться с тех пор, как Мэй выбежала из моей квартиры. Сижу тут уже несколько часов, а сон все не идет. Руки все не отпускают телефон – вдруг Мэй решит, что с нее хватит этого «пространства».

– Привет.

Оглядываюсь через плечо. Папа вылезает в окно и садится рядом со мной на пожарной лестнице. Он без футболки, и для своих тридцати шести выглядит шикарно. Чувствую себя рядом с ним стариком.

– Привет, – отзываюсь я и снова отворачиваюсь.

– Рановато ты вылез. Все в порядке?

Нет. Все ужасно. Я пришел к ней после того, как она ушла, но шторы были задернуты. Поднялся по пожарной лестнице, постучал в окно, но они даже не шелохнулись. С тех пор лестница каждый день поднята, и мне никак до нее не добраться. Я отправил 43 сообщения. Оставил 12 голосовых. Не ответила ни разу. Полная тишина.

– Да. Отлично.

Папа кивает, облокачивается на перила и смотрит в утренний туман.

– Последние пару дней ты как-то притих. Ты хорошо себя чувствуешь? – Он кивает в сторону моей шапки и пледа.

Будто меня выпотрошили.

– Просто замерз.

Он хмурится и поворачивается ко мне лицом, скрестив руки на груди.

– Что ж… вчера на игре ты просто блистал. Очень здорово, что бабуля все это видела. Она визжала как сумасшедшая, а ты по мячу лупил от души. Не знаю, откуда у тебя такой талант, но очень тобой горжусь, пусть даже навыки ты явно не от меня унаследовал.

Он бы не гордился мной, если бы знал то, что знает бабуля. Если бы знал, сколько раз Мэй была на Базе и что я чуть не сделал с ней в нашей гостиной…

Желудок делает сальто.

– Спасибо.

Папа ищет что-то в моем лице.

– Что-то с тобой не то, Эм-Эм. О чем думаешь?

Я не просто думаю о ней, она занимает абсолютно все мои мысли, каждый уголок сознания. Вот тебе и «пространство». Я пожимаю плечами.

– Как думаешь, почему у вас с мамой ничего не вышло? Ну, то есть я знаю, она ушла… но почему?

Брови у отца взлетают, он замирает, потом прочищает горло.

– Эм… ну… на этот вопрос у меня ответа как раз нет. Только догадки.

– А какие? Кроме того, что она не хотела ребенка.

Испытывал ли он когда-нибудь это чувство внизу живота, когда готов вывернуться наизнанку, лишь бы от него избавиться?

– Я думаю… хм… – папа оглядывается по сторонам, будто кто-то в Сан-Франциско сейчас подскажет ему правильный ответ, – думаю, мы были слишком молоды. – Он встречается со мной взглядом. – И у нее было совсем другое представление о том, куда мы движемся.

– А ты что думал по этому поводу?

Папа будто бы хочет что-то спросить, но продолжает:

– Я думал, мы будем вместе всегда.

Он уже где-то далеко, отправился на восемнадцать лет назад.

– Честно говоря, большую часть времени мы сами не знали, что делаем. Думали, что как-нибудь справимся, несмотря ни на что. – Папа качает головой, коротко смеется. – То сходились, то разбегались. И вот однажды на вечеринке мы немного увлеклись, и она забеременела.

Я ерзаю в кресле.

– Значит, ты жалеешь, что у вас с дедушкой не было пари на мотоцикл?

Опускаю взгляд на улицу, мысленно переношусь к дому Мэй, на ее пожарную лестницу. Жду, когда она снова впустит меня в свою комнату – и в свою жизнь.

Папа снова хохочет, его смех разносится между домами. Он качает головой:

– Да нет. Ну конечно, о некоторых решениях я жалею, но ведь если бы я тогда заключил такое пари, ты бы сейчас здесь не сидел. А тебя я не променяю ни на что в мире. С твоей мамой у нас просто все было… сложно. Понимаешь?

О да. Кому знать, как не мне.

– Слушай, если хочешь с ней встретиться или просто связаться, я могу узнать, где она сейчас. Последний раз, когда я про нее слышал, она была в Нью-Йорке, но я могу поспрашивать.

– Да нет. Не надо. Просто спросил. Как ты сам говоришь, от девушек одни беды.

Значит, он не знает, что бабуля отправила заметку о моем выпускном. И что мама живет в шести часах отсюда. Интересно, насколько плохо будет папе, если она придет на выпускной? А мне?

– От большинства – да, – соглашается он, потягиваясь, и я тут же цепляюсь за его слова. От большинства? А как же «все женщины – зло»?

– Поэтому мы с тобой и живем вдвоем. Настоящая холостяцкая берлога, женской руки не чувствуется вообще. Но и зачем оно нам, верно?

Три дня назад женские руки я чувствовал очень даже отчетливо, и не сказал бы, что мне не понравилось. Грудь все еще покалывает в том месте, где к ней прижималась Мэй. То есть практически везде. Я меняю положение.

– Особенно учитывая, что в гараже у Лекса стоит блестящая новая красотка и только и ждет, когда ты за ней придешь.

Я вскидываю голову:

– Она уже приехала?

– Пару дней назад. Удивлен, что ты до сих пор не заметил на кухне ключ – он прямо дразнит. – Папа потирает руки и улыбается. – Меня так точно. Но сперва надо дождаться выпускного и повесить на нее здоровенный красный бант. А потом – она вся твоя.

Я смотрю вниз, на улицу. Я ждал этого момента последние четыре года, а сейчас не чувствую ничего.

– Сегодняшняя экскурсия по Стэнфорду все еще в силе?

Я перевожу взгляд на отца, прочищаю горло.

– Ага.

Совсем забыл, что мы записались туда еще пару месяцев назад. Впрочем, за последние недели я забыл почти все. Преданность отцу. Свои обещания. И то, что я еще не сказал ему, что на самом деле не собираюсь поступать в Стэнфорд.

– Я тут подумал… Раз у бабушки с Одри уже есть планы на день, может, съездим вместе в новый филиал Базы? Я забронирую пару номеров, ты позовешь ребят, до завтрашней службы успеем вернуться. Что скажешь?

Я удивленно поднимаю глаза. Я уже столько времени притворяюсь – почему бы не продолжить? К тому же это шанс ненадолго выбраться отсюда и, возможно, единственный раз, когда я вообще ступлю на территорию Стэнфорда.

– Звучит здорово.

* * *

Мэй – повсюду. В песне, которая играла в ресторане за ужином. На смятой рекламной листовке китайской закусочной, которая валялась на тротуаре во время экскурсии по кампусу. В пачке кислых «Скитлс» из автомата, которую я не смог не купить. В лаймовом освежителе воздуха в лифте. В девчонке, которая истерически смеялась над чем-то, что сказал ее парень, пока мы должны были слушать презентацию от приемной комиссии. Она в моей голове, на моей коже, в моем сердце… Ее отсутствие режет меня, словно нож. Я падаю на колени на пустом футбольном поле и хватаюсь за живот. Кажется, Мэй влияет даже на мое пищеварение.

Мне нужно с ней поговорить. Я устал говорить сам с собой, бесконечно прокручивать в голове произошедшее. Надо связаться с ней единственным доступным мне сейчас способом. Я не хотел отправлять записку через Гуо, потому что не желаю, чтобы она прочитала ее, но я в отчаянии.

Достаю из кармана маркер и закрашиваю еще одну букву в слове «КОНЕЦ», которое написал у себя на руке печатными буквами. Когда закрашу все, можно будет с уверенностью сказать, что Мэй ушла навсегда. Я вытаскиваю листок с рекламой недвижимости, который мне сунули, пока мы бродили по кампусу, переворачиваю его и кладу себе на ногу, словно на стол.

Мэй,

я сижу на пустом футбольном поле в Стэнфорде. Сейчас 20:21. По ноге ползет жук. Голова перегружена вопросами о будущем. Жаль, что осенью я сюда не приеду. Папа купил мне футболку Стэнфорда, я сейчас в ней. До сих пор не придумал, как сказать ему, что выбрал Университет Сан-Франциско. Жутко болит голова, но это ничто по сравнению с тем, как разрывается мое сердце. Все кажется совершенно неправильным. Что на ужин я ел греческий фастфуд, а хотелось китайской кухни. Что мы не разговаривали уже три дня. Черт, я никак не могу перестать думать о тебе, но и не могу оставить еще одно голосовое – их уже двенадцать. И худшее (лучшее?) – я не могу перестать вспоминать, что почувствовал, когда ты сказала, что любишь меня. Не могу перестать думать о том, что я совершенно не против того, что мне испортят жизнь, если это сделаешь ты. Прошло 76 часов 12 минут и, если верить моим очень даже надежным часам, 34 секунды с того момента, как я тебя видел. ТРИ ДНЯ. Мэй, я так не могу. Я согласен, чтобы ты каждый день по-новому портила мне жизнь, потому что по крайней мере…

– Маркус?

Я вскидываю голову. Ко мне осторожно подходит Тава Риггс, и я поспешно засовываю письмо в задний карман.

– Привет. Джонни пригласил нас всех на тусовку, чтобы познакомиться, но тебя там не было. Он рассказал, что ты здесь, чтобы я отстала и не мешала ему целоваться с Сэв. Не против, если я составлю тебе компанию?

Я смотрю на нее снизу вверх, соображая, что сказать. Тава останавливается.

– Все-таки против. Прости.

– Стой, нет, все хорошо.

– Серьезно?

– Я не против. Я просто… сижу.

– Точно? – Она наклоняет голову.

У нее невероятно сияющие волосы и губы. Все вместе смотрится… ярко.

– Да, конечно.

Она опускается на траву рядом со мной, оставляя между нами приличное расстояние. Надо просто представить, что мы сейчас на химии, сидим за нашим столом. Все просто.

– Эм… Маркус, а можно кое-что спросить?

Я бросаю на Таву взгляд. Она хорошенькая. Я забыл об этом. К тому же на этом футбольном поле она сейчас явно самый адекватный человек. Это даже успокаивает.

– То, что о тебе говорят, – правда?

– Смотря о чем речь.

Она заправляет волосы за ухо и вытягивает ноги – загорелые, гладкие и очень длинные.

– Что тебе не нравятся девушки. И что ты считаешь, что никто в нашей школе тебя не достоин.

Я фыркаю в темноту – смесь раздражения и веселья.

– Мне нравятся девушки.

– Не верю, – ухмыляется она.

Если бы ты была у меня в среду и видела, чем я там занимался с одной из них, – ни капли сомнений бы не осталось.

– Почему?

– Потому что. Ты словно никого не видишь.

Не всех. Есть одна, которую я вижу каждый раз, как закрываю глаза. Я тщательно подбираю слова, глядя на поле.

– Просто у меня пари с отцом. Если я буду избегать девушек – он подарит мне мотоцикл. Вот и все, – пожимаю плечами я.

Брови Тавы ползут вверх.

– Ого. Он что, ненавидит женщин?

– Вроде того. Не хочет, чтобы они сломали мне жизнь.

Слишком поздно.

Смех Тавы переливается мелодией какого-то восточного инструмента.

– А как девушка может сломать тебе жизнь? – спрашивает она, пристально глядя мне в глаза.

Например, появиться в моей жизни – со своей идеальной кожей, идеальными волосами, идеальным телом, узкими джинсами – и заставить мои гормоны взбеситься. Говорить так, что каждое слетающее с ее губ слово становится самым интересным, что я слышал в своей жизни. Улыбаться мне без причины и смешить до боли в животе. Свести меня с ума и сделать так, что я решу, будто влюблен. Одним взглядом поменять мои приоритеты. Заполнить все мои мысли, мешая уснуть, отвлекая от учебы, футбола, планов на будущее. Насытить кровь в моих венах углекислым газом. Стать для меня всем. Для начала.

– Все хорошо?

– Ага. – Голос звучит ниже обычного, будто он нырнул вместе со мной в глубину моих мыслей. Я прочищаю горло. – Отлично.

Только это ложь. Я скучаю по тому, как Мэй разглядывала мои ноги. По тому, как она визжала, когда мы катались по поросшему травой холму во время нашей прогулки по Сан-Франциско, как трава путалась в ее влажных волосах. По тому, как она наблюдала за выражением моего лица, когда я прикасался к ней. Как прикусывала губу, сдерживая улыбку. По ее хитрой ухмылке в моменты, когда мы общались глазами. Ее глаза. Очень по ним скучаю. Скучаю по тому, как идеально совпадали наши тела, когда мы обнимались. По тому, как она клала голову мне на грудь и обвивала талию, будто никогда не отпустит. По тому, как она сказала, что любит меня, – будто вытащила это из потаенного места внутри, где были только мы. И я поверил ей.

– Так вот оно что. Кто-то уже успел сломать тебе жизнь?

На мгновение у меня возникает искушение вывалить свои эмоции на Таву – как если бы я случайно облил ее лимонадом. Но эти чувства так близко к поверхности, что, кажется, она уже их видит. Я словно аквариум, только вместо рыб во мне плавают эмоции.

Я смеюсь. Не так, как с Мэй. А так, как смеются, чтобы не расплакаться. Нужно сдержаться, промолчать, потому что, если я заговорю о Мэй, – не остановлюсь. А потом мой разум догонит сердце и я пойму, что на самом деле разговариваю не с ней.

– Что смешного?

Я качаю головой, уткнувшись взглядом в колени.

– Я просто подумал, что сейчас похож на эмоциональный аквариум. Ты смотришь сквозь меня.

Тава и правда смотрит сквозь. А Мэй – видит все, что скрывается внутри.

Девушка запрокидывает голову и мелодично смеется. Когда Мэй смеется вот так, она прикрывает рот, будто пытаясь сдержать свою безуминку. А Тава, наоборот, позволяет ей бесноваться.

– Мне теперь интересно, как выглядит эмоциональный аквариум.

– Не знаю… ты мне скажи.

Она опять хохочет и качает головой, глядя то на меня, то на траву.

– Ладно, тогда… – она откидывает волосы с лица и смотрит в небо, – весьма привлекательно. – Тава набирает горсть травы. – Я уже давненько наблюдаю за твоими эмоциональными рыбками.

Стрекочут сверчки. Над головой пролетает самолет. Что мне ответить? ЧТО МНЕ ОТВЕТИТЬ? ЭТО ПРОЗВУЧАЛО КАК ПРИЗНАНИЕ.

– Хотя это, скорее, акулы, причем довольно притягательные.

Она бросает траву, наблюдая, как та падает.

Ох.

– Акулы?

– Да. Такие… пугающие. Страшные, – пожимает плечами она и встречается со мной взглядом.

– Я не страшный. – Я заглядываю ей в глаза, проверяя, не научились ли они говорить без слов. Нет. Я скучаю по Мэй.

– Еще какой. Девчонки никогда не могут угадать, о чем ты думаешь.

Есть одна, которая угадывает безошибочно. Хотел бы я, чтобы она знала, о чем я думаю сейчас. Тогда она бы мне перезвонила. Она бы…

– Хотела бы я знать, о чем ты думаешь сейчас, – тихо говорит Тава, не поднимая на меня глаз. Оно и к лучшему.

Эта девушка – новая территория. Искренняя, готовая признаться в своих самых глубинных чувствах и вырвать у меня мои.

– Извини, – качает она головой и делает глубокий вдох.

– За что? – торопливо спрашиваю я, пытаясь сбежать от мыслей о Мэй.

Тава сглатывает.

– Думаю, мне просто нужно было сказать, что я чувствую. Чтобы перестать о тебе думать.

Что? Погодите-ка. Думать обо мне?

– Думать обо мне?

Она улыбается и кивает:

– Да. О тебе.

– Что именно ты пытаешься…

– Маркус, прошу тебя, – закатывает глаза она. – Я не умею намекать. У меня же на все лицо неоновая вывеска «Ты мне нравишься», вряд ли ты ее не замечал. Причем очень нравишься. Даже слишком. И слишком давно.

Ого. Так. Аквариум закрыт. Приходите… никогда.

– Дай влюбленности шесть лет, и она станет чем-то большим. А ведь я вижу только внешнюю оболочку. Нет, внешность твоя мне, конечно, нравится, – она бросает на меня взгляд, внезапно застеснявшись, – но хотелось бы узнать тебя получше. – Она делает паузу, вдыхает и медленно выдыхает. – Ух ты. Боже, это оказалось еще труднее, чем я думала. Хотя, если честно, я знала, что будет трудно.

Я улыбаюсь ей:

– Что ты имеешь в виду?

Тава запрокидывает голову и улыбается небу.

– Просто… Ладно, будь что будет. – Выпрямившись, она поворачивается ко мне лицом, скрещивает ноги и обхватывает колени. – Меня позвали на выпускной бал. Скайлар Санчес написал мне сегодня. Он классный. Я была в восторге и уже собиралась ответить «да», но… на самом деле я хочу пойти на бал с тобой.

Тава сглатывает и кивает. Ее слова плывут ко мне, словно пыль, не успевшая осесть на землю.

– Джонни сказал, что ты не идешь, но это ведь наш выпускной год, и я просто… – Она смотрит на траву, потом выпаливает, зажмурившись: – Хочешь пойти со мной? Возможно? Хотя бы чуть-чуть хочешь?

Тава морщит нос и улыбается, затем мельком смотрит на меня и снова начинает выдергивать травинки.

– Божечки, это ужасно сложно. Кругом акулы.

Я открываю рот, потом закрываю. Смотрю на темное поле. На выпускной бал я идти не планировал. С другой стороны, я и влюбляться не собирался, а тем более потом страдать, потому что объект влюбленности перестал со мной разговаривать.

Тава играет прядью своих волос. Эта девушка говорит мне все, что у нее на уме. С ней просто – ничего не нужно угадывать. На балу будут мои ребята. А у меня все равно нет других планов, кроме как сидеть дома и думать о том, что Мэй не со мной.

– Ага, – киваю я. – Давай. Пошли вместе на бал.