Маркус: Мэйдэй[21], мэйдэй, я падаю. Устал дико. Болтать по видео до двух ночи – штука не из легких. Помнишь того чувака в фетровой шляпе на станции Юнион, который спал стоя? Я сейчас такой же. Но это на 429% того стоило. Кстати, в церкви легче не стало. Я реально сейчас клевал носом и получил локтем под ребра. Ты чем занимаешься?

Мэй: Думаю о тебе.

Маркус: Одобряю. Мы в двух разных местах, а думаем об одном и том же. Даже когда я, по идее, должен думать об Иисусе. Но у нас с Иисусом все норм. Вот только получил от него сообщение, что нам с тобой нужно срочно снова встретиться. Причем как можно скорее. Срочнее срочного. Muy rаpido[22]. И как там «срочно» по-китайски?.. Добавь сама. Не знаю, как дотянуть до завтра.

Мэй: Очень мило со стороны Иисуса. Наверное, он с Буддой это обсудил. Но плохая новость – мне пора. L Спасибо за записку. Я все еще улыбаюсь.

Маркус: НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТ………

Мэй: Напишу после смены.

Маркус: А может, встретимся после смены? Потусим с тобой у залива… погреемся под солнцем неторопливо… проведем остаток дня… вместе – ты и я…

Мэй: Я б пошла, сказала Мэй…третий был бы лучший день… но в два на смену, вот беда… лучше б остаться с тобой навсегда…

Маркус: Тогда пока что я с Иисусом наедине… а потом и ты придешь ко мне… Главное – не проспи… наше #СвиданиеНомерТри.

Если бы только Маркус знал правду обо мне. Я чуть не рассказала ему вчера. Мы переписывались весь день, Маркус насчитал 1353 сообщения. Столько возможностей признаться, но я струсила. Так что… может, сегодня.

Мимо меня хлынул поток людей – с пледами и подушками, складными креслами и бутылками вина. Я вглядываюсь в лица парочек, которые, держась за руки и смеясь, спускаются по заросшему травой склону к экрану. Неподалеку проносятся двое парней в светящихся пижамах, за ними – стайка бабушек в шляпках, как у Одри Хепберн[23], халатах и тапочках. Маркус написал, что уже в пути, и теперь я нервничаю – внутри все искрится и трепещет от волнения и капельки адреналина.

Я осматриваю парк и вижу его, спускающегося по ступенькам. Джинсы прямого кроя, закатанные по щиколотку, черная толстовка, повернутая задом наперед бейсболка, и его любимые серые «адидасы». Я сглатываю, сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони. Это Маркус Миллер. И он здесь со мной.

Увидев меня рядом с Колоколом Свободы Мексики, он улыбается – в сумраке его улыбка вспыхивает, как прожектор, – и бежит в мою сторону. Все мысли о том, чтобы стереть ее своим признанием, растворяются в облаках.

– Привет, – здоровается он, наклоняется, обнимает и отрывает меня от земли.

Очень вовремя, потому что при виде него у меня всегда подкашиваются ноги. Я обнимаю Маркуса за шею и вдыхаю аромат мяты, его теплая щека прижимается к моей.

– Матушка Гуо передала твою записку, – улыбаюсь я ему в плечо.

Парень аккуратно опускает меня на землю, переплетает наши пальцы.

– Занес после молодежного служения. – Его голос гулко проходит сквозь меня. – Гуо прямо при мне ее открыла и прочитала, вообще ничего не стесняется. Смотрела так, будто сейчас поцелует.

Маркус улыбается поверх моей головы, затем смотрит на меня сверху вниз и тянет за руки, прижимая к себе. Наши раскинутые руки напоминают крылья.

– К счастью, ограничилась шлепком по заднице. Так что я цел и невредим, просто слегка травмирован психологически.

Я смеюсь, уткнувшись ему в грудь, потом запрокидываю голову, чтобы увидеть лицо Маркуса.

– А по-моему, тебе это даже нравится.

Он наклоняется ко мне, касаясь моего уха губами. По телу бежит дрожь.

– Я бы предпочел получить по заднице от одной тайваньской девушки, но Гуо тоже ничего, особенно для своих двухсот лет.

Маркус улыбается, а я веду его к людскому морю, раскинувшемуся на траве перед гигантским экраном.

– Ну что, какие планы на вечер, кроме как пялиться на мою задницу?

Я толкаю его бедром.

– Пялилась уже много раз. Ничего нового не увижу, – ухмыляюсь я.

Маркус останавливается и поворачивается ко мне.

– Стоило ожидать. Я разное слышал о вас, мисс Чжан… – качает головой он, пока я тащу его за собой. – Рад, что надел эти джинсы: в них у меня попа – огонь.

Я закатываю глаза, но все равно не могу сдержать улыбку. Хватаю его за бицепс и сжимаю покрепче.

– А если серьезно, – он оглядывается по сторонам, – что ты запланировала на этот чудесный апрельский вечер?

– Думала, просто побудем здесь. Только мы. И все эти люди. И Одри Хепберн. – Я киваю на огромный экран. – Фургон я не пригнала, но зато принесла конфеты. И еще взяла «Орео» – так что, если фильм не понравится, хоть желудок будет счастлив.

– Что смотрим?

– Оригинальную «Сабрину»[24]. Мой любимый фильм.

– Хм, – кивает он, и мы идем вниз по траве, сталкиваясь по дороге. – Не видел.

– Ты просто вырос без женского влияния, и тебя никто не приобщил к хорошему кино.

– Да было у меня женское влияние. У меня тетя – воплощение всего девчачьего. Но она смотрит немецкие фильмы. Это странно. А бабуля залипает на канале с ромкомами, это тоже такое себе. Так что тебе придется стать моей первой. – Он останавливается и опускает глаза на меня, качая головой. – Да уж… Прозвучало не очень.

Я смеюсь, а сама краснею до самых корней волос.

– Пока что ограничимся кинематографом.

Мы находим идеальное местечко у дерева позади нескольких пар, которые уже уютно устроились под пледами. Я достаю свой.

– Мои динозавры как-то теряются на фоне твоего пледа, – тянет Маркус, расстилая его. – Он у тебя такой утонченный.

Я улыбаюсь, глядя на полоски и цветочки.

– Искала самый длинный. Привыкаю к тому, что тусуюсь с великаном.

Опустившись на колени, я достаю из сумки большую упаковку «Орео», два пакетика молока, пластиковые миски и ложки.

У Маркуса загораются глаза.

– Я не думал, что этот вечер может стать еще лучше.

– Так сложилось, что я знаю кое-что о печально известном Маркусе Миллере. Но есть еще кое-что, что я должна узнать перед началом фильма.

– Ладно… – Маркус устраивается на пледе, и я замечаю, что его джинсы и правда сидят отлично. Он ложится на бок, лицом ко мне. – Что тебе так нужно знать?

– Обещай, что будешь абсолютно честен?

Он хмурится:

– Не знаю, какие слухи до тебя дошли, но все они – клевета.

Я смеюсь, достаю из сумки два пакетика и ставлю их перед ним.

– «Твизлерс» или «Ред Вайнс»?[25]

– Серьезно? – Он закатывает глаза, хватает «Ред Вайнс» и тут же вскрывает пакет, приподнявшись на локте.

– Слава богу, – говорю я, убирая «Твизлерс» обратно в сумку. – Вечер спасен.

Он откусывает зубами кусочек лакрицы.

– А если бы я выбрал «Твизлерс»?

– Тогда я бы сбежала вон к тому парню. – Я киваю в сторону парня с гигантским плюшевым мишкой и ложусь на живот рядом с Маркусом. Наши плечи соприкасаются.

– Остался бы наедине с лакрицей, получается. – Он снова опускает руку в пакетик.

Наши лица так близко, что я могу пересчитать веснушки у него на носу. Их четыре.

Маркус зажимает полоску лакрицы между зубами и держит ее передо мной словно мостик между нашими губами. Я смотрю на нее, потом в глаза Маркуса и снова на лакрицу. Затем ловлю его взгляд, наклоняюсь ближе и кусаю.

Маркус дожевывает оставшуюся у него во рту часть и двигает бровями.

– Вот это было близко, – шепчет он, затем отламывает совсем крошечный кусочек и зажимает во рту.

Если я попробую откусить, наши губы соприкоснутся. Тут он смеется, качает головой и съедает его целиком.

– Шучу. Хочу, чтобы ты поцеловала меня, когда будешь готова. В любой момент, какой посчитаешь нужным. Сейчас, например. Или когда захочешь. – Он смотрит на меня искоса и смеется. – А если серьезно, то я шучу, конечно. Все случится, когда случится. Но когда-нибудь – однозначно. А пока я просто счастлив валяться на пледе для великанов в парке Долорес. Отец, кстати, думает, что я с Джонни играю на компьютере, Джонни – что я у тети, а тетя – что на тренировке. Сложная логистика, и все ради того, чтобы провести время с тобой. Но оно того стоит где-то… на триста четыре процента.

Начинается фильм. Я раскладываю печенье в наши миски и заливаю его молоком. Маркус устанавливает таймер на четыре с половиной минуты, и мы ждем, когда можно будет приступать к еде. Лежа на животе, наблюдаем за Сабриной – неловкой и милой. К тому времени, как она добирается до Парижа, Маркус, съев две порции «Орео» с молоком, лежит на спине, положив голову на мою сумку, в руке – пакетик «Ред Вайнс». Я лежу на боку, положив голову ему на грудь и обнимая его одной рукой.

Пальцы Маркуса медленно скользят вверх-вниз по моей спине. Когда он смеется над чем-то в фильме, моя голова подпрыгивает у него на груди. Правда, меня больше интересует не происходящее на экране, а его сердцебиение: ровное, четкое, нетерпеливое. Я слушаю его, пока Сабрина стрижется. Затем, подняв голову, кладу подбородок на руку, которая лежит у Маркуса на животе.

– А что ты думаешь о девушках с короткими стрижками?

– Вопрос с подвохом, – отмечает он, уставившись в небо, а потом переводит взгляд на меня. – Папа меня про такие предупреждал.

Проводит рукой по моим волосам, гладит по щеке.

– Думаю, что мне не принципиально. Некоторые девушки – например, одна азиатка, которая сейчас смотрит старый фильм, – будут шикарно выглядеть и с короткими волосами, и с длинными, и без волос вовсе. Лысая Мэй все равно смотрелась бы горячо.

Я закатываю глаза и щиплю его за живот, пока он не начинает хохотать. Когда начинаются титры, я сажусь и смотрю на него сверху вниз.

– Ну? Как тебе?

Маркус закидывает руки за голову, глаза блестят в свете фонаря.

– Это был мой первый черно-белый фильм… и мне понравилось. Особенно про кулинарную школу. Я рад, что ты хотя бы не в Париж уезжаешь. Но если бы и уезжала, я бы что-нибудь придумал.

Я поднимаю брови.

– Что придумал? – с улыбкой наклоняюсь я ближе.

– Ну… Говорят, есть одна безумно смешная, смелая, интересная… привлекательная, талантливая… и, да, привлекательная азиатка с волосами, которая поступает в кулинарный колледж и скоро станет моей девушкой. Так что, если слухи правдивы, мне придется найти способ видеться с ней. Часто.

Я поджимаю пальцы ног и разминаю руки, которым так и хочется придержать сердце, чтобы оно не выпрыгнуло из груди.

– А эта девушка знает, что ты к ней чувствуешь?

Его глаза словно пронзают меня голубыми молниями.

– Думаю, начинает догадываться.

Я улыбаюсь и поднимаю его на ноги. Мы запихиваем плед и остатки еды в мою сумку. На выходе из парка выбрасываем наши миски и направляемся в сторону Чайна-тауна. Через какое-то время Маркус останавливается и тянет меня за руку.

– Сейчас только половина двенадцатого. Рановато расходиться, особенно если учесть, что я собирался сегодня гулять допоздна и потом дрыхнуть на уроке истории.

Он берет мою сумку, закидывает ее через плечо, хватает меня за руку и выводит нас из толпы в противоположном Чайна-тауну направлении.

– Папа, скорее всего, вырубился на диване, потому что не отвечает на сообщения, так что время у меня есть. Как насчет полуночного променада по Мишену? Обойдем пару куч какашек, несколько шприцев. Прогулочка – безопаснее некуда. Папа бы точно одобрил.

Маркус обнимает меня за плечи и притягивает к себе.

Я вспоминаю улицы, по которым хожу к Нику, и думаю, что бы сказал детектив Миллер, если бы узнал, что я гуляю по ним одна, да еще и в ночи. Для баба, наверное, будет не важно, лишь бы я выполнила очередное поручение. Но после прошлого раза я больше боюсь Ника, чем того, что прячется в темноте переулков.

Маркус притормаживает перед витриной и разворачивает нас к манекенам.

– Какой наряд ты бы выбрала? Просто интересно. Думаю, что ответ я знаю, но хочу проверить.

Я улыбаюсь и оглядываю летние платья всех оттенков синего, оранжевого и желтого.

– Наверное, этот. – Я указываю на короткое струящееся голубое платье с V-образным вырезом и длинными широкими рукавами.

Маркус смотрит на платье, потом на меня.

– Угадал. И выглядеть ты в нем будешь куда круче, чем этот манекен. Особенно когда отправишься на своей яхте на фестиваль воздушных змеев. Он проводится раз в полгода и должен был пройти на острове в Средиземном море, но в последний момент его перенесли в Новую Шотландию. Тебе, конечно, будет зябко, зато смотреться будешь сногсшибательно.

Я смеюсь так, что у меня начинают болеть щеки, и думаю, как бы сделать, чтобы ночи, подобные этой, длились вечно.