Маркус: Семь бесконечных часов до Свидания № 2. С большой буквы. В моей голове это выглядит так: СВИДАНИЕ № 2!!!!!!!!!!!!!@#$##@#!!!!! ОСТАЛОСЬ СЕМЬ ЧАСОВ!!!! Но я могу только писать, потому что странно будет лежать в кровати и орать. Переписка – это лучше, чем ничего, но… отправить свою улыбку сообщением ты, к сожалению, не можешь.

Мэй: Почему ты не спишь в 3 часа ночи?

Маркус: Вероятно, по той же причине, что и ты. P. S. Это странно, что я ревновал к Джонни, когда он *пытался* с тобой флиртовать?

Мэй: Общение с тобой – просто предлог, настоящая цель – твои друзья.

Маркус: Будет стремно, если у меня уведут девчонку еще до того, как она станет моей девушкой.

Маркус: Не то чтобы ты уже.

Маркус: Моя девушка

Маркус: Пока нет

Мэй выходит из переулка и идет в мою сторону, держась поближе к стене своего дома. Когда она замечает меня, я прикладываю руку к сердцу и посылаю ей улыбку сквозь поток машин, тормозящих на спуске с холма, и группу туристов, заслоняющих обзор. Когда они проходят мимо, я снова ловлю ее взгляд и набираю номер.

Она отвечает после первого же гудка.

– Привет.

– Чем сегодня занимаешься?

Ее улыбка становится шире, а вместе с ней и моя.

– Вяжу. Много.

– О, я бы с радостью посмотрел на твои творения. Возьми пряжу и приходи к Воротам Дракона.

– Ее слишком много. Лучше дома оставлю. Но я приду.

Она сбрасывает звонок, сжимает ремешок сумки, улыбается и идет дальше. Я запихиваю телефон в карман и следую за ней, наблюдая, как она лавирует между фруктовыми лавками и прохожими, и едва не врезаюсь в гидрант.

У пешеходного перехода я остаюсь с краю. Ловлю взгляд Мэй с другой стороны перекрестка и кладу руку на грудь, отбивая ритм сердца. Она прикусывает губу, опускает взгляд и дотрагивается до своей татуировки. Вот бы и мне ее коснуться.

Мы продолжаем идти по разным сторонам улицы, пока не проходим под Воротами Дракона – за границей папиной юрисдикции и, надеюсь, вне поля зрения Лицегрыза.

Мэй переходит улицу – плавно, почти скользя сквозь толпу. Она покачивает бедрами, переступая трещины на асфальте. У меня захватывает дух.

– Привет, – только через несколько секунд выдавливаю я.

Она улыбается мне. Костяшки пальцев, сжимающих ремешок сумки, белые, а щеки слегка порозовели. Явно не от солнца.

– Привет.

Я протягиваю руку – она берет ее, смотрит, как переплетаются наши пальцы, а я смотрю на нее. Не рано ли? Я сжимаю ее ладонь – Мэй отвечает тем же. Нет, не рано.

Ее ладонь вдвое меньше моей, но пальцы идеально подходят друг другу. Я притягиваю ее ближе, второй рукой она обхватывает мое плечо – от прикосновения оно тут же напрягается. Мэй улыбается тротуару и оставляет руку на месте. Кажется, я сейчас взлечу.

Мы петляем по закоулкам, пока перед нами не вырастает Дворец изящных искусств.

– Лучшее место для вязания, – смеется она.

Я сбрасываю рюкзак, вытаскиваю свой любимый плед, расстилаю и валюсь на него. Лежа на боку, опираюсь на локоть и хлопаю ладонью по свободному месту. Девушка стягивает сумку через голову, снимает кеды и ложится рядом, лицом ко мне.

– Я никогда тут не была. – Она теребит нитку на пледе. – И точно не думала, что буду лежать тут на покрывале в оранжевых динозаврах.

Мэй улыбается и проводит рукой по двум тираннозаврам, которые едят мороженое из одной миски.

– Это шедевр моей бабули, единственный в своем роде. Она подарила его на мое восьмилетие, и с тех пор оно всегда лежит на моей кровати. Я стираю его специальным кондиционером с запахом бабушкиного дома. Этот плед будет со мной до самой смерти. Хотя, думаю, сейчас он доволен – наконец-то сменил обстановку и выбрался из квартиры. Но давай вернемся к тому факту, что ты никогда тут не была, – хмурюсь я. – Сколько ты уже здесь живешь?

– Десять лет. Я нечасто выхожу за пределы Чайна-тауна.

Ее глаза сияют, словно растопленный шоколад, а блеск для губ обводит рот светло-розовым. Я думаю о том, что сам хотел бы обвести эти губы пальцем.

– Сегодня мы это изменим.

У меня такое чувство, что сегодня изменится не только это. Стоит мне оказаться так близко к Мэй – все приоритеты тают. Когда я с ней, мне уже не кажется таким ужасным, что я вру отцу. Главное – держать руки при себе, и все будет нормально. Или, во всяком случае, не заходить дальше держания за ручки.

– Откуда ты переехала?

На плед падает листик, я поднимаю его, не отрывая взгляда от ее глаз.

– Из Тайваня. Мне было восемь.

– Вау. – У меня аж брови подскакивают. – Получается, мне на восьмой день рождения подарили плед с динозавриками, а ты это время переезжала в другую страну. Ты еще помнишь Тайвань?

Она кивает:

– Более-менее. В основном запахи. И дом моей Най-Най. Ей нравился желтый цвет.

– Бабушка, я правильно понимаю?

Она кивает:

– Угу. Самая лучшая бабушка на свете. Она подарила мне Будду перед нашим отъездом. Сама вылепила. Сказала, что он принесет удачу.

Я кручу листок в пальцах.

– Она еще жива?

Мэй качает головой:

– Умерла три года назад.

– Обязуюсь заботиться о Будде изо всех сил. Потому что твоя бабушка, видимо, была права насчет удачи – с тех пор как я встретил его, мне везет во многом. – Меня охватывает желание наклониться к Мэй поближе, и я нервно подергиваю ногой. – Но подожди, – я расширяю глаза. – А вдруг твоя бабушка переродилась в этого Будду и теперь шпионит за мной?

Мэй наклоняет голову:

– Если бы я верила в реинкарнацию, то надеялась бы, что она переродится в более… одушевленный объект.

Я смеюсь в плед и шевелю пальцами ног в кроссовках.

– Прости. Просто решил, что буддисты…

– У нас в семье это скорее традиция, чем вера. А я хочу чего-то другого.

– Понимаю. – Она смотрит на меня выжидающе, так что я озвучиваю слова, крутившиеся у меня в голове уже какое-то время: – Мне нравится Бог. Чувствую, что мы с ним ладим. – Я пожимаю плечами. – Но у меня много вопросов. Про него. Про религию. И еще про всякое разное. В последнее время – особенно.

Она приподнимает брови:

– Всякое разное – это что?

– Это ты. Очень много вопросов про тебя.

– Например?

– Например, как так вышло, что мы жили рядом десять лет, а познакомились только сейчас.

Я смахиваю мошку с запястья.

– Я-то про тебя знала давно, – сообщает она, поднимая глаза на дерево над нами. – Это ты меня не замечал. Слишком крутой для таких, как я.

Я мотаю головой:

– Неправда. Если бы я тебя встретил раньше, вот это все… – я обвожу рукой пространство между нами, – случилось бы уже давно. Ты просто не хочешь признавать, что тебя десять лет держали в чулане и ты только что сбежала.

Мэй смеется, ее улыбка рассекает воздух, словно солнечный луч. Потом она снова закатывает глаза.

– Баба наверняка рассматривал такой вариант. Скорее бы уехать отсюда.

– Не будешь скучать по родителям?

– Нет.

Я киваю и почти слышу, как она мысленно хлопает дверью. Этот разговор окончен.

– Так что… если бы они знали, что ты сейчас со мной, тебя бы и правда заперли в чулане?

– Хорошо, что не знают.

Ее улыбка – как молния в ясный день – опаляет меня огнем.

– А вот против Лицегрыза они ничего не имеют?

– Он член семьи. И он тайванец, так что…

Мэй опускает глаза, уставившись на плед, и свет на ее лице меркнет. Мне тут же хочется его вернуть, поэтому я наклоняюсь и ловлю ее взгляд.

– А как ты относишься к парням не тайваньцам?

Она улыбается покрывалу, потом смотрит на небо и наконец переводит глаза на меня.

– Думаю… мне нравятся высокие футболисты-отличники, которые отправляют смешные записки, спят под подаренным бабушкой пледом с динозавриками, рассказывают глупые шутки, и…

– Глупые?!

Мэй кивает:

– Глупее не слышала.

Я пожимаю плечами и устраиваюсь поудобнее.

– Например: как называется рыба, которая читает книги?[19]

– Вот именно такие.

– Отгадаешь – и заработаешь еще одно свидание с высоким белым футболистом, который пишет записки, учится на одни пятерки и приносит на встречи плед с динозаврами. Хотя… его пятерки под угрозой – из-за одной невысокой тайваньской девушки с невозможным взглядом и улыбкой, как у наемного убийцы, которая смешит меня до такой степени, что это уже превращается в тренировку пресса.

– А если невысокая – по твоим стандартам – тайванька не отгадает, то свидания не будет?

– Будет, – качаю головой я. – Просто тогда ей придется организовать его самой.

Мэй бросает на меня взгляд.

– Так что я в любом случае в выигрыше, – продолжаю я. – Будда не жалеет удачи.

Я медленно двигаю рукой по покрывалу и переплетаю наши пальцы так, будто мы возносим благодарственную молитву Богу. Наши глаза сталкиваются, пальцы изучают друг друга. Я засыпаю Мэй вопросами, пока у меня не начинает урчать в животе.

Она смеется и поднимает брови, а я отпускаю ее, хлопаю себя по животу и достаю телефон.

– Да ладно! Уже час дня? – Я ругаюсь и падаю лбом на плед, потом поднимаюсь и встречаюсь с ней глазами. – Почему идеальные дни пролетают в мгновение ока, а обычные так тянутся?

Я встаю, помогаю подняться Мэй, потом убираю плед в рюкзак и беру ее за руку, как будто для нас это в порядке вещей. Как будто я и должен ее касаться. Только вот на самом деле мне стоит держаться подальше, потому что она – мой личный сорт «Орео», и если я слишком увлекусь, то с мечтами о мотоцикле можно будет попрощаться.

– Тебе пока не нужно обратно в чулан? – ухмыляюсь я, смотря на девушку сверху вниз, и надевая рюкзак на плечи.

Задрав голову, она улыбается в ответ:

– Нет. Родители думают, что я у Лин.

– А если ты пробудешь у Лин, скажем, до десяти вечера? В это время мне надо быть дома и делать вид, будто я весь день учился, чтобы папа не понял, чем я занимался на самом деле.

Она смеется, и мы переходим улицу.

– Уверена, Лин не будет против моего воображаемого визита. Но… я так понимаю, твой папа не в курсе, что ты сегодня с девушкой?

Я опускаю взгляд на наши переплетенные руки, наблюдая, как они раскачиваются при ходьбе. Моя рука вдвое длиннее ее, но каким-то образом ее ладонь идеально ложится в мою. Наверняка есть еще кое-что, что совпало бы не хуже. Губы. Только губы. Боже мой. Я мысленно даю себе подзатыльник и прочищаю горло.

– Эм… нет. Определенно не в курсе. Но я тебя еще даже не поцеловал, так что пока все под контролем.

Я улыбаюсь в лучах солнца, а она удивленно смеется. Я удивлен не меньше – как вообще меня угораздило произнести такое вслух?

– И да, хорошо, что ты не отгадала мою дурацкую шутку. Теперь ты мне должна свидание. В стиле Мэй Ли Чжан.

* * *

Дождь усиливается, а потом переходит в ливень. Промокшие насквозь, мы прячемся под деревом и едим купленные по пути жевательные конфеты. Мы стоим, завернувшись в мой плед, и Мэй так близко, что меня кидает в жар, ладони потеют, а лицо заливает краска. Я молюсь, чтобы дождь никогда не кончился. Хочется вечно стоять вот так, вбирая в себя каждую ее частичку. Или целуя ее. На вкус она будет как лимонные конфеты. Но если я это сделаю, плед упадет, и она отодвинется… Момент будет испорчен. Да и лучше, чтобы руки были свободны. Тогда я смогу прикасаться к ней везде, где пожелаю. То есть как раз там, где касаться ее мне точно не стоит. Так. Мотоцикл. МОТОЦИКЛ. Я всегда знал, что девчонки могут вскружить голову, но сейчас у меня в голове настоящий апокалипсис. Слава богу, мыслей не видно на лбу.

Когда дождь стихает, мы неторопливо выходим из Пресидио[20] и направляемся в сторону Золотых Ворот. Мэй улыбается, глядя себе под ноги.

– Что? – спрашиваю я, пытаясь поймать ее взгляд.

– Ничего.

– По улыбке видно, что ты врешь.

– Мне просто интересно, о чем ты думаешь. Я ведь отсюда не вижу твоих глаз, ты слишком высокий.

Я улыбаюсь воздуху перед нами.

– Эм… В основном я думаю о том, как мне хочется тебя поцеловать.

Она поджимает губы, и я поспешно продолжаю:

– Но я не буду. Я прекрасно знаю, что с силой воли у меня беда, когда дело касается футбола или «Орео»… А ты в сто раз привлекательнее и того и другого. Так что… – Я отправляю в рот конфетку, чтобы занять его чем-нибудь.

Она хмурится, но на губах все равно играет улыбка.

– Это что еще значит?

Я пожимаю плечами:

– «Орео» – моя слабость. Раньше – самая большая.

Беру мокрый плед, запихиваю в рюкзак, потом начинаю пятиться назад, разворачивая еще одну конфетку и глядя, как она улыбается. Кладу ее в рот, поднимаю брови и оглядываюсь через плечо – вдруг сейчас врежусь во что-нибудь.

– Если продолжишь со мной гулять, поцелуев не избежать. Просто предупреждаю, Мэй Чэ. Надо только держать себя в руках до выпускного.

Она теребит подвеску на шее, прикусывает губу.

– Почему?

– В девятом классе я заключил с отцом небольшое пари, – перекрикиваю я шум проезжающих по мосту машин. – Если буду избегать девушек до выпуска – он купит мне мотоцикл.

Она кивает, и я продолжаю:

– Я его очень хочу. Но еще больше я хочу быть с тобой. Так что… если мы не сбавим обороты, будет сложно.

– Не уверена, что могу соперничать с мотоциклом.

Кроссовки скрипят по мокрой траве. Я продолжаю пятиться, а Мэй медленно идет ко мне.

– Я уже знаю, что ты в сто раз лучше любого мотоцикла. Я просто хочу и то и другое.

Улыбка Мэй прорезает туман, и я щурюсь, улыбаясь в ответ. Она срывается с места и бежит ко мне. Я перекидываю рюкзак на грудь, чтобы подхватить ее и закинуть себе на спину. Она визжит, а я крепче хватаю ее за бедра и бегу вперед – через поле, по дороге и в туннель. Мэй хохочет, подпрыгивая у меня на спине, звук отскакивает от бетонных стен и проникает в меня. Поднимаясь по пандусу, я задыхаюсь от смеха вместе с ней.

Я сбавляю темп, чтобы перевести дыхание, и иду вдоль перил моста. Ее грудь прижимается к моей мокрой спине, руки обвивают плечи, ладони – у меня на груди, будто держат нас вместе. Кончики моих пальцев скользят по ее бедрам, и я замедляю шаг еще сильнее. Волосы девушки щекочут мне шею, и мне хочется развернуть ее и прижать к ограде. Целоваться, пока машины проносятся мимо, сотрясая мост под нашими ногами. Но если я хочу мотоцикл – нельзя. И если не хочу испугать ее или себя – тоже нельзя. Хотя, по-хорошему, мне бы стоило испугаться. Я вдруг начал понимать, почему люди прыгают с моста из-за того, что не могут справиться с чувствами. Мои сейчас тоже рвутся наружу, хотят вскарабкаться на мост и улететь в океан.

Мэй кладет подбородок мне на макушку, я вдыхаю слишком резко и начинаю кашлять. Примерно на середине моста останавливаюсь и позволяю ей соскользнуть с моей спины. Мы стоим рядом, зацепившись мизинцами, и смотрим на залив. Она набирает в легкие воздух и выпускает его с тихим вздохом.

– Это был один из лучших дней в моей жизни.

Я улыбаюсь ветру.

– В десятку входит, надеюсь?

– В двойку.

Она косится на меня. Я разворачиваюсь к ней, облокачиваясь на перила.

– А какой был самый лучший?

– Еще не наступил. Когда случится – расскажу, – говорит Мэй, наблюдая за чайкой, парящей в потоке воздуха.

Мне хочется разделить с ней этот день, сыграть в нем главную роль. Хочется разделить с ней всю жизнь.

– А ты что собираешься делать после выпуска? – Я сглатываю и поджимаю пальцы ног.

Она замолкает, следит за кораблем внизу, а потом отвечает, обращаясь к воде под нами:

– У меня стажировка в Лос-Анджелесе. А осенью, надеюсь, поступлю в кулинарный колледж.

– Где именно?

Мой желудок пытается спрятаться за всеми остальными органами. Мэй пожимает плечами и болезненно сглатывает, словно то, что она собирается сказать, причиняет ей дискомфорт.

– Я жду ответа.

Она отворачивается, глядя на залив сквозь ограду.

– А ты? Какие у тебя планы?

Я хочу задать еще миллион вопросов, но она снова закрылась от меня и повесила замок на свою внутреннюю дверь. Не надо было вообще заводить разговор о будущем – свое-то мне не хочется обсуждать. Я переплетаю наши пальцы, ответ на ее вопрос царапает горло, не желая срываться с губ. Я тяну Мэй прочь от перил, увожу ее с моста обратно в туннель.

Она глядит на меня, вопросительно подняв брови, а я упрямо смотрю вперед, на конец туннеля где-то вдалеке.

– Устно подтвердил поступление в Университет Сан-Франциско.

В туннеле слишком шумно, и я почти не слышу самого себя. Над головой грохочут машины, в ушах свистит ветер, а тишина невысказанного между нами оглушает.

У выхода из туннеля я притягиваю ее к себе:

– Готова погулять еще пару часов?

Она кивает:

– Я готова вообще не возвращаться. Если ты не против, конечно.

– Еще бы я был против.

Отгоняю мысли об университете, стажировках и «а что если» и притягиваю ее ближе так, что теперь при ходьбе мы задеваем друг друга.

– А если я на самом деле собираюсь тебя похитить?

– Тебе бы я точно позволила себя украсть.

Я останавливаюсь, заключаю ее в объятия.

– Это самое приятное, что мне когда-либо говорили.

Она смеется мне в грудь, потом поднимает на меня глаза:

– Кстати, о похищениях. В понедельник в парке Долорес показывают мой самый любимый фильм на свете. Я подумала – раз уж я должна тебе свидание, может, сходим? Только если добровольно. Не хочется засовывать тебя в мой белый фургон.

– А у тебя в фургоне есть конфеты и щенки? – Улыбаясь, я крепко обнимаю ее. Тепло улыбки Мэй проникает под мою футболку. – Только не ври!

Она запрокидывает голову и смеется, уткнувшись подбородком мне в грудь.

– Конфеты точно будут.

– Тогда я сам себя свяжу и буду ждать понедельника.

Ее улыбка освещает пространство между нами, и вот сейчас я уже хочу думать о будущем. Об остатке этого дня. О понедельнике. Обо всех днях, которые проведу с ней после.

– В общем… – Я убираю прядь растрепавшихся от ветра волос с ее лица. – Когда ты сказала, что лучший день еще впереди… я решил, что хочу, чтобы он был со мной. И все остальные дни тоже.

Морской ветер путает нам волосы, и я аккуратно приглаживаю пряди у нее на затылке.

– Но только если у меня шансы хотя бы пятьдесят на пятьдесят.

Мимо проносится мотоцикл, и земля под нами трясется, будя во мне чувство вины. Я почти выпускаю Мэй из рук, но она бормочет мне в грудь:

– Это как минимум.

Я делаю глубокий вдох, легкие заполняются туманом. Сегодня ночью, когда я не смогу уснуть из-за переизбытка Мэй в голове, придумаю, как мне заполучить и ее, и мотоцикл.

Я отстраняюсь.

– Вызов принят.

Я вытаскиваю маркер, пишу на руке «№ 1», закрываю колпачок и убираю его обратно в карман.