Боже.

Размякшие «Орео» дрожат в молоке из-за того, что у меня трясутся руки. Я ставлю миску на комод рядом с фотографией в рамочке – на ней Маркус и его отец стоят возле горных велосипедов, счастливые и вспотевшие.

Я отвожу взгляд, чтобы не оставлять своих отпечатков на жизни, к которой я не имею и никогда не буду иметь отношения. Из гостиной, сквозь закрытую дверь, доносится голос детектива Миллера:

– Сегодня без кино?

Маркус, судя по голосу, где-то ближе.

– Нет, извини. Надо лечь пораньше.

– Понял. Может, завтра?

– Да, супер. Спокойной ночи, пап.

Я оборачиваюсь вокруг своей оси, осматривая комнату. Надо сесть и сделать вид, что все в порядке. Глазами пробегаю по полкам с подписанными футбольными мячами и трофеями, по стопке книг на тумбочке, по меловой стене с диаграммами, графиками, процентами. На кровати – темно-синее пуховое одеяло, рядом с грудой подушек комом лежит оранжевый плед… Нет. Точно не туда. Я резко отвожу взгляд. Рабочее кресло?

Я на цыпочках перебегаю к столу у окна и падаю в кресло. Как только дверь открывается, я поворачиваюсь в ее сторону. Комната мелькает перед глазами вихрем, а потом я фокусирую взгляд на Маркусе. На нем теперь только майка, плечи и руки обнажены.

– Уф, – выдыхает он, прислоняясь головой к двери и закрывая глаза.

В руках у него скомканная одежда. Он проходит к корзине и бросает туда вещи.

– Куртку спас. Никаких улик, – шепчет он. – Но я ее постираю. Прятал под толстовкой, и она пропахла страхом. Еле пронесло.

Парень проводит рукой по волосам.

– Меня здесь быть не должно, да?

– Ну… насчет этого… – Маркус выдыхает, достает чистую футболку и натягивает ее через голову.

Я чувствую себя так, будто застала его за переодеванием, поэтому вскакиваю со стула и отворачиваюсь к меловой стене. Мои уши фиксируют каждый издаваемый им шорох, а татуировка на шее словно пульсирует.

Половицы скрипят – Маркус встает рядом, его рука касается моей.

– Отвечая на твой вопрос, – шепчет он, – папа не хочет, чтобы здесь бывали девочки. Или вообще в поле моей досягаемости.

Его слова обрушиваются мне на голову и распадаются каменной тяжестью по плечам.

– Что-то случилось или?..

– Да, – кивает он, глядя на стену. – Мама. Она его сломала, и теперь он… – Маркус щелкает костяшками и разминает шею. – Пытается меня защитить.

– От девушек.

– Угу. Из всех женщин ко мне – или на нашу Базу – допускаются только бабушка и тетя.

– Тогда я пошла. Не хочу, чтобы у тебя были неприятности. Себе и своей семье неприятностей я тоже не хочу.

– Есть проблемка, – шепчет он. – Выход один, а папа как раз рядом с ним. Мы тут застряли, пока он не уйдет спать. А когда это случится – вопрос. Он привык не ложиться допоздна. Плюс…

Маркус смотрит на меня: «Я не хочу, чтобы ты уходила».

У меня в животе словно бенгальский огонь зажгли. Я достаю телефон и пишу Лин.

Мэй: Прикрой меня.

Ответа можно не ждать – знаю, прикроет. Я подхожу к шкафу Маркуса, отворачиваюсь, чтобы заглушить голос, и набираю номер мамы. Она отвечает после третьего гудка.

– Wéi?[14]

– Можно мне прийти попозже? Мы с Лин заканчиваем химию, наш итоговый проект. Сдавать завтра.

Ложь срывается с языка, не встречая никакого сопротивления. Мысль о том, чтобы побыть с Маркусом еще немного, вытеснила все сомнения.

На том конце раздается шорох, потом – щелчок двери. Мама понижает голос.

– Хорошо. Только не шуми, когда придешь. Поняла?

– Да. Спасибо. – Я сбрасываю звонок и поворачиваюсь к Маркусу. – Я могу остаться ненадолго.

Парень расплывается в улыбке.

– Тогда проведу тебе очень тихую экскурсию по моему миру. Думаю, тут как раз пригодится наш язык взглядов. – Он снова смотрит на меловую стену. – И да, тебе стоит знать – я рисую везде. На руках, ногах… стенах. Папа поставил ее, когда я в детстве разрисовал всю комнату маркером.

Я улыбаюсь, глядя на усеявшие стену графики и диаграммы, сердце бьется где-то в горле.

– И что ты рисовал чаще всего? – еле слышно спрашиваю я.

– Солдат. Коал на воздушных шарах.

– Подожди. У меня в списке желаний есть пункт – увидеть коалу на воздушном шаре, и ты говоришь, что один из них прячется прямо за этой стеной? – Я преувеличенно удивленно улыбаюсь Маркусу, затем снова смотрю на стену. – А сейчас тут сплошная математика.

Он улыбается стене и чешет затылок.

– Вероятности.

Я указываю на пустой участок:

– Это ты для очень большого коалы приберег?

Маркус наклоняет голову, вглядывается в стену, затем переводит взгляд на меня.

– Приберег, – шепчет он. – Но сейчас есть идея получше.

Подойдя к прикроватной тумбочке, он достает кусочек мела и указывает на пустое место.

– Встань сюда. И помаши.

Я колеблюсь, потом становлюсь спиной к стене и поднимаю руку.

– Вот так?

Его улыбка словно включает свет. «Идеально».

Он садится передо мной на корточки, обводит мелом мою левую ступню, поднимается вдоль ноги. От мимолетного прикосновения по ней взлетают мурашки. Мелок задерживается в районе бедер, потом линия идет выше, по торсу. У груди Маркус замирает и ловит мой взгляд.

– Я как-то не подумал, что будет настолько неловко. В детском саду такой проблемы не было.

– Какой проблемы?

Маркус выпрямляется, делает шаг назад, смотрит на пол с улыбкой, постукивая мелком по бедру.

– У меня в комнате девушка. Причем в непосредственной близости. Гормоны… – он краснеет, – играют.

Он приближается, глядя на меня с притворной серьезностью. У меня внутри все скручивается, вырываясь нервным смешком.

– Не смейся, – шепчет, и воздух между нами становится теплее. – Девяносто пять процентов парней от двенадцати до двадцати одного борются с этим каждую секунду.

Я улыбаюсь и закатываю глаза, а он продолжает обводить мой силуэт.

– Не слишком странно для первого свидания? – спрашивает он у стены под моим локтем.

Я сжимаю губы, чтобы удержать внутри все, что переворачивается во мне.

– Нет.

– Если это вообще можно считать свиданием, – уточняет он и делает шаг назад, снова принимаясь за рисунок. Я зажмуриваюсь, чтобы удержать мысль внутри.

– Полагаю, все зависит от того, какое название дашь этому ты.

Маркус обводит мое плечо и поднимается наверх, к шее. Лицо так близко к моему, что я щекой ощущаю его тепло. Я сглатываю, сжимая губы, а он отвечает:

– Я пока не знаю, но… – Он замирает, стирает что-то пальцем и продолжает. – Я бы проголосовал за «свидание». Если ты не против, конечно.

Грудь сжимается от сдерживаемого вопля, и я киваю:

– Я – за.

– Е-е-ес, – улыбается он и откидывает мои волосы.

На коже играют в салочки мурашки. Я втягиваю носом воздух и шевелю пальцами ног по ковру, когда линия, которую он ведет, уходит вбок.

– У меня нога вроде так не сгибается, – шепчу я в потолок.

Маркус хватает губку с тумбочки.

– Отвлекся.

– На что?..

– Представил, как я тебя поцелую. – Он бросает губку на пол и снова сосредотачивается на рисунке. – Но не буду. Обещаю.

Комок в горле мешает дышать. Это все просто сон. Или я отключилась. На самом деле я сейчас на уроке математики и просто мечтаю обо всем этом. Если он и правда попробует меня поцеловать – это будут просто галлюцинации, ничего больше.

Маркус быстро дорисовывает остальную часть меня, затем отходит, подняв руки.

– Готово.

Я ловлю его взгляд, но слишком боюсь того, что могут сказать мои глаза, – поэтому делаю шаг от стены, разворачиваюсь, обхватываю себя за шею и киваю.

– Превосходная двухмерная версия меня, – улыбаюсь я своему меловому силуэту на стене.

В его комнате. Нарисованному им. Я точно сплю.

– Ого. – Маркус нависает за спиной, и я оглядываюсь. – Этой тату у тебя на шее раньше не было.

Кровь мгновенно отливает от лица, опускается в пятки, и я поворачиваюсь обратно к доске – не хочу обсуждать, откуда она взялась. А потом пальцы Маркуса аккуратно отводят мои волосы на плечо, и притупившаяся пять секунд назад чувствительность мгновенно возвращается жаром и дрожью.

– Что там написано?

Я сжимаю губы и закрываю глаза, воздух, который я вдыхаю, кажется раскаленным.

– Мое имя.

Он молчит пару секунд, а потом нарушает тишину:

– Тогда… – Он обходит меня, шагает к стене и рисует сердце в центре моего силуэта. – Это прям констатация очевидного.

– В смысле?

– Ну… твое имя значит, – он потирает затылок, – «красивая». А это и без подписи очевидно.

Маркус сосредотачивает взгляд на стене и сглатывает.

– Больно было?

Я улыбаюсь своим ногам, шевеля пальцами, словно пытаясь распределить по телу жар от его слов, и пожимаю плечами:

– Немного.

Маркус делит нарисованное сердце на две половины, а я наблюдаю за тем, как у него под кожей играют вены, пока он пишет «50% Будда» в одной половине и «50% Лицегрыз» – в другой. Меня передергивает, я выхватываю мел, стираю «Лицегрыз» ладонью и вместо него рисую вопросительный знак.

Потом разворачиваюсь к Маркусу и пихаю мелок ему в грудь, похлопывая сверху рукой. Пальцы чешутся от желания прижаться сильнее.

Он смотрит на доску, и по его лицу расплывается улыбка.

– С этим вопросительным знаком я готов посоревноваться.

* * *

Солнечный луч, пробившись сквозь щель в занавеске, целится мне прямо в лицо. Я распахиваю глаза. Я заснула в толстовке Маркуса – той самой, что он дал мне, когда мы возвращались домой в три ночи. Стаскивая ее с себя, чувствую, как кожа не хочет отпускать его запах, так же как мой мозг не хочет отпускать воспоминания о прошедшей ночи. Кстати… Я бросаю взгляд на часы на экране телефона. Семь часов назад. Когда он проводил меня до пожарной лестницы, я уже решила, что больше его не увижу. Но он сказал: «Увидимся завтра».

Я хватаю телефон с тумбочки и смотрю на экран, сияющий сообщениями от Маркуса. Целой кучей. Прижимая его к груди, я откидываюсь на подушки с взвизгом и открываю последнее из них.

Маркус: Доброе утро, соня! Это снова я, просто надеюсь, что ты наконец проснулась и я не болтаю сам с собой. Как глаз? Как голова? Как школа? Я не могу сконцентрироваться ни на чем, зато энергии – хоть отбавляй, хотя спал всего два часа. Чудеса.

Я прикусываю губу и улыбаюсь, листая к самому первому сообщению. В животе все кувыркается. Пока я спала – и вместо того, чтобы спать самому, – Маркус настрочил мне целое полотно текста.

Маркус: Не могу уснуть после сегодняшнего.

Маркус: Теперь, скорее всего, и ты не можешь. Прости. Спи. Возвращаюсь на свою сторону телефона. Прости. Серьезно, прости. Все, молчу. Ни слова…

Маркус: Нет, еще кое-что скажу… Было бы здорово сейчас быть рядом. Ну да, понятно, что в такое время обычно не спят только кошки и те, кто работает в ночную смену, но зачем тратить время на сон, когда можно шикарно затусить?

Маркус: Ладно. Похоже, ты спишь. Я даже отсюда слышу твой храп. Так что пусть с опозданием, но… спокойной ночи. Точнее… доброе утро. Добрые 4:11 утра. В любом случае – пока. Сладких снов. Увидимся позже. Споки-ноки. Пока-пока. Конец связи…

Маркус: (Если, конечно, ты не проснулась и тебе нечего делать, кроме как написать мне…)

Маркус: Черт, не могу перестать думать. Как мы вообще проговорили столько времени у меня дома. Я раньше никогда так не делал. Ни с кем. Даже с отцом, с которым я, на минуточку, живу.

Маркус: И как он нас не услышал? Особенно когда ты хрюкнула от смеха. Он ведь детектив. Мы прямо шпионы! Это была жесть в самом лучшем смысле этого слова. Очень хочу повторить. И как можно скорее. Жду на все сто процентов, помноженные на миллиард!

Маркус: Как глаз? Надеюсь, закрыт, потому что ты спишь. Или смотрит в экран, потому что ты набираешь мне сообщение…

Маркус: Жду…

Маркус: Очень жду…

Маркус: Ладно, видимо, ты и правда спишь. Пойду тоже попробую. Поехали…

Я смеюсь в потолок, а потом отвечаю.

Мэй: Я здесь! Проснулась! Но в 4:11 я спала. А теперь жалею об этом. Видимо, просто быть шпионом сильно выматывает, но я бы с радостью снова так вымоталась… на все сто процентов, помноженные на два миллиарда.

Я прижимаю телефон к груди и представляю, как Маркус лежит на кровати, раскинув руки и ноги, и думает обо мне. Как он ворочается на простынях, ждет моего ответа. Внутри все пузырится от счастья, и я тихонько визжу в подушку.

Из ресторана внизу доносится глухой гул голосов и запах кофе, просачиваясь под мою закрытую дверь. Значит, мама и баба заняты, отвлечены, и у меня есть немного времени, чтобы попытаться понять, как прожить этот день. Я никогда не прогуливала школу, но автобус уехал уже пару часов назад, да и мне не хочется ходить по школьным коридорам с подарком от Ника на лице.

Телефон вибрирует в руке, я переворачиваю его. Желудок тоже делает сальто, но потом резко ухает вниз, когда я вижу на экране имя Ника и сообщение, от которого хочется запустить телефон в стену.

Ник: Прости за вчерашнее. Очень жду встречи – хочу показать, насколько мне жаль. Обещаю, я все исправлю.

Я сжимаю телефон так, словно пытаюсь выдавить из него слова. Я не хочу слышать ни его грандиозных планов на наше будущее, ни оправданий, которыми он надеется все исправить. Я вообще не хочу его видеть. Но это, увы, невозможно – если я хочу иметь хоть какие-то перспективы.

Я разочарованно вздыхаю и поворачиваюсь на бок, дрожа от злости. Меня бесит, что все мое будущее так или иначе связано с Ником, что без него ничего не выйдет. Бесит, что он ворвался в мое идеальное утро. Я колеблюсь, а потом заставляю пальцы набрать единственное слово – просто чтобы он не заподозрил ничего лишнего.

Мэй: Хорошо.

Я нажимаю «отправить», и в ту же секунду приходит новое сообщение от Маркуса.

Маркус: НАКОНЕЦ-ТО. А ты умеешь заставить мужчину помучиться. Я пережил эту бесконечную ночь и теперь пытаюсь пережить урок истории, думая о нашей самой свежей истории. Истории о прошлой ночи. Или это было уже утро? В любом случае это было круче, чем все подвиги Наполеона. Он, кстати, был карликом с манией величия.

Маркус: Ты сейчас на каком уроке? Как себя чувствуешь?

Меня захлестывает волна тепла. Будет здорово, если он продолжит писать так же часто и его сообщения вытеснят сообщения Ника. Я улыбаюсь, набирая ответ.

Мэй: Не могу перестать улыбаться после твоих ночных сообщений. Только что все прочитала. И… прогуливаю школу.

Телефон снова вибрирует уже через несколько секунд.

Маркус: Серьезно?! Аааааргх!!! Спрошу у магического шара, стоит ли мне прогулять с тобой.

А мне и не нужно ничего спрашивать у шара, потому что на все, что касается Маркуса, мой ответ – да. С кучей восклицательных знаков.

Маркус: Он сказал, цитирую: «ЗАЧЕМ ТЫ ЗАДАЕШЬ МНЕ ЭТОТ ДУРАЦКИЙ ВОПРОС?!» Странно. Никогда такого ответа не видел.

На экране появляется его селфи, где он почти лежит за партой. Я не могу перестать улыбаться.

Маркус: Уже разучился принимать решения без него. Вот, например, выбрал не тот путь и приперся в школу. Целый день впустую. Полон сожалений и уже поглядываю на выход.

Я фотографируюсь в кровати, отвернув голову, чтобы не было видно синяка на щеке, и отправляю ему.

Мэй: У меня тоже тяжелый день:)

Мы переписываемся еще минут десять, и от улыбки у меня уже начинает ныть челюсть. Потом Маркус присылает аудиофайл со звуком звонка на урок, а следом – записанное второпях, шепотом голосовое сообщение: «Просто хотел сказать, что ты выглядишь слишком уютно в моей самой любимой толстовке, когда я тут иду страдать на химию. Но тебе она идет гораздо, го-о-о-ораздо больше, чем мне, так что продолжай ее носить. И еще! Есть вероятность, что я оставил кое-что для тебя у Гуо. Подсказка: это не я, как бы сильно мне этого ни хотелось. До скорого, моя дорогая нарушительница учебного режима».

Запись обрывается, а я сижу, смакуя момент. Разглядываю селфи Маркуса, стараясь запомнить каждую деталь: как непослушные волосы падают ему на лоб, как длинные темные ресницы будто утягивают меня вглубь его голубых глаз. Ухмылка в уголке губ, симметричные черты лица, словно выточенные рукой мастера. Я так долго пялюсь в экран, что перед глазами начинает плыть. Моргнув, гашу его, медленно сползаю с кровати и направляюсь к шкафу. Все тело ноет, как будто меня бросили об стену. Или о ковер с кровавыми цветами.

Качая головой, сосредотачиваюсь на выборе свитера, но в зеркале ловлю свое отражение – по лицу синяками размазаны воспоминания. Утро резко блекнет. Я отворачиваюсь. В этом дне Нику не место.

Неохотно снимаю толстовку Маркуса. Его запах цепляется за мою кожу, как мой разум – за его голос и улыбку. Прячу толстовку под подушку, надеваю свитер и иду в ванную, чтобы причесаться и почистить зубы. Схватив шарф, я оборачиваю его вокруг шеи, морщась, – ткань задевает незажившую татуировку.

Я торопливо спускаюсь по лестнице, пробираюсь через кухню: белые силуэты поваров выделяются на фоне нержавейки, над грилем клубится пар. Официанты снуют туда-сюда с подносами и кофейниками. Я проскальзываю за полки с консервами, открываю заднюю дверь – и врезаюсь в парня с огромным букетом алых роз.

– Ой, извините! – вскрикиваю я, сбегая по выщербленным ступенькам.

– Мэй Ли, подожди!

Оборачиваюсь. Парень снимает шапку – это Ксандер.

Его зубы сверкают в лучах утреннего солнца, озаряющего переулок. Он протягивает букет мне:

– От Ника.

Я смотрю на цветы, потом снова отворачиваюсь. Они не залечат мой глаз. И не исправят того, что у Ника проблемы с алкоголем.

– Он хотел сам их привезти, но пришлось срочно лететь в Лос-Анджелес. Вернется где-то через неделю.

Я впиваюсь ногтями в ладони и оглядываюсь через плечо. Ксандер как раз достает из букета розовую открытку.

– Хотя бы записку прочти.

Я колеблюсь, но все же подхожу, вырываю конверт и, не дыша, достаю открытку.

Мэй Ли,

я очень сожалею о том, как я повел себя вчера. Я хочу измениться, стать тем, кого ты действительно заслуживаешь. Пожалуйста, дай мне шанс.

При виде его имени у меня холодеет в груди и я сжимаю губы, чтобы они перестали дрожать. Он правда думал, что подарит мне цветы, и я все забуду? Ксандер все еще держит букет. Я беру его и, сжимая стебли до боли в пальцах, иду в сторону магазинчика Гуо.

Я не хочу, чтобы Ник был моим «парнем». Больше нет. Алкоголь меняет людей. Баба тоже пил годами – и разрушил нам жизнь на Тайване. Если Ник продолжит в том же духе, что разрушит он?

Я прикладываю ладонь к синяку и, снова стиснув зубы от воспоминания, захожу в магазин. Бросаю цветы и открытку в мусорное ведро, а потом прохожу между стеллажами в подсобку и плюхаюсь за стол. Три дня назад Ник был таким милым. Флиртовал, но безобидно. Баба ничего не скрывал. А Маркус был просто словами на бумаге и искрой света в ресторане по вторникам. Теперь все перевернулось с ног на голову. Теперь сноп этих искр рассыпался по всей моей жизни, и мне приходится постоянно затаптывать их, чтобы они не начали пожар.

За углом, из кладовой, раздается бормотание. Я поворачиваюсь и прислушиваюсь. Узнаю мамин голос и прищуриваюсь, уловив, как матушка Гуо фыркает над тем, что она сказала.

– Она больше не ребенок, Цзя Ли. Она справится, если ты расскажешь правду.

– Она и так меня ненавидит. Если я скажу, потеряю ее навсегда. Надо было рассказать все много лет назад, но я боялась, что она сбежит и я ее больше никогда не увижу.

Становится тихо. Хлопает дверь. Я уже собираюсь улизнуть, но из-за угла появляется мама. Ее глаза расширяются. Она мгновенно замечает то, что я хотела скрыться.

– Что ты здесь делаешь?

Я сжимаю кулаки, словно это поможет выжать из себя слова. Воздух между нами сгущается, но потом из кладовки выходит матушка Гуо и встает рядом с мамой, сцепив руки за спиной.

– Я просила ее помочь с коробками после школы. Но спасибо, что пришла пораньше, Сяо[15] Мэй, – цедит она, внимательно глядя на мое лицо.

Сперва я порываюсь поймать мамин взгляд, чтобы сказать, смотря ей прямо в глаза: «Ты знаешь, чья это работа». Но вместо этого киваю и говорю в пустоту, надеясь, что мама поймет намек и уйдет.

– Я вернусь до начала смены.

Мама смотрит в пол и кивает, а потом разворачивается и выходит из магазина, не поднимая головы.

– Ах ты, красавица Мэй Ли… – Гуо печально изучает мое лицо. – Я могу либо угадать, – она касается своей щеки, – либо ты сама расскажешь. Я не твои мама и баба. Мне не нужно защищать уродца Чао – и тебе тоже.

Стыд накрывает меня с головой. Она смотрит на меня в упор:

– Это ведь он сделал?

Я колеблюсь, затем киваю. Старушка поджимает губы, качает головой и поворачивается к прилавку.

– Он еще пожалеет, что я это увидела. – Она, словно якорь, бросает тяжелые слова.

Гуо подходит к выдвижному ящику, открывает его и вынимает пластиковый контейнер. Сняв крышку своими скрюченными пальцами, она достает сложенный листок бумаги и протягивает его мне:

– Вот. Это все исправит. Вообще все, так и знай.

Я смотрю на записку, и все мысли о том, чтобы порасспрашивать Гуо об их с мамой разговоре, мгновенно улетучиваются. Пускай мама хранит свои тайны. Меня больше интересуют мои.

Я узнаю почерк Маркуса по квадратным, чуть наклоненным буквам. Улыбаюсь тому, как аккуратно он сложил бумажку.

Я смотрю на матушку Гуо, и она машет рукой в сторону записки:

– Читай, читай! Она такая хорошая!

– Вы что, прочли ее?

– Конечно. Я же не могу передавать послания, не зная, что там написано. – Гуо складывает руки в молитвенном жесте. – Все будет прекрасно. Я предсказываю.

Напевая, она шаркает в сторону кладовки, толкая перед собой гремящую тележку. Я сглатываю и разворачиваю записку. Вцепившись в бумагу, читаю строчку, написанную не ручкой, а маркером в самом углу:

Как насчет второго свидания? Суббота, 10 утра? Ну, если только работа и домашка не шутят лучше, чем я.

Сандалии матушки Гуо шлепают по терракотовому полу. Я выпрямляюсь, сжимаю кулаки, чтобы удержать растущее чувство внутри. Не хочу потерять ни капли. Проходя мимо, матушка похлопывает меня по плечу. Я поворачиваюсь к ней:

– Никому нельзя рассказывать, матушка Гуо, ладно? Обещаете? Я знаю, что это глупо, я не могу быть с ним, но… – Я снова перечитываю записку, и уголки губ ползут вверх. – Мне он очень нравится. Я просто хочу притвориться… еще на одно свидание.

Гуо заливается смехом, глядя на фонарики в виде драконов под потолком, а потом подмигивает:

– Я умею хранить тайны, ты же знаешь. Эта – особенная, и боги уже тебе помогают. Посмотри свое расписание, и все сама поймешь.