Маркус,

тебе нравится, как я сложила эту записку? Я специально смотрела туториалы. Матушка Гуо не должна суметь ее открыть, а значит, это мой шанс написать что-нибудь фривольное, например… можно продолжить игру в три случайных предмета, начатую вчера вечером. Точнее, в два часа ночи (я, кстати, удивительно бодра). Первые три предмета: улыбка Маркуса Миллера, смех Маркуса Миллера, губы Маркуса Миллера, касающиеся моих. Твоя очередь.

Я швыряю свой учебник по углубленному курсу химии рядом с раскладным креслом и сутулюсь, пряча в капюшоне лицо от прохладного апрельского ветра, лениво бродящего по улице. Каждое уравнение, которое я пытаюсь решить, приводит меня к одному и тому же ответу: Мэй Ли Чжан, элемент Мэйличжаний. И все – в голове больше почти ничего нет. Только она. И последние три слова, которые она сказала мне: «Я тебя люблю». А потом еще два слова, которые она отправила в три утра, проболтав со мной по видео два часа: «Увидимся завтра».

То есть уже сегодня. Почти семь вечера, а мы все еще не увиделись. Но как же я этого хочу… В 16:45 она написала, что проберется ко мне, как только сможет. Я дал ей зеленый свет и стал ждать. И вот я сижу у своей пожарной лестницы, пытаюсь заняться химией, но все мысли только о вчерашнем вечере – ее лицо на экране, вопросы, которые мы задавали друг другу, но не стали бы задавать никому другому, то, как мы прощались, – как всегда, поздно ночью, неохотно, растянув это на двадцать минут. То, что она написала, отправляясь спать, запечатлелось на сетчатке. А то, что я почувствовал, прочитав, все еще обжигает грудь.

Я стучу ногой по железной лестнице, лязг разносится по всему дому. Нам нужно разобраться во всем этом. Как, где, когда… Я хочу, чтобы встречи с Мэй стали повседневностью. Нужно придумать больше тайных мест, где мы сможем видеться, больше отговорок, чтобы вырваться друг к другу. А еще нужно найти способ держать руки при себе, чтобы все же заполучить свой мотоцикл. Сейчас, правда, он растерял большую часть своего очарования. Если выбирать между ним и…

Эта мысль резко обрывается, потому что Мэй наконец-то появляется в поле зрения, сворачивая за угол своего дома. Я вскакиваю со стула, и, вцепившись в перила, наблюдаю, как она переходит улицу. Руки в карманах огромного пальто, волосы спрятаны под шапкой – явно старалась замаскироваться. Пока она трусцой бежит к моему дому, я бегло оглядываю улицу – нет ли кого постороннего – и снова смотрю на Мэй.

Она глядит под ноги, пока не подходит к аптеке, где ее владелец мистер Хуан метет тротуар. Он останавливается и улыбается ей, кланяясь, потом поправляет очки и говорит девушке пару слов.

Нет-нет-нет, иди дальше! Переодевание явно не помогло – он ее узнал. А значит, и люди Лицегрыза тоже узнают. Особенно если она продолжит улыбаться мистеру Хуану, озаряя переулок словно вспышка от взрыва.

Вцепившись в перила, я наблюдаю, как она переходит улицу, направляясь к моему дому, затем стремглав бегу в гостиную и вылетаю к входной двери – все это за один удар сердца. Я ждал ее почти двадцать четыре мучительных часа. Не мог сосредоточиться на учебе, потому что в голове роились мысли. Каждый раз, моргая, я видел ее улыбку, ощущал прикосновение губ.

Я достаю из шкафа жвачку, поправляю куртку, провожу пальцами по волосам. Смотрю на дверь. Интересно, она получила записку, которую я оставил утром у Гуо? Эта, наверное, одна из лучших. У меня аж мурашки по спине бегали, пока я ее писал. Казалось, будто мысль о Мэй расколола меня на части и скрывавшиеся внутри чувства выплеснулись на бумагу. Сильные чувства. Я рассказал в записке почти все – опустил только три слова, которые все вертятся у меня в голове. Приберег их для личной встречи, в идеальное время и в идеальном месте. Сейчас – точно не оно. У меня есть всего два часа до того, как папа вернется домой со своего собрания. Надеюсь, он не ощутит в воздухе ни этих мыслей, ни отголосков женского присутствия. Вот если бы папа познакомился с Мэй, то изменил бы свое мнение о женщинах. Пять недель назад я, например, был ярым сторонником мотоциклов и таким же ярым противником девчонок и любви. А потом появилась Мэй. Я все еще за мотоциклы, но еще больше – за девчонок и за любовь. И мне это нравится.

Обожаю это чувство.

И люблю Мэй.

Люблю? Да, именно.

Я улыбаюсь, глядя на дверь. Да. Однозначно. Определенно.

Раздается сигнал домофона, я впускаю ее. Считаю до семнадцати и открываю дверь до того, как Мэй успевает постучать.

– Привет. – Я втаскиваю ее внутрь, запираю дверь и прижимаю к себе. – Прошло двадцать два часа с тех пор, как я тебя видел. Слишком долго.

Я прислоняюсь своим лбом к ее. Она обвивает руками мою шею и смеется мне в ухо.

– То, что ты написал мне… это правда? – шепчет она.

Чувствуя, как у меня на шее бьется жилка, я снимаю с нее шапку, приглаживаю разлетающиеся от статического электричества волосы. Вот он, момент. Не так я это себе представлял, не здесь, но слова уже рвутся наружу и…

– Не хочу делать поспешные выводы, но звучало так, будто ты на меня запал, – сообщает она и встает на носочки, ластясь ко мне.

У меня отключаются тормоза. Я разворачиваю ее и прижимаю к стене, и наконец – НАКОНЕЦ – мои губы, мечтавшие об этом весь день, находят губы Мэй. Ммм… клубничная жвачка. Черт, она на вкус, как клубничная жвачка. Губы у нее теплые, они говорят вещи, которые сама Мэй никогда не произнесет вслух, но в этом нет необходимости. Я и так понимаю каждое слово. Ммм… ага… Понял тебя, детка. Я тоже хочу тебя, очень. Я тебя услышал…

– Ты – лучшая пытка на свете, – стону я ей в губы, пытаясь перевести дух.

Если бы она знала, что творит со мной, то наверняка испугалась бы – мои мысли сейчас целомудренностью не блещут. Я ей еще даже не сказал, что люблю ее. Но это так, и поэтому пытаться не прикасаться к ней – все равно что сопротивляться земному притяжению.

Мэй расстегивает пальто, не прерывая поцелуя. Я распахиваю глаза, встречаюсь с ней взглядом, дергаю за молнию и стягиваю его с плеч Мэй. Оно падает на пол. Только пальто. Мы все еще не перешли границу.

Она зарывается пальцами в мои волосы, гормоны бьют через край, у меня внутри начинает бушевать торнадо, обнажая все мои чувства к Мэй, разбрасывая их по телу. Пальцы сжимаются на бедрах девушки, притягивая ее ближе, пока она не выдыхает мое имя. Теперь меня остановит только сверхчеловек или стихийное бедствие. Я поднимаю ее, чтобы она обвила меня ногами, сжала ребра, выдавила из меня всю жизнь, убила самым блаженным способом.

Кровь и адреналин мчатся по венам наперегонки, за ними тянется огненный след. Тормозов нет. Мои руки поднимают ее футболку. Глаза невольно скользят вниз, и с ними уходит весь самоконтроль. Мэй. В черном кружевном бюстгальтере. И все то, что скрывается под ним.

Мотоцикл, Мэй, мотоцикл, Мэй, мотоцикл.

Мэй.

Сейчас.

Шелковистая кожа за ее ухом тает под моими губами. Я срываю с себя куртку, за ней с помощью Мэй следует футболка. Руки Мэй скользят по моей обнаженной груди, и я закрываю глаза, мечтая, чтобы между ее пальцами и остальной моей кожей не было этой чертовой повязки.

Она гладит мою спину, притягивает ближе, впиваясь ногтями. Мне кажется, что я на бешеной скорости несусь на гоночной машине. Я так сильно ее хочу, что меня трясет.

Когда ее пальцы тянутся к пуговице моих джинсов, я, чуть не задохнувшись, отстраняюсь.

– Скажи хоть какую-нибудь глупость. Пословицу, дурацкий анекдот – что угодно.

Вместо этого Мэй касается губами моей шеи, притягивает меня ближе. Если она прямо сейчас не скажет что-нибудь глупое, глупость совершу я. Но папа должен был рассказать мне, как это потрясающе. Почему он меня от этого оберегал? Зачем я вообще решил ждать? Если бы мир сейчас взорвался, я бы и не заметил – все тело и так охвачено раскаленным добела огнем.

Я сам куплю себе мотоцикл.

Опускаю девушку на диван, сжимаю ее бедра. В голове у меня воет сирена. Звук резонирует с треском шестеренок в мозгу, и я заставляю себя быстро, со скоростью света, разложить происходящее по полочкам:

Мэй – пылает. Я – в огне. Между нами – ничего, кроме переплетенных рук и ног и тяжелого дыхания. Мы, кажется, потребляем сейчас столько кислорода, что хватило бы на целое отделение интенсивной терапии. Пылающие стрелки указывают на раскаленные части тела, а в углу мигает красное: «Вероятность все испортить – 99,99999%».

В голове вспышкой проносится образ Мэй в ту ночь, когда Ник пытался сожрать нижнюю половину ее лица. Потом – синяк на ее щеке, подарок от него.

Нет.

Я не хочу ему уподобляться. Я не хочу брать то, что мне не принадлежит. Не хочу, чтобы все закончилось так же, как у всех. Парни из команды постоянно хвастаются, кого затащили в постель. Смеются, повествуя, что сказали, чтобы добиться своего. Но и у Джеффа, и у Тая после этого с их девчонками не заладилось. Как и у всех членов моей команды. И у папы с мамой. У всех – одни и те же концовки.

Но почему так происходит? Мои руки сами знают, что делать. А Мэй – говорит мне, не произнеся ни слова, как сильно она этого хочет. И я хочу. И это – лучше любого мотоцикла. И…

Я теряю самообладание и забираюсь на нее сверху. Кружево и все, что под ним, прижимаются к моей груди. Сердце к сердцу. Только мое выбивает сигнал тревоги.

Я прижимаюсь своим лбом к ее, крепко зажмуриваюсь и пытаюсь представить себе что-то максимально отталкивающее. Свалка… дымящаяся, вонючая. Крысы повсюду. Бешеные, кишащие блохами крысы. Табель успеваемости, испещренный двойками и тройками… Куча крошечных Маркусов. Наше расставание.

Я отстраняюсь, опуская голову девушке на ключицу.

– Дай мне минутку… – Я поглаживаю ее руки, уговаривая себя остыть.

Остыть. Холод. Точно! Нужно думать о нем. Повсюду ледники. Ледяная вода плещется у ног. Я в одних трусах, весь дрожу. Стоп, не надо о трусах. Я полностью одет, на мне куча слоев одежды. Я дрожу, укутанный, как полярник. И я в Антарктике.

– Прости, – выдыхаю я. Подняв голову, заглядываю Мэй в глаза и отодвигаю ее колено от своих ребер. – Я чуть все не испортил.

– Ты ничего не испортил бы, – шепчет она, ее слова щекочут шею. – С тобой все идеально.

Она тянет меня за волосы, и каким-то неведомым образом придвигается еще ближе. Я стискиваю зубы, пытаясь заглушить чувства, и сжимаю ее талию.

– Мэй… – Голос почти пропал, а благородная решимость разлетелась на тысячи крошечных осколков. – Я ведь говорю «нет» не просто так, ради забавы. Если мы сделаем это сейчас – а я, поверь мне, очень этого хочу, – то просто… я не хочу, чтобы у нас все кончилось, как у моих родителей. Я не хочу торопиться – ни в чем, что касается тебя. Хочу, но… не хочу.

Она переводит дыхание и садится, поджимая губы, потом начинает говорить, обращаясь к своим рукам:

– А может, все просто не так, как ты себе представлял. Не идеально.

Она поднимает голову и смотрит мне в глаза. Я чертыхаюсь.

– Дело не в идеальности, о чем ты вообще? Просто… почему здесь? На диване, когда в любую секунду может войти мой отец?

Мэй сглатывает и смотрит на меня, затем слезает с дивана, поворачиваясь ко мне спиной.

– Давай все обсудим.

Она качает головой:

– Мне не стоило сегодня приходить.

– Мэй… – Я проглатываю опаляющий горло жар. – Я не хочу торопиться, не хочу все испортить. Я устал врать отцу, мне хочется честно заслужить мотоцикл.

– Ну да, куда мне, с мотоциклом соперничать я не могу. И стать для тебя идеальной – тоже. – Мэй отводит взгляд, качая головой. – Не стоило и надеяться, что у нас что-то получится.

Ее слова накрывают меня волной, кружат ураганом. Мозг бьет по тормозам, буксует, пытаясь понять, что она на самом деле имеет в виду.

– Стой. Ты меня бросаешь? – Слова такие тяжелые, что падают между нами, как валуны, через которые надо перелезать. – Ты только этого от меня хотела? И раз не получила – все? – Я чертыхаюсь и качаю головой. – Я родился только потому, что мама просто взяла от отца, что хотела, и ушла. Да, он тоже виноват, но я не хочу повторять их ошибки.

Разочарование, злость и замешательство сплетаются в груди в тугой клубок, давящий на ноющие ребра. Я поднимаюсь на ноги.

– Ты серьезно думаешь, что я такая же, как она? – Мэй отворачивается, мотает головой и смахивает слезу. Я не нахожу ответа, и она усмехается. – Так и есть. Ты думаешь, что я – это она, хотя ты ее никогда не знал. И похоже, не знаешь и меня.

– Правильно, не знаю. Потому что ты не даешь мне себя узнать! Откуда мне знать, что ты не смеешься надо мной с подружками? Или не встречаешься с Лицегрызом, пока меня нет рядом?

Мэй открывает рот, и я мгновенно раскаиваюсь в сказанном. И все же я жду, какое объяснение она мне даст. Хочется наконец услышать хоть что-то. Но она поджимает губы, качает головой, и все несказанные слова снова прячутся за закрытыми дверями.

– Мне нужно идти.

Я снова чертыхаюсь, хватаюсь за голову и отворачиваюсь от нее. Нужно остановить ее, но меня сейчас вырвет. От сожаления. От страха. От паники. Папа прав. От женщин одни беды. Я и забыл, что Мэй тоже одна из них. Теперь она мне это напомнила, словно пройдясь по мне катком.

Я разворачиваюсь и наблюдаю, как она идет через всю комнату за своей футболкой. Потом за пальто.

– Почему ты не можешь просто сказать, что происходит?

Она качает головой, прижимая пальто и футболку к груди, словно щит, пересекает комнату и наклоняется, чтобы дрожащей рукой поднять шапку.

– Ты не можешь просто взять и уйти. Мы…

Кто-то набирает код с другой стороны двери. Я резко поворачиваю голову в ту сторону. Мэй замирает посреди гостиной. Без футболки.

Я бросаюсь к ней, но уже слишком поздно – дверь распахивается, и в темную квартиру вливается свет. В гостиную в своем вечном облаке шарфов вплывает бабуля. Я резко оборачиваюсь, но ее рука уже на выключателе. Щелк – и миллион ватт освещения обрушиваются на нас. Я застыл, как истукан, сдерживая истерику, Мэй – почти топлес – прячется за моей спиной.

Увидев меня, бабуля подпрыгивает и роняет сумку.

– Боже! – восклицает она, прижав одну руку к груди, а второй упершись в стену. – Маркус!

Лицо у нее вытягивается, брови ползут вверх. У меня учащается пульс и поднимается температура.

Мэй размытым пятном проносится мимо меня к двери и исчезает в коридоре. Я перевожу взгляд на бабулю. Она провожает девушку взглядом, потом переводит глаза на меня. Я натягиваю на лицо жалкое, дрожащее подобие улыбки.

– Привет… – Я дышу так тяжело, будто только что залез по стене в окно.

Бабуля захлопывает за собой дверь.

– Боже милостивый. – Ее взгляд скользит по мне сверху вниз. – Ну и ну.

Она откашливается, несколько раз моргает, затем наклоняется и поднимает свою сумку. Я слежу за каждым ее движением. Она ставит сумку на стол, пару раз похлопывает по ней ладонью и тяжело вздыхает, вновь переводя взгляд на меня.

– Почему бы тебе не надеть футболку? – машет она рукой в сторону моей голой груди. – А потом иди к бабуле.

Она раскрывает объятия и жестом приглашает подойти ближе.

– Кажется, новостей у тебя накопилось немало. Иди ко мне, малыш.

Я сглатываю обжигающую металлическую панику, хватаю с пола футболку и натягиваю ее. Потом на негнущихся ногах подхожу к бабуле и обнимаю ее – неловко, скованно, руки словно одеревенели. Все мое тело свело судорогой, будто меня кинули из печки в морозилку.

Бабуля сжимает меня в объятиях, а я пытаюсь забыть, что она только что видела Мэй почти без одежды. И знает, что виной тому – я. Она расскажет папе. О мотоцикле можно забыть. А Мэй… Если до прихода бабули еще были шансы ее вернуть, то сейчас они растворились.

– Прости, что прервала веселье, – говорит бабуля, гладя меня по спине. Потом отстраняется, берет меня за плечи, на лице у нее напряженная улыбка. – Хотела сделать вам с папой сюрприз… но похоже, сюрприз достался мне.

Качая головой, я прячу лицо в ладонях, а убрав их, стараюсь смотреть куда угодно, но только не ей в глаза.

– Не знала, что ты устраиваешь вечеринку без футболок… – кивает она на дверь. – Но, похоже, я все испортила.

Я закрываю глаза, тихо ругаюсь и киваю.

– Бабуль… я…

Я что? Просто хотел взглянуть, какое у Мэй нижнее белье? Собирался проверить, нет ли у нее рака молочной железы? Я мотаю головой, лицо горит, ноги словно ватные. Тестостерон опускается в пальцы ног тяжелым ледяным комом, и я падаю на диван.

Когда бабулина ладонь ложится мне на щеку, я открываю глаза.

– Маркус, милый мой. Мне не впервой заставать восемнадцатилетнего Миллера в компрометирующей ситуации. Просто не ожидала найти сегодня своего внучка за попыткой подарить мне правнука.

Бабуля достает из сумки «Доктор Пеппер», садится рядом со мной и делает большой глоток. Я открываю рот, но она продолжает:

– Радуйся лучше, что пришла я, а не твой папа. А то просидел бы в чулане до самой смерти. – Она поворачивается ко мне и моргает. – А Рэймонд знает об этой молодой леди? Он о ней ни словом не обмолвился, а я уверена, что он не стал бы молчать…

– Нет, не знает. И мы… с ней… мы еще ничего… – Слова вырываются из пересохшего горла с трудом. – Мы еще ничего такого не делали. Просто… немного увлеклись.

– Значит, я и правда помешала.

Я подаюсь вперед, опираясь на колени, сцепляю руки и опускаю голову.

– Я потерял контроль, совершенно.

– Мм. Что ж… с каждым бывает.

– Я ведь обещал, что не допущу этого, – бормочу я в пол.

Бабуля поглаживает меня по спине, ногти задевают ткань футболки.

– Полагаю, тогда тебе нужен веский повод держать себя в руках. Особенно если ты и вправду любишь эту красавицу. – В ее голосе звучит улыбка. – Ты ведь любишь ее?

Я закрываю глаза, зарываюсь пальцами ног в ковер и киваю:

– Да. Я знаю, что это глупо – нам ведь всего по восемнадцать. Поверь, я уже сто раз пытался себе это объяснить. Но я просто… с первой же встречи влюбился по уши. И никак не могу избавиться от этого чувства. Пытался держать все под контролем, но ты сама видела, что из этого вышло.

Я провожу руками по лицу.

– Ты всегда все чувствовал слишком сильно. Девочкам это нравится в мальчиках. Наверное, поэтому Рэймонд и затеял это глупое пари. Не то чтобы я не согласна с ним в том, что тебе пока не стоит выпрыгивать из штанов. – Она делает глоток. – В твоем возрасте у мальчиков гормоны бьют ключом, и они не понимают, что секс – это не любовь. А любовь – это не секс. И мозги себе можно легко запутать, если слишком рано начать играть в твистер под одеялом.

Я бросаю на нее взгляд, лицо горит.

– Ты где такие выражения берешь?

Она хихикает и хлопает меня по руке.

– Вся это история с мотоциклом – просто способ уберечь тебя от ошибок твоего отца. Но… – вздыхает она. – Рэймонду пора перестать держать тебя в плену собственного прошлого. Он слишком долго носил на себе этот груз. Мог ведь уже давным-давно жениться и жить счастливо, а не изводить себя и ненавидеть весь женский род. – Она теребит язычок на банке лимонада. – Но я-то всего лишь его мать, что я понимаю?

Бабуля закатывает глаза, ее серьги задевают мое плечо.

– Он сделал очень большое дело, вырастив из тебя такого замечательного парня. Впрочем, это не далось легко ни ему, ни тебе. – Она гладит меня по спине и продолжает: – Я рада, что ты решил дать девочкам шанс. Просто постарайся не так гнать коней. Найди ту самую причину держать себя в руках и обдумай, что будет лучше для вас обоих в долгосрочной перспективе. Это спасет тебя от душевной боли и сожалений в будущем.

Мы сидим плечом к плечу в тишине, как делали каждое лето. Во время гроз мы устраивались на качелях у бабули на крыльце, разговаривая о вещах, которые с кем угодно другим обсуждать было бы неловко, но только не с ней. Я постепенно расслабляюсь и хочу забраться к ней на колени, как в детстве, чтобы она сказала, что с Мэй все будет хорошо.

– Твоя мама выбрала не быть мамой. И хоть у нее теперь другая жизнь, я своим материнским сердцем чувствую: она жалеет об этом каждый день. Даже у моделей есть о чем жалеть. Особенно когда они видят новость о выпуске своих детей.

Я поворачиваю к ней голову:

– Откуда она могла узнать?

Бабуля ставит пустую банку на кофейный столик и выпрямляется, потом поворачивается ко мне и кладет руки на колени.

– Твоя мама сейчас в Лос-Анджелесе. Я встретила Айрис – ее мать, твою вторую бабушку, – пару недель назад в супермаркете. Взяла у нее адрес Оливии. И отправила ей новостную заметку. – Она пожимает плечами. – Подумала, что она захочет увидеть, каким стал ее ребенок, в какого превратился мужчину. И на кого он очень уж похож.

Я смотрю на бабулю и думаю о двух фотографиях своей мамы, которые я видел. Представляю ее лицо в тот момент, когда она увидела на снимке меня – незнакомца, которого предпочла не знать. Частичку ее самой, с которой она даже не хочет встретиться.

– Зачем ты это сделала? Она мне не нужна.

– Я знаю, милый. И все же твоя мама имеет право узнать, какого потрясающего человека она привела в этот мир. Я ужасно тобой горжусь, вот и все. Захотелось немного похвастаться. Показать ей, что она потеряла.

Волна переживаний – обида на маму, страх разочаровать бабулю, ложь папе и ссора с Мэй – обрушивается на меня и сбивает с ног. Я должен позвонить Мэй и все объяснить, поговорить с ней. Но взгляд, который она бросила мне перед тем, как пришла бабушка, сказал то, чего я не готов слышать. Не может быть, чтобы все закончилось. Она же не всерьез, так же как и я не всерьез наговорил все это. А если я ошибаюсь?

Я кряхчу, будто меня ударили под дых, подаюсь вперед, упираюсь локтями в колени и смотрю на ковер. Закрываю глаза, но уже поздно – слезы обжигают щеки, и я спешно их вытираю.

– Только, пожалуйста, не говори папе, – бормочу я себе в ладони. – Я сам все ему скажу, честно. Просто… пожалуйста.

Бабуля вздыхает:

– Я ничего ему не скажу, малыш. Это твое дело. А пока расскажи мне, что там за беда такая, что заставила тебя плакать.