Мэй: По вчерашнему вопросу – я лучше откажусь от сахара на неделю, чем не побрею ноги. А если выбирать американское имя, то, наверное, Стелла. Или Вайолет[16] – потому что это мой любимый цвет. Что думаешь? А если бы я выбирала имя для тебя, то, может… Бруно? Элвуд? Или – знаю! – Алистер. Сокращенно – Али. Все же ты учишься в пафосной частной школе. Так что выкидывай свои футболки и джинсы и переходи на чиносы и лоферы. И накинь свитер на плечи. И всегда таскай с собой теннисную ракетку.

Дочитав сообщение, я прыскаю, а потом запихиваю телефон в карман и перехожу улицу, направляясь в парк. Парни уже расселись за столом под Элли – красной скульптурой обнаженной полуженщины, полуслонихи.

Джонни подбрасывает апельсин в воздух и отбивает его коленом, остальные ведут счет. Проходя мимо, я ловлю фрукт и швыряю его через голову Таю. Джонни делает выпад наотмашь и едва не попадает в меня. В отместку я хватаю его за ногу, и он валится на землю. Ребята заливаются смехом, а я плюхаюсь на скамейку и с аппетитом набрасываюсь на трехэтажный сэндвич с индейкой, который собрал с утра.

– Миллер, ты где витаешь в последнее время? Тренер вчера чуть тебя не прибил после того, как ты пропустил тот пас.

Я откусываю огромный кусок, жую, качаю головой.

– Говорю же вам, – Джонни перегибается через Джеффа и тычет в меня пальцем, – у Миллера есть девушка, а он не сознается. Вчера в трамвае он с кем-то шептался по телефону. Причем девушка явно красотка – потому что лицо у него было вот такое. – Он пялится в небо с идиотской ухмылкой.

Джефф ржет, Тай хлопает по столу.

– Ага, конечно. Ха-ха. Наверное, это бабушка рассказывала ему, сколько подарит на выпускной.

Тай наклоняется через стол и хлопает меня по щекам ладонями.

– Вокруг Миллера вечно девчонки вьются. Чтоб его заполучить, нужно супермоделью быть, не меньше.

Я отталкиваю его, а Джонни плюхается рядом, закидывает руку мне на шею и пытается уложить мою голову себе на плечо, поглаживая ее. Я вырываюсь, сталкиваю его со скамейки, доедаю остатки сэндвича и разрываю пакет с «Читос».

Еще неделю назад моей девушкой был футбол, и я был ему предан. Он всегда останется моей первой любовью, но все же не умеет улыбаться так, что сердце взрывается в груди. И уж точно не может ничего противопоставить тому, как на Мэй смотрятся узкие джинсы… Футбол не говорит голосом, от которого у меня мурашки по спине, а мозг превращается в неоновую сладкую вату.

Ребята уже болтают о чем-то другом, и я достаю телефон. Сердце делает кульбит, когда вижу сообщение от той самой.

Мэй: Что-то не получается сосредоточиться ни на чем, кроме вчерашнего вечера…

Бросив взгляд на парней, отхожу от стола, прячусь в деревьях за Элли и набираю Мэй. Замираю, затаив дыхание.

– Привет.

Сердце подпрыгивает при звуке ее голоса.

– Что ты делаешь сегодня вечером?

– Угадай с трех раз.

– Если ответ «работаю», то надо что-то менять.

– Жаль, нет достойной причины отпроситься.

– А если кое-кто зайдет вечером в ресторан…

Я поворачиваюсь в сторону Чайна-тауна и школы Мэй, полной парней, на которых я не похож. Оглядываюсь по сторонам – девчонки, уткнувшись в телефоны, сидят кучками в парке и вдоль тротуара. Никто даже не сравнится с Мэй. Ни одна из них даже близко не стояла.

– Второй раз за неделю? – спрашивает она с улыбкой, тепло которой дотягивается до меня сквозь телефон. – Впечатляет.

Джефф что-то мне кричит. Я оглядываюсь через плечо.

– Мне пора, – торопливо шепчу я.

– Мне тоже, к сожалению.

– Не удивляйся, если увидишь меня сегодня.

– Я люблю, когда меня удивляют.

– Причина номер триста шестьдесят два, почему ты мне нравишься. До встречи.

Я заканчиваю звонок, возвращаюсь к столу и хватаю рюкзак.

– Кто-нибудь хочет после тренировки заскочить в китайский ресторанчик?

* * *

Джонни кидает в рот печеньку с предсказанием, читает текст на бумажке, а потом начинает размахивать ею над столом.

– Обожаю это место! – восклицает он с набитым ртом. – Тут печенье до ужина, а не после. И вот это предсказание – просто пушка.

Он швыряет бумажку в центр стола так, словно делает тачдаун.

– Удача? Я готов. Может, теперь девчонки будут бегать за мной, а не за Миллером.

Я перехватываю бумажку, читаю ее и закатываю глаза. Украдкой смотрю на Мэй – она моет стол. Девушка оглядывается, замечает меня и улыбается, потом снова отворачивается и с такой силой работает тряпкой, будто пытается стереть сам стол. Я хочу видеть эту улыбку как можно чаще, как можно ближе – и как можно скорее. Но не слишком близко. Не в ближайшие четыре недели. Я справлюсь.

Она скользит к кухонной двери, и я не могу отвести взгляд. Или не справлюсь.

Я забираю предсказание у Джонни и отдаю ему свое.

– Не, чувак. Ты перепутал. Твое – вот это.

Друг берет бумажку и читает вслух:

– Одиночество откроет тебе новые перспективы.

Он бросает его на пустую тарелку и ругается.

– Похоже, быть тебе одиночкой. Но «перспективы» звучит многообещающе.

Он показывает мне средний палец, потом делает глоток «Маунтин дью».

– Это мы еще посмотрим, Миллер. Сейчас покажу вам фокус с нашей официанткой. Смотрите и учитесь, детки… Смотрите и учитесь.

Он перегибается через Тая и машет рукой Мэй, которая ловко пробирается к нам между столиками. Из нее бы вышла классная футболистка.

Подойдя, Мэй убирает прядь волос за ухо, избегая моего взгляда. Я схожу с ума от каждого движения. Сегодня она накрасилась. Первый раз вижу ее с косметикой – и мне гораздо больше нравится без. Но синяк она замазала неплохо. Хотя я бы, конечно, предпочел, чтобы замазывать было нечего. Все еще хочу надавать Лицегрызу по морде. Или понаблюдать, как это делает мой папа, – он бы его уничтожил. Не понимаю, почему она его защищает.

Мэй улыбается всем, кроме меня.

– Готовы сделать заказ?

– Да, но сначала вопросик. – Джонни откидывается на спинку стула и смотрит на нее снизу вверх. – Если бы вы выбирали кого-то из нас, на которого черного парня вы бы запали?

Мэй бросает на меня взгляд, и я не понимаю, это отсветы от красного стола или она покраснела. У меня под столом начинает дергаться нога.

– Учитывая, что вы тут единственный чернокожий, шансы у вас неплохие.

– Ну я же говорил! – Джонни хлопает себя по груди.

– Но, – продолжает Мэй, – если вы хотите знать, с кем бы я пошла в кладовку… скажу так… – Она смотрит на меня в упор, потом переводит взгляд на Джонни. – Это были бы не вы.

Мэй поворачивается, и ее тело изгибается так, что меня почти сносит со стула – как будто по залу прошла ударная волна.

– У-у, чувак! – Тай смеется, запрокинув голову. – Видел бы ты сейчас свое лицо. Эта девчонка только что завоевала мое глубочайшее уважение.

Пытаюсь отвлечься на ребят, не думать о кладовке и том, что могло бы там произойти, и отправляю ей сообщение, делая вид, будто пишу отцу.

Маркус: Кладовка – это куда?

Держу телефон на коленях, наблюдая за тем, как Мэй перемещается по ресторану. Когда с тарелок исчезают последние рисинки и лапшинки, она устремляется к нашему столу. Не глядя на меня, она перегибается через него, раздавая счета, и ее грудь оказывается прямо напротив моих глаз. Я сглатываю и отвожу взгляд. Открываю счет, чтобы положить карту, но вместо чека – записка.

Я была в кладовке. Похоже, разминулись. Но есть и хорошие новости! У меня изменился график. Как и почему – не знаю, вопросов задавать не стала. Так что, если предложение о втором свидании все еще в силе…

Я поднимаю взгляд, и в животе все переворачивается. Она болтает со старушками за соседним столиком, держа кувшин. Длинные пальцы обхватывают ручку, и я представляю, как они запутываются у меня в волосах. Опрокидываю в себя стакан «Доктора Пеппера», чтобы немного охладить свой пыл.

Я вкладываю записку, которую написал на уроке, в кармашек для чека, а потом ручкой приписываю:

Суббота = ты + я + весь день. Жду в 10:00.

* * *

Лежу на кровати, уставившись в потолочный вентилятор. Мысли в голове крутятся не хуже его лопастей. Голова – тяжеленная, потому что я так и не задал изводящий меня вопрос, когда мы с отцом пошли на пробежку вдоль залива после моего возвращения домой – впервые за пару недель он был свободен больше чем на два часа. Не хотел грузить его своими тараканами. Он сейчас бодрствует, красит стены у себя в комнате, потому что разучился спать по ночам, как нормальные люди. А я лежу, прикидываюсь спящим – потому что трушу. Так и не придумал, как подступиться к волнующему меня вопросу. Два часа ночи. Уже два часа ворочаюсь, думая и о Мэй, и об этом дурацком пари. До завтрашнего дня, кажется, целая вечность. Как и до выпускного. Если, конечно, я не найду какую-нибудь лазейку в правилах нашего пари. Надо поговорить с отцом.

Я скидываю с себя одеяло и тащусь через коридор в его комнату.

Он перестает подпевать играющей музыке и оборачивается:

– Мешаю уснуть? Прости, сын, без «Лед Зеппелин»[17] красить не могу.

– Да нет, – провожу рукой по волосам. – Просто… не спится. Подумал, может, тебе помощь не помешает.

Он улыбается и снова поворачивается к стене.

– Я всегда рад компании. Кисти в коробке.

Я тру глаз, хватаю кисть, начинаю судорожно сдирать с нее пленку, одновременно придумывая, как подступиться к вопросу.

Папа провел со мной «тот самый разговор» еще в третьем классе – когда я спросил его, что такое секс. Мы тогда ехали на трамвае на матч «Сан-Франциско Джайентс». Он сказал: «Поговорим дома», а потом просидел весь матч, уставившись в банку «Доктора Пеппера». Жаль, что сейчас у нас нет еще одной. Этот вопрос ему тоже не понравится.

Я макаю кисть в банку и провожу по дверному косяку в такт визжащим из динамика «Лед Зеппелин». Под эту песню папа всегда поет фальцетом, и я невольно улыбаюсь. Но композиция почти закончилась, а у меня после сегодняшних разговоров о кладовке образовалась куча вопросов про мотоцикл. Если не задам, совесть порвет меня на ленточки. По-хорошему, нужно просто избегать Мэй, но я не могу. Но и врать отцу тоже не вариант.

Я спрыгиваю со стремянки, вытираю руки о полотенце, брошенное на ведро краски, и, пока песня затихает, начинаю:

– Пап…

Он не сводит глаз с белой стены своей спальни, которую сейчас красит роликом в серый цвет.

– Угу?

– По поводу пари…

– Угу?

Я нервно скручиваю тряпку в пальцах.

– У меня есть пара уточняющих вопросов.

– Валяй.

Он отступает на шаг, любуясь своими трудами.

– Вот насчет условий… Можешь уточнить их? Ну, понимаешь… – мямлю я.

Я разглядываю пленку в горошек, расстеленную на полу, и синюю малярную ленту на раме раскрытого окна, надеясь, что оттуда в комнату влетят нужные слова. Или, может, я сейчас окончательно надышусь краской, и вопрос просто вырвется сам собой.

– Просто… я хочу точно понимать, что именно считается «держаться подальше от девчонок». Скоро выпускной. Я ведь старшеклассник, хочется знать наверняка, что можно, а что – уже нарушение.

Отец оборачивается, и в его взгляде – паника. Я спешу продолжить:

– Просто перестраховываюсь. Не хочется потерять мотоцикл из-за какой-нибудь ерунды.

Папа так сильно впился пальцами в валик, что побелели костяшки. Я сосредоточенно отковыриваю краску с ногтя. Он вздыхает, кладет валик в поддон, проводит рукой по затылку, оставляя серую полосу на каштановых волосах. Осматривает пальцы, берет тряпку и, сев на перевернутое ведро, упирается локтями в колени.

– Эм-Эм, смотри. Если хочешь пойти на выпускной – иди. Все понимаю.

Он трет ладонь с такой силой, что кажется, вместе с краской сейчас слезет кожа.

– Только вот что… – Папа бросает тряпку в угол. В волосах еще виднеется серая краска. – У тебя есть мечты. Цели. А девушки – помеха, уж поверь мне. Смотреть приятно, спору нет. Но они… – Он оглядывается. – Как конфеты, пожалуй. Перед ними трудно устоять, так они хороши, только вот когда наешься их – становится плохо. И сидишь потом, ругаешь себя, что не остановился вовремя.

Ага. То есть мама была так хороша, что папа не смог сдержаться, и потом пожалел об этом. С такой стороны смотреть на это не очень приятно, но я его в какой-то мере понимаю. Сколько раз я сам съедал упаковку «Орео», целиком, а потом страдал. А Мэй в сто раз круче, чем «Орео»…

– Если держаться подальше, – продолжает он, – добьешься всего и избежишь лишних страданий. Но! Девушку на выпускной приглашай, конечно. Можешь даже с ней потанцевать. Только вот… без послевыпускных мероприятий. Тогда все о’кей. – Он машет рукой. – А если встретишь ту самую – прекрасно. Заканчивай медицинский, потом женись. Возьми на себя ответственность. Докажи, что все всерьез. Но остальное – после свадьбы. Ты меня понял.

Он снова отворачивается к стене.

– Поверь, я сам это старомодное правило нарушил – и сильно усложнил себе жизнь. – Он встает и снова берет валик. – Я не жалею, потому что благодаря этому у меня появился ты. Но… все равно, – качает головой он. – Мне было очень тяжело. Так что сбереги себя для той, кто действительно этого стоит. Ты сам понимаешь, что мне виднее. И я не хочу, чтобы ты прошел через то же, что и я.

Мое существование – результат того, что два человека влюбились друг в друга, но как-то позабыли о том, что бонусом к чувствам идут дети. Так странно думать, что папа когда-то так же сходил с ума по моей матери, как я по Мэй. Но мы еще даже не целовались, так что вероятность стать молодыми родителями равна нулю. С другой стороны… Я понимаю, как до этого может дойти. Пару недель назад я думал о чемпионате штата, университете, работе, тако и о том, как прогулять выпускной. А потом случилась Мэй. Теперь моя голова переполнена мыслями о ней, и они стараются захватить и другие части тела. Папа, очевидно, не смог сдержаться в свое время. Смогу ли я, если начну встречаться с Мэй?

– В общем, – подытоживает папа, не отрывая глаз от скользящего по стене валика, – руки при себе, ширинка – под замком. До окончания меда. Тогда – и мотоцикл, и машина, и счастливая жизнь. Все прилагается.

Руки при себе. Ширинку – под замок. О’кей, но как быть с тем, что меня так и тянет оказаться к Мэй как можно ближе? Что мне делать, если я хочу дышать воздухом, который она выдыхает? Что делать, если я хочу отпечатать ее улыбку на внутренней стороне век, чтобы видеть ее каждый раз, когда моргаю? А как мне остановить пальцы, которые хотят прикоснуться к ней, словно я слепой, пытающийся узнать ее среди тысячи девушек? Как заглушить ее смех, бесконечно звучащий в моей голове?

Я нахожу край малярной ленты и срываю ее со стены. Мэй – определенно моя слабость, и мне придется строго контролировать дозировку.