Мэй: Как поется в песне Аланис Мориссетт[27] «Unsent»: «Дорогой Маркус, ты перевернул мой мир».

Маркус: Это, конечно, приятно слышать, но ты меня вообще в другую реальность отправила.

Когда срабатывает будильник, я выключаю его и переворачиваюсь на другой бок. Ребра отзываются болью, поэтому я аккуратно снимаю растаявший ледяной компресс с торса и медленно опускаюсь на подушку. В школу сегодня – ни ногой. И дело даже не в ребрах, мне просто не хочется, чтобы кто-то заметил мой фингал. Сегодня я собираюсь увидеться только с одним человеком. И вообще, хочу видеть ее каждый день, всю жизнь.

Я закрываю глаза, вспоминая, как волосы на затылке встали дыбом, когда ко мне прикоснулась Мэй. Как бешено неслась по венам кровь – настолько, что они будто растянулись под ее напором, а сейчас обмякли. У меня так много вопросов. И так много чувств. Я задам ей их все и покажу, что чувствую. Игра «Покажи и назови» с Маркусом и Мэй. И в ней явно будет место для поцелуя. Множества поцелуев. Я бы весь день этому посвятил. Только желательно при этом держать руки при себе, а это теперь стало намного сложнее.

Я хватаю телефон с прикроватной тумбочки, морщась от болезненного напоминания о том, какую мне вчера задали трепку. Я уже ждал, что достанут кастеты. Или нунчаки. Или даже сабли. Сам уродец Чао до меня, конечно, не снизошел, но послание было явно от него.

Мысли путаются в попытках понять, что у него за дела с Мэй. Почему она его так волнует? Мэй от него просто в ужасе, так что, может, и мне стоит начинать волноваться?

Беру телефон и вижу сообщение от Мэй, отправленное в 2:48 ночи.

Мэй: Как ты себя чувствуешь?

Ты не станешь целовать девушку так, как я целовал Мэй, и драться с отморозками ради нее, если она тебе никто. Все во мне взорвалось, я не думал – просто действовал. Я улыбаюсь и набираю ее номер. Вероятность того, что Мэй и Маркус вместе, составляет 99,98%. С оставшимися 0,02% я сегодня разберусь.

Мэй отвечает после первого же гудка.

– Привет.

Боже, какой у нее голос.

– Привет, слушай… – Я закидываю руку за голову, но резко останавливаюсь, когда ребра протестуют. – То, что вчера произошло на кухне… – Я делаю паузу, позволяя нам обоим освежить в памяти картинки прошлой ночи. – Это было чертовски горячо, Мэй.

У меня немеют ноги. Я шевелю пальцами, проверяя, не парализовало ли меня от таких мыслей.

– Согласна.

Она точно улыбается сейчас. И наверное, трогает нижнюю губу, как делает всегда, когда пытается сдержать эмоции.

– Не могу перестать об этом думать.

– Я тоже.

Улыбка. Прикосновение к губам.

– Именно поэтому хотел бы заранее поблагодарить тебя за то, что прогуляешь школу и проведешь со мной эту волшебную пятницу.

Улыбается. Прикусывает губу. Закрывает глаза.

– Я не могу. – С минуту она молчит. – Но я могу встретиться после…

Я прерываю ее драматичным вздохом.

– У меня тут просто Будда взбесился. Вещами швыряется и орет. Вроде даже матом ругался. И угрожал выброситься с подоконника, если ты не придешь. Когда я сказал ему, что прошлой ночью ты пыталась со мной порвать, он вообще в ярость пришел. А я сейчас не в том состоянии, чтобы с ним справиться.

– Тяжко тебе приходится.

– Особенно после вчерашнего.

Тишина в трубке искрится ее улыбкой.

– Как твои ребра?

– Не в ребрах проблема.

– А в чем?

– В губах. Им срочно необходима, хм… – Я щурюсь в потолок. – Доза блеска для губ, что-то в этом роде. От донора, желательно добровольного.

Телефон весь сияет, озаренный лучами ее улыбки.

– Звучит смертельно.

– Меня ждет медленная, мучительная смерть.

– Тогда надо бы прийти и попрощаться.

– Очень надо. – От одной мысли о том, чтобы снова поцеловать ее, пресс напрягается до боли. Приятное ощущение.

– Может, и приду.

– Тогда, может быть, увидимся через час? Я постараюсь дожить до этого момента, – шепчу я.

Наши улыбки встречаются где-то между телефонами. Я отключаюсь, затем стискиваю зубы и соскальзываю с кровати, осыпая проклятиями ковер под ногами. Держась за ребра, бреду на кухню. Ненавижу этих уродов. Меня дико злит, что я не могу ничего сказать папе. Злит то, что, если я хочу быть с Мэй, нам придется шифроваться.

Папа сидит за столом и читает что-то в телефоне.

– Привет.

Я подхожу к шкафу, стараясь двигаться по возможности непринужденно. Он убирает телефон в карман.

– Эм-Эм, ну как дела?

– Да ничего нового.

На данный момент.

– Ого. – Папа встает и подходит ближе. – А откуда фингал?

Он запрокидывает мою голову и осматривает глаз.

– Неудачный финт. Вчера с Джонни тренировались. – Вранье горчит на языке. – Лучше бы сходил на молодежное служение.

Ложь разгорается в груди, обжигает горло и лезет в глаза.

Папа кивает.

– Ага. Иисус спасает, – улыбается он и замахивается, словно сейчас ударит меня в подбородок, а потом гладит по голове.

Отец достает телефон и заканчивает набирать сообщение, а я тем временем насыпаю в миску горку фруктовых колечек и усаживаюсь на барный стул, как будто это обычное утро школьного дня и сейчас я пойду получать знания. Я ведь и правда узнаю много нового – о Мэй. Раскрою ее секреты. Исследую губы. Но, кроме них, – ничего. Надо думать о мотоцикле.

– Маркус?

Я отрываю взгляд от миски.

– А?

Он поднимает брови.

– Ты меня, вообще, слушал?

– Ой… Прослушал, прости.

– Я извинялся за то, что так поздно вчера пришел. На участке сейчас жарко. Меня расстраивает, что я почти не бываю дома.

– Есть какие-нибудь зацепки? – интересуюсь я с полным ртом.

– Если это тот, о ком я думаю, то он настоящий отморозок. Хочу поскорее его упечь. – Папа косится на телефон. – А хуже всего, что там, похоже, много народу замешано. Нелегальные иммигранты. Люди приезжают сюда ради лучшей жизни, а в итоге им приходится заниматься вещами, о которых они и помыслить не могли, лишь бы остаться.

Он берет тарелку, ставит ее в посудомоечную машину и смотрит на меня:

– Напиши, когда сделаешь домашку. Мы с Лексом заберем тебя, поужинаем где-нибудь. Возьмешь его байк, покатаешься? – потирает руки он. – Тебе нужно попрактиковаться. Скоро выпускной.

– Ага. – Ответ с трудом протискивается через сжатое горло. – Практика не помешает, это точно.

Когда отец уходит, я осторожно залезаю в душ, чищу зубы и пишу Мэй. Десять минут спустя я стою, облокотившись об открытую дверь Базы, и почти не узнаю ее, бегущую по лестнице в бейсболке и огромных солнцезащитных очках. Но то, как двигаются ее бедра при ходьбе… Это я ни с чем не спутаю. На Мэй узкие джинсы с низкой посадкой, куртка, а под ней – облегающая кофточка с V-образным вырезом. Я сдерживаю свое бешено колотящееся сердце, хватаю девушку за руку и затаскиваю внутрь, тут же запирая дверь.

– Привет.

Я обнимаю Мэй за талию, и жар от моего тела легко проникает во все еще окутывающую ее утреннюю прохладу. Она улыбается, смотря на меня снизу вверх, а мои губы зависают над ее.

– Просто хочу убедиться, что ты сегодня накрасилась тем лаймовым, – улыбаюсь я и медленно целую ее.

Она тянется ко мне, и я прижимаю ее ближе, но ребра тут же протестующе ноют.

– Прости, – шепчу я в ее губы и неохотно ослабляю хватку. Я снимаю с девушки бейсболку и очки, прижимаюсь лбом к ее лбу. – Немного больно.

Она закрывает глаза.

– Маркус, мне так жаль. Я не знаю, что на меня нашло вчера, – шепчет она, ее губы касаются моих, руки обвивают шею. – Но я точно не смогу держаться от тебя подальше. Так что пришлось замаскироваться.

Я поджимаю пальцы ног, цепляясь за ковер, чтобы не уплыть в страну Мэй.

– Кстати, после вчерашнего… мы теперь официально вместе? Так ведь?

– Так.

Я переплетаю свои пальцы с ее и отступаю назад, увлекая девушку к дивану. Затаив дыхание, осторожно опускаюсь на него, затем притягиваю Мэй к себе, не обращая внимания на ощущения в ребрах, когда она устраивается рядом, прижавшись ко мне.

– Так вот… пора, наверное, нормально поговорить, а то вчера нашим ртам было не до того. Надо придумать, как нам все устроить так, чтобы на нас не нападали каждый день. Момент отличный: мы не в школе, но при этом не целуемся. Сейчас. И пока не начали, давай все-таки обсудим, что произошло.

Она молчит несколько секунд, мой вопрос повисает в воздухе.

– Ладно…

– Почему этих парней вообще волнует, что мы вместе? А сегодня они за тобой следили? Типа… могут они сейчас вломиться сюда и убить нас?

Напряжение, оставшееся со вчерашнего вечера, заглушает все мысли о ее губах.

Мэй делает глубокий вдох и выдыхает, словно капитулируя.

– Я убедилась, что никого рядом не было, – теребит она свои джинсы. – Ник просто… защищает меня.

– А… Ну да. Оно и видно. – У меня в груди растет комок. – Но почему? Кто он для тебя? Только не говори «никто», потому что… – я легонько похлопываю по заклеенным ребрам, – «никто» таким заниматься бы не стал.

Она качает головой, ловит мой взгляд и смотрит в упор:

– Он хочет, чтобы между нами что-то было. А я – нет. Наверное, он как-то узнал о тебе.

– Ага. Ревнивец, значит. – Я касаюсь рукой ребер. – Теперь понял. Родители знают?

Она кивает.

Я поднимаю брови и пытаюсь подобрать слова.

– И их устраивает, как он с тобой обращается?

Мэй отводит взгляд.

– Не совсем, но…

– Что «но»?

– Как я уже говорила вчера, мы с тобой из одного района, но из совершенно разных миров. Наши родители волнуются о разном.

Она стискивает челюсть, словно намерена не позволить себе сказать ничего лишнего. Я откидываю голову на спинку дивана.

– Это все… жесть какая-то, без обид. Ну серьезно.

– В твоем мире – может быть.

– Нет. В любом мире. Это ненормально. – Резкие нотки в ее голосе будто раскололи что-то внутри, там, где я держу свой гнев, и тишина становится острой, как осколки. – Получается, Лицегрыз тебе не парень? Просто уточняю. Поклянись Буддой.

– Клянусь, Маркус. Просто… там все из-за этой семейной истории. Если бы я могла рассказать, то рассказала бы. Но я не могу, и ничего с этим не поделаешь. Обещаю, что объясню все, что возможно, – почти шепчет она.

Я беру ее за руку, прижимаю к груди.

– И… – продолжает она, – если мы собираемся встречаться, твой отец ничего из сказанного мной знать не должен. Иначе ты меня больше не увидишь.

Ого. Моя голова резко дергается назад, будто она врезала мне по лицу.

– Серьезно? Настолько все плохо?

– Да.

Секунду прихожу в себя, словно Мэй и правда огрела меня по голове, потом оглядываю гостиную и снова смотрю на девушку:

– Ты что, из мафии, что ли?

Мэй пригвождает меня взглядом к месту, и я поднимаю руки.

– Просто… Лицегрыз точно из мафии, так что…

Она отворачивается, смотрит в окно. У меня путаются мысли, и я выдавливаю:

– Ладно. Хорошо. Пусть будет так – пока. Но мне бы очень не хотелось, чтобы ко мне снова кто-то полез драться. И… я не намерен ничего от тебя требовать, но… если мы вместе, я не вынесу мысли, что этот чувак снова будет тебя целовать. По-семейному, как у вас, видимо, принято. Или снова тебя ударит. Или как-то еще прикоснется. Если только ты сама этого не хочешь, а тогда… ну, ладно. Это твое дело. Но я просто… не могу.

Я выпрямляюсь, стиснув зубы от боли, запускаю пальцы в волосы и продолжаю, не сводя глаз с ковра.

– Я обещаю, что не скажу отцу. А ты пообещай, что будешь держаться подальше от Лицегрыза.

Она закатывает глаза и отводит взгляд, но я поворачиваю ее лицом к себе.

– И… скажи, что ты не играешь со мной. Что вчерашнее что-то для тебя значило.

Она вглядывается в мое лицо:

– Маркус, я…

– Потому что, если нет, пожалуйста…

– Клянусь тебе.

Я хватаю Мэй за руку и утягиваю по коридору в свою комнату. Подхожу к подоконнику и хватаю Будду.

– Поклянись им – и я больше не задам ни одного вопроса. Пока. Расскажешь, когда будешь готова. Если поклянешься Буддой, я весь твой. – Я держу фигурку между нами, глядя на девушку сверху вниз. – Вот прям всерьез-всерьез. Будем шифроваться, пока не найдем способ быть вместе по-нормальному, без угрозы для жизни.

Мэй выглядит меньше, чем была, когда пришла. Я приподнимаю ее подбородок, наши взгляды встречаются.

«Ты со мной?»

Мэй закрывает глаза и кивает, потом снова смотрит на меня и шепчет:

– Я с тобой. – Она берет Будду и обвивает руками мою шею. – На сто процентов. Но нельзя, чтобы кто-нибудь узнал.

Когда я кряхчу и хватаюсь за стену, она тут же отпускает меня и отходит назад, прижав ладонь ко рту, но я сквозь гримасу все-таки улыбаюсь, опускаясь на кровать и распластываюсь на спине, чтобы хоть как-то дышать сквозь боль.

– Вы с Лицегрызом явно оба хотите моей смерти.

* * *

Я стою у Лекса в гараже, провонявшем марихуаной, которую его сосед выращивает у себя на балконе. Солнце уже садится, но я не снимаю темные очки – чтобы отец не увидел всего, что я от него прячу. Насколько я знаю, Мэй – единственная, кто умеет читать мои мысли, но перестраховаться не помешает.

Я все еще весь горю после сегодняшнего марафона поцелуев, который продлился куда дольше, чем вчерашний. Гораздо дольше. Целоваться с Мэй – просто волшебно, но мне пришлось пару сотен раз напомнить себе о мотоцикле. К счастью, ныли ребра – и это немного отрезвляло.

– Покажи, что умеешь, Эм-Эм, – говорит отец, поднимая дверь гаража.

Он кидает мне шлем, я надеваю его и сажусь на мотоцикл, придерживая его, пока папа устраивается позади.

Стиснув челюсти, перекидываю ногу через сиденье, стараясь не показывать, что каждое движение превращает мои ребра в пыль, потом хватаюсь за руль и выезжаю из гаража. Папа хлопает меня по плечу, чтобы я сбавил скорость. Поздно. С тех пор как я встретил Мэй, тормоза у меня отказали – вопреки всем его проповедям. И все же я сбавляю газ.

Через несколько минут мы подъезжаем к парку «Золотые Ворота». Я глушу двигатель и снимаю шлем. Папа соскальзывает с мотоцикла, я ставлю его на подножку и слезаю сам.

Мы садимся на перила, глядя на залив и болтая ногами в воздухе, шлемы лежат у нас на коленях. Я стараюсь смотреть на воду, а не на мост, где мы с Мэй были на прошлых выходных. Не хочу отвлекаться, проводя время с папой.

– Серьезный месяц, сын.

Папа обнимает меня за плечи, ловко затягивает в захват, трет кулаком по голове и отпускает. Кадык у него вздрагивает.

Я смотрю на залив и моргаю, желая избавиться от жжения в глазах. Вот оно. Последние недели той жизни, что я знал. Только я и папа – так всегда было. После окончания школы все изменится. Особенно если Мэй поступит в местный кулинарный колледж и останется в Сан-Франциско. Мы продолжим встречаться, рано или поздно я расскажу о ней папе. Как только он узнает ее поближе, то точно одобрит мой выбор, и все будет классно.

Я проглатываю тошноту и тревогу. Грусть. Разочарование в себе. Все это на вкус, как ржавое железо вперемешку с блевотой. Поджимая пальцы ног в кроссовках, я изо всех сил стараюсь держать рот на замке, хотя слова рвутся наружу – хочется рассказать отцу все, как делал всегда. Рассказать о Мэй и о том, что я начинаю чувствовать к ней. Услышать в ответ, что он все понимает и мне не нужно ничего скрывать. Что он посадит Лицегрыза и разрулит все, что не так в ее семье. Что все будет хорошо.

Я хочу и Мэй, и отца. Почему я должен выбирать?

– Готов к выпускному? Как ощущения? – Папа смотрит прямо перед собой, но его челюсть сжимается и разжимается, словно он борется с эмоциями.

Я глубоко вдыхаю, надеясь, что свежий воздух выгонит из головы грустные мысли.

– Готов. Предвкушаю и нервничаю одновременно.

Он бросает на меня взгляд:

– Почему?

Я отворачиваюсь, чтобы сморгнуть слезы, – оттого, что выбрал Университет Сан-Франциско вместо Стэнфорда. Оттого, что вру ему. Оттого, что взрослею и подумывал уехать.

– Просто… все становится слишком реальным.

Отец ерзает на перилах и прочищает горло.

– Да. Не думал, что этот момент настанет так скоро. Но я очень горжусь тобой, сынок. – Он моргает и сильнее сжимает перила.

– Пап. – Голос срывается. – Ты меня добить решил?

Он улыбается, но глаза влажно блестят.

– Может, разрыдаемся уже и все, раз такое дело? Нам же радоваться надо, разве нет? Мой сын строит жизнь, о которой я сам только мечтал. Делает то, чего мне сделать не удалось.

У него по щеке катится слеза. Я опускаю локти на колени, чувствуя себя так, будто мне врезали по животу. Боль внутри даже сильнее, чем в ребрах. Я выдыхаю – долго и прерывисто. Папа смеется.

– Воспитывать тебя было лучшим, что случалось со мной за последние восемнадцать лет, – кивает он и смахивает очередную слезу. – Я долго переживал, когда твоя мама ушла… но на самом-то деле ей же хуже. А мне повезло.

Я обеими ладонями вытираю лицо от слез и стону:

– Пап, ну хватит уже, правда.

– Нет уж. Я говорю как есть. Я ведь нечасто позволяю себе сантименты, так что уж потерпи льющуюся из моих глаз любовь. – Он толкает меня плечом. – Люблю тебя, сынок.

Я уже открываю рот, чтобы сказать, что тоже его люблю, но стоящая рядом группка женщин просит его сфотографировать их. Одна из них улыбается папе чуть шире, чем обязывают правила приличия. Когда он возвращается, я киваю в сторону дам, радуясь возможности сменить тему.

– Кажется, она ждет, что ты попросишь ее номер.

Он бросает взгляд на нее, потом снова смотрит на меня.

– Не дождется.

– Не в твоем вкусе?

Он пожимает плечами, наблюдая, как под мостом медленно плывет лодка.

– А я уже и не знаю, какой у меня вкус. Раньше думал – твоя мама. Считал, она хочет того же, что и я. У меня были на нас большие планы. Я собирался устроиться в ФБР, потом жениться на ней… Но она забеременела и ушла сразу после твоего рождения. – Папа не сводит глаз с ботинок. – Мне очень жаль, что с ней все закончилось так, но я рад, что у меня есть ты. Проиграла в итоге она.

Он щурится, глядя на воду, его ноги бьют по перилам. Если в папиной кампании против женщин есть хоть малейшая брешь, мне нужно в нее пробиться. Может, сказать, что мне нравится Мэй? Так, легкий интерес к соседской девушке. Тогда ложь не будет ощущаться столь остро.

– Не все женщины такие, как мама. – Теперь уже я наблюдаю за лодками, в окнах которых отражается заходящее солнце.

Он поднимает брови:

– Говоришь по опыту?

Ладно, отбой. Я поспешил, не хочу пока что ничего рассказывать.

– Нет, – тут же качаю головой я. Пожалуй, слишком быстро. – Просто… мысли вслух. Вряд ли ведь все одинаковы – хотя бы по теории вероятности.

– Зачем рисковать прекрасным будущим, полагаясь на вероятность? – Отец качает головой, глядя на океан.

Комок у меня в животе обретает ноги и заползает в горло, впиваясь клещом, высасывая всю уверенность насчет Мэй. Хочется спросить, чувствовал ли он когда-нибудь к кому-то то же, что я чувствую к ней.

– Я знаю, что хорошие женщины бывают, но ты еще молод. И никогда не знаешь, что будет, пока не прыгнешь, а потом-то и начинаются все проблемы.

С каких это пор он думает, что хорошие женщины существуют? Новообретенное знание с глухим стуком врезается в голову и вызывает утечку в резервуаре для хранения признаний. Поток подхватывает все, что я скрывал от папы, слова вот-вот сорвутся с губ. Не знаю, что и делать. Почему ты не сообщил мне об этой перемене на месяцок пораньше, пап? Но прежде чем успеваю все ему выложить, я соскальзываю с перил – торс кричит от боли – и киваю в сторону мотоцикла:

– Ну все, пора уже домой. Если не сделаю домашку, выпускного ждать не придется.

Я надеваю шлем, и мы садимся обратно на мотоцикл. Костяшки пальцев на руле побелели, и дело не в болящих ребрах или вождении.

– А может, сначала заедем поужинать с Лексом? – предлагает папа, надевая шлем. – Мы во вторник так до «Чжана» и не доехали, а я уже жду не дождусь.