– Ну, ты даешь! – воскликнул Махнев и, соскочив со стула, прошелся по комнате. – Такого нам поведал, что у меня аж волосы на голове дыбом встали.

– А что поделать, Володя, – вздохнул Булкин. – Я и рад бы приврать, но не вижу смысла. То, что я рассказал, это – одно. А самому в этом побывать – совсем иное. Сколько страху я в том сне перетерпел – одному богу известно. Верите, я теперь даже спать лишний раз побоюсь, коли такая чертовщина во сне лезет.

– Да… – протяжно вздохнул Травин. – И точно – кошмар.

– И знаете, братцы, вот я живо помню тот миг, как в омуте от меня сознание-то отлетело, ибо в самом конце я увидел вспышку яркого света, и будто меня потянуло к этому свету по какому-то коридору длинному. Полетел я быстро-быстро, а как коридор закончился, шмякнулся я аккурат в собственную постель. Осмотрелся – вроде моя комнатка, местная…

– А кот где был?

– Кто? Кот? Нет, кот пропал, будто его и вовсе не было. Видать, в том сне жить остался. Да, и на кой чёрт мне тут еще коты? Я, по совести, не очень-то котов и люблю. Я собак больше уважаю.

– Да, вот ты сказку-то нам рассказал.

– Если бы то сказка была, а то словно явь… Я встал, чайку попил, чтобы хоть немного в чувства прийти, и поплелся сразу к тебе.

Махнев снова налил всем вина.

– Давайте выпьем за то, чтобы такие сны, какой приснился Макару, никому из нас больше не снились.

Все трое рассмеялись и, чокнувшись бокалами, вновь выпили.

– Да-с, господа, лихо нас тут морочат.

– А с тобой-то что, Родион Николаевич, произошло?

– Со мной, – Травин нервно улыбнулся, щека его дернулась. – Я тоже видел сон, который был похож на явь.

– Расскажешь?

– Отчего не рассказать? – хмыкнул учитель. – Только я вот, что хочу отметить… Выслушав рассказ Макара Тимофеевича, я смог уловить из его долгого повествования некую закономерность.

– Да? Это какую же? – полюбопытствовал Владимир.

– Какую? О, здесь совсем всё просто. За редким исключением, все мы, почти одновременно, проходим одни и те же уроки.

– Вы полагаете?

– Конечно. Повторюсь, я внимательно слушал Макара и теперь могу с точностью резюмировать, что мы с ним проходили один и тот же урок.

– Ну-ка, ну-ка? Поясните.

– И ему и мне преподали очередной урок по усечению нашей гордыни.

– Отчего вы так думаете?

– Да, тут же всё понятно. При жизни мы оба чаще обманывали женщин и приносили им страдания. Как я могу догадываться, в нашем прошедшем опыте ни разу не было такого, чтобы, мы были влюблены, а женщины бы оказались коварными изменщицами.

– Вот те на! – Макар хлопнул себя по коленям. – Неужто и тебе, Родиоша, досталась сущая стерва?

– Ну, я бы не посмел именно так назвать даму. Именно таким словом, – от волнения Родион привстал. – Но ты, Макар, со всей своей прямотой, как всегда, довольно близок к истине.

– А ну, расскажи!

– Извольте. Только сразу хочу предупредить о том, что ничего нового в моем рассказе вы не услышите. Он весьма сильно смахивает на ту историю, которую нам поведал Макар Тимофеевич. Разве что мой рассказ, я полагаю, окажется чуть длиннее.

– Родион, не томи, – Владимир сел удобнее и приготовился слушать.

«… Итак, я, как и Макар, едва доплелся до собственной кровати, упал от усталости и тут же заснул. Сколько я спал, точно не помню. Помню, что очнулся я совсем в незнакомом месте. Незнакомом, но вполне себе привычном. Я очнулся, стоя возле высокого окна. Это был второй этаж какого-то здания. А за окном падал снег. Это была зима. Внизу, прямо под окнами, простирался заснеженный парк с ровными аллеями заиндевелых от мороза деревьев. Меж ними тянулись расчищенные от снега дорожки. По двору пробежал мальчик, одетый в форму кадета.

Я отошел от окна и оглянулся. Я, господа, находился в довольно обширном и строгом кабинете. В углу кабинета располагался отличный письменный стол с ровными пачками каких-то бумаг, тетрадок и журналов. На столе стоял малахитовый прибор для письма с чернильницей и пресс-папье. Возле стен поместился ряд казенных стульев и несколько стеллажей с книгами. На светлых стенах висели портреты учёных и писателей.

– Вот как? Это куда тебя занесло, чернильная твоя душа?

– Я опущу излишние детали и рассказ о том, как я окончательно понял, куда меня занесло. Скажу сразу – это был кабинет директора кадетского училища. И этим директором в нём оказался ваш покорный слуга.

– Эвона, как подфартило, – присвистнул Макар.

– Да, в этом сне моя карьера взлетела на самый верх моих скромных возможностей. В прошлом воплощении я не смог бы и мечтать о подобном месте. А здесь я был директор. Правда, как я понял позднее, назначили меня на эту должность совсем недавно. Лет в этом сне мне оказалось около тридцати. У меня было довольно приличное жалование и отличная квартира. На службе меня уважали и даже побаивались. Кадетское училище это находилось в небольшом городишке. Если вы спросите, в каком, то я вряд ли смогу вам ответить на этот вопрос. Пока я находился в этом сне, я четко помнил его название, но как только я проснулся, оно тут же стёрлось из моей головы. Да, и зачем мне помнить это название, ежели оно не играет ровно никакой существенной роли во всём смысле предстоящего спектакля.

Странность данного спектакля как раз и заключается в том, что оказавшись в новом сне, ты напрочь забываешь о своем прежнем местонахождении. Из памяти вылетают все детали твоей недавней жизни в царстве Виктора, а равно и воспоминания о той реальной яви, в которой ты жил еще до момента развоплощения. В этом, верно, и заключается странность и коварство наших смотрителей. И ты совершенно искренне считаешь, что этот, новый сон, и есть та самая, настоящая и единственная жизнь, которую ты проживаешь. Ты даже имеешь некие представления о прошлом: обрывки воспоминаний из детства, отрочества и юности. А в голове присутствует цепочка, происшедших с тобою событий. И вот скажите мне, господа, разве всё это не является всем нам известной, вечной как мир, моделью наших множественных жизней? В каждом новом воплощении нам напрочь стирают всю память о прежнем опыте, оставляя лишь слабый оттиск эмоционального опыта на наших душах.

– То есть, вы полагаете, что эти учебные сны являются точной моделью наших воплощений? – в глазах Владимира загорелся огонек.

– Именно! Именно это я и пытаюсь до вас донести. Эти короткие сны так похожи на наши множественные жизни.

– Тогда… Мы можем предположить, что и все те жизни, из которых мы недавно вернулись, являются ровно такими же снами?

– Вполне вероятно, – кивнул Травин. – С той лишь разницей, что там мы спим еще крепче.

– Да, те сны крепче и длиннее. И всего лишь.

– Ох, и мудрёные речи вы тут ведёте, други мои. Но даже я начал вас понимать, – встрял Булкин.

– Ладно, я на время оставлю наши философствования. Я просто хотел сказать о том, что каждый сон вполне реален, пока он длиться. И то же самое мы можем предположить и о самой жизни. Она реальна, пока длится.

«… Так вот, повторюсь, в этом сне я работал директором. Кадетское училище, под моим преданным и неусыпным руководством, весьма процветало, о чем свидетельствовали несколько грамот и похвальных листов, висевших на стене моего кабинета, в золоченых рамках. Исправно шел учебный процесс. Преподавательский состав тоже оказался весьма серьезным и внушительным. Лекции и практические занятия велись согласно учебному плану. Я и сам преподавал в старших классах литературу и русскую словесность. Словом, в этом СНЕ я был весьма успешным государственным чиновником. Да, как я упомянул ранее, я был владельцем дорогих меблированных комнат на Петровском проспекте. Так называлась одна из главных улочек в том, городе, где я проживал.

И как это часто бывает во сне, всю ту данность, которую являл собой новый сон, я воспринимал ровно так, будто иной у меня и быть никогда не могло. Верите, у меня в этой жизни был целый альбом с воспоминаниями о юности. Там были портреты моих родителей, нарисованные от руки знакомым художником. Я знал его еще с юности. В альбоме этом были начертаны чудные четверостишья моих однокашников по университету. Тут же хранились славные виньетки с образами некогда знакомых дам, несколько ленточек от чьих-то золотистых кос и, как водится, амурные воспоминания, связанные с ними. В этом альбоме прятался даже темный локон от одной, влюбленной в меня барышни, в которую и я был некогда безумно влюблен. Я даже знал причину нашего расставания – то была воля её строгих родителей. Её отдали замуж по предварительному сговору, за нелюбимого и слишком старого мужлана. Так ли это было на самом деле, мне не ведомо. Но, глядя на этот локон среди страниц старого альбома, я с грустью вспоминал ее, затуманенный временем образ. Кажется, мою несостоявшуюся любовь звали Варенькой или Оленькой – я точно и не помню. То есть, господа, к моменту моего появления в этой новой и короткой жизни, у меня был целый багаж воспоминаний и небольшой амурный опыт.

Надо бы отметить, что в этой жизни я не был столь испорчен, как в предыдущей. И опыт мой был гораздо целомудренней. И все же, помимо юношеской любви, у меня, как оказалось, было пару столичных романов, когда я будучи еще студентом, умудрился увлечься двумя замужними дамами и стать их тайным любовником. Несколько раз я посещал дома терпимости. И имел продолжительную связь с одной из высокооплачиваемых кокоток. К счастью, сия авантюра закончилась для меня без видимых последствий, тех последствий, о чем с безысходностью сожалеют множественные пациенты венерических клиник.

Итак, я имел довольно неплохую квартиру, занимавшую почти весь первый этаж старого купеческого дома. В моей квартире оказался приличный дымоход, ладные печи и пара каминов. Зимой у меня было всегда сухо и тепло. И обеды подавались весьма себе недурственные. Поваром у меня служил старый француз. Помимо повара был дворник, он же выполнял услуги кучера, и две горничные. Горничных я нанял в летах, ибо смолоду имел от отца строгое назидание, не искать половых связей с прислугой. Батюшка мой, насколько я знал, сам обремизился на этом поприще. В молодости он имел неосторожность, сойтись с хорошенькой горничной. И эта горничная родила моему папеньке дочку, о чем впоследствии узнала моя маман. На этой почве у них с матушкой был сильный скандал, переросший в годы временного охлаждения. А батюшка мой пожизненно содержал и свою внебрачную дочь, и её маменьку. Наученный своим горьким житейским опытом, отец потребовал от меня всегда нанимать на службу непривлекательных и возрастных горничных. Но, что-то я отвлекся…

В общем, как вы догадались, господа, в этой новой жизни я оказался весьма обеспеченным и всеми уважаемым джентльменом, но еще не женатым. И пусть я не был богат, как Ротшильд, но в своей среде я слыл весьма ценным женихом, на которого велась определенная охота всякого рода сводней и свах. Не было недели, чтобы меня не одолевали странные посетительницы, предлагающие устроить мою личную жизнь. Но я чаще отшучивался и отмахивался от них, словно от роя назойливых мух…»

Травин очаровательно улыбнулся и сел на стуле намного свободней, чем прежде. В его лице появилась некая уверенность и непринужденность. И даже глаза его засветились иначе. Махневу показалось, что тихий и вечно робкий учитель словесности похорошел прямо на глазах.

«…Поймите, господа, мне было уже около тридцати. И я был весьма искушен в своем восприятии женской красоты. О, при всём невеликом опыте, я всё же имел свои, весьма требовательные взгляды на женскую внешность. И решающим преимуществом среди всех дамских достоинствах в моих поистине гурманских изысканиях являла собой только ранняя и целомудренная юность. Непорочная свежесть. Девственность!

О, я мечтал, заполучить себе в супруги совсем юное и неискушенное создание. Я был настолько дерзок, что когда мне предлагали двадцатилетнюю девушку, я находил ее старой. Представьте себе, каков наглец!

Однажды мне сосватали дочь нашего городского медика. Нас свели на одном из светских вечеров. О, это была весьма красивая и белокожая девица. У нее были прекрасные русые локоны, голубые глаза и тонкая талия. За ней волочились все местные джентльмены. Но она, представьте себе, обратила внимание только на меня. Я читал это в её глазах. Она смотрела на меня ровно так, как смотрят лишь влюбленные женщины. А надо бы сказать, что в этом СНЕ я имел весьма привлекательную наружность. Я был вполне себе самим собою. Прежним. Если не считать нескольких штрихов: нос мой был чуточку прямее, чем нынешний, глаза смелее, а рост выше. Да и плечи чуть шире, чем сейчас. И волосы на голове казались гуще…»

После этих слов Травин добродушно рассмеялся.

«… Но самое главное, что придает каждому из нас больше спокойствия и некой вальяжности, это наличие определенной финансовой состоятельности. Когда ты не сомневаешься в завтрашнем дне и знаешь, что тебе не грозит разорение или долги, ты волей-неволей излучаешь больше уверенности и становишься намного привлекательней для женского пола. О, эти коварные создания имеют особый нюх на мужские деньги. Они, подобно мотылькам, летящим на свет, всегда несутся в сторону богатства. Оно манит их незримым светом. И эти же самые женщины становятся крысами, бегущими с тонущего корабля, в случае твоей бедности или неудач.

И снова я увлекся своими рассуждениями.

Так вот дочь Главного врача городского госпиталя звали Еленой. Еленой Захаревской. Её папенька, Антон Петрович Захаревский, тоже не был беден. Но хотел найти своей дочери достойную партию. Я в его глазах и был именно той, достойной партией. Он не постеснялся навести обо мне справки у высшего руководства, отвечающего за кадетское образование. А так же через знакомых узнал и о моих счетах в местном банке. Словом, он собрал обо мне все необходимые сведения и только после этого стал усиленно приглашать меня к себе в дом. Я не стал отказываться. Я навещал их каждую неделю. Я даже изображал из себя слегка влюбленного в Елену поклонника. Каюсь, я не был в неё нисколечко влюблен, но вел себя так, словно она вскружила мне голову. Я приносил ей дорогие букеты и коробки французского шоколада. Я вел себя так, как ведут женихи. Несколько раз я водил Елену в театр. А по дороге, уже в карете, я шептал ей на ушко милые комплименты. Я вполне себе серьезно ухнулся во весь этот спектакль. Зачем я это делал? Я не могу точно сказать. Мне словно бы доставляло удовольствие слегка морочить эту девушку. А еще больше ее пронырливого папеньку. По первости я даже встречал сопротивление от ее прочих поклонников. С одним из них я поссорился и ловко задавил его в споре своей эрудицией. Постепенно все прочие ухажеры куда-то рассеялись. Я остался в одиночестве на мысленном поле боя. О, эта борьба не стоила мне ровно никакого труда. Мне казалось, что всех соперников я уложил на лопатки весьма играючи, легко и между делом. Ради куража и забавы. И это обстоятельство тоже снижало ценность моего трофея. Я рассуждал о том, что раз не нашлось желающих побороться за обладание этой девицей, стало быть, не столь уж и ценна добыча.

Она неплохо играла на фортепьяно, хорошо говорила по-французски, очаровательно читала стихи и неплохо двигалась в танце. Но чем сильнее она старалась мне понравиться, тем больше я думал о том, отчего ее папенька не выдал сие сокровище лет эдак в шестнадцать? Почему этот розанчик потерял где-то самые ценные годы? Чем она занималась с пятнадцати до двадцати лет?

И я рассуждал далее: видимо, папенька уже не раз пытался пристроить свое сокровище разного рода господам. Да, всё тщетно. Интересно, думал я, скольким соискателям на её руку она успела проявить свою благосклонность? Сколько губ касались ее надушенных и тонких ручек? Сколько усов щекотали ее изящные запястья?

Но я шёл ещё дальше в своих тревожных и едких рассуждениях: а сколько тех самых губ, слюнявых и наглых, впивались поцелуями прямо в её уста? Сколько рук облапили её белые плечи? Почему бы и нет? Ведь её папенька не мог следить за каждым её шагом. Наверняка она не раз отдавалась в знойные объятия нахальных кавалеров. И кто-то из них не раз, привлекая ее за талию, долго целовал в полураскрытые от страсти губы. А может, даже были свидания в городском парке или в снятых гостиничных номерах. О, мне делалось дурно, когда я думал об этих порочных комнатах, с дешевыми обоями и обшарпанной мебелью.

Словом, мне казалось, что за несколько лет без брака эта девица могла порядочно поистрепаться. Эти четыре или пять лет её свободы стоили в моих глазах целого промотанного состояния. Иными словами – ровно никакой денежный приз или награда не могли добавить этой девице веса в моих глазах. Иногда мне казалось, что все знакомые, и особенно ее папаша, прекрасно знали об этом глубоком и непоправимом изъяне. Мне мерещилось, что все они находятся в сговоре, чтобы пропихнуть мне залежалый и негодный товар.

Представьте себе, эти мысли одолевали меня на фоне несомненного успеха и триумфа Елены на всех балах. Она и вправду слыла записной красавицей. И стоила бы в моих глазах намного дороже, несравненно дороже, если бы была к своим двадцати годам уже лет пять, как замужем. Ну, пусть четыре года, но замужем! Но Елена была незамужней! И этим она меня нещадно раздражала.

Я часто думал о том, как не надоело ей жеманиться предо мною и строить из себя непорочную юницу в её-то лета… Да, господа, я понимаю, что многим мои рассуждения покажутся весьма старомодными, почти домостроевскими. Но я ничего не мог с собою поделать – Елена была для меня СТАРОЙ! В двадцать лет.

Иногда я давал волю своим фантазиям и навязчивым размышлениям о том, что родители её вовсе не такие уж уважаемые и благородные люди, ибо явно обманывают каждого потенциального жениха. И что наверняка её папенька знает о том, что его Елена давно потеряла девственность. Мало того, рассуждал я, ее отец, медик, наверняка однажды сделал самолично ей аборт. А может и ни один! И все это они ловко могут скрывать.

Теперь, когда я навещал их семейство и вечерами, я довольно пристально наблюдал за её лицом. И к своему удовольствию я находил в нём явные черты надвигающегося увядания. В вечернем сумраке мне часто казалось, что прекрасные глаза Елены уже не горят девичьим блеском, что губы её не столь уже пухлы и свежи, а шея покрыта гусиной кожей. Словом я упорствовал в своей мнительности. И уж если каждый из нас настроен найти в женщине хоть какой-то недостаток, то сыщет их великое множество. Лишь бы было на то желание.

Таким образом, к огромному разочарованию Елены и ее ловкого папеньки, я стал бывать у Захаревских всё реже и реже. При каждой новой встрече Елена всем своим видом показывала мне явную обиду – она чуть надменно поджимала нижнюю губу так, словно готова была вскоре заплакать. Выражение голубых глаз делалось отстраненным. Весь её вид говорил о том, что она крайне огорчена. Если бы во мне не проснулся некий цинизм и ничем не объяснимая жестокость, я бы мог её даже пожалеть. Но я, напротив, делал вид, что вовсе не понимаю причины внезапной смены её настроения. Я непринужденно шутил и весело рассказывал городские сплетни, а так же новости из столицы, чем временно снимал то напряжение, которое появлялось между нами. Мое искусственное оживление, как ни странно, действовало на Елену весьма благотворно. К середине вечера она вновь была весела, и глаза ее сияли, как и прежде. Прощались мы всегда по-дружески мило и даже немного нежно. Я забыл сказать, что, не смотря на мое долгое волокитство за Еленой, мы с ней еще не перешли той грани отношений, которая предшествует полной интимности. Иными словами, кроме рук мои губы не касались этой женщины нигде…

Я видел, что Елена была готова на большее. Каждый раз при прощании она вся поддавалась мне навстречу, в надежде на поцелуй в губы. Но я умышленно не допускал этого. Повторюсь, мне нравилось её мучить….»

– Стоп-стоп, Родион Николаевич, – фыркнул Махнев. – Чем дольше я узнаю вас, тем более понимаю, насколько мы с вами похожи. Во многих ваших рассуждениях мы с вами бывали просто-таки идентичны.

– Да уж, Родиоша, ну и хорошим же негодником ты был! – подтвердил и Макар.

– Господа-господа, но это ведь был только СОН. Новый сон. Не более. Хотя, признаюсь, что я и в реальной-то жизни мало чем отличался от того типа, каким я проявил себя в этом сне. А отличался я лишь потому, что был в прошлом воплощении несравненно беднее, нежели в этом, где я проснулся директором кадетского училища и владельцем небольшого, но стабильного дохода. Именно деньги и положение в обществе делали меня куда более циничным, нежели прежде.

– Ладно, это мы так. По-дружески тебя пожурили. Ты и в прежних своих историях проявлял интерес лишь к самым юным созданиям. Неразвитым нимфеткам. Что поделать – большинство мужчин разделят твои вкусы. На востоке культ молодости никого не смущает. Там, чем зеленее плод, тем он желаннее. И никакая мораль не может сломать эти традиции. Рассказывай дальше.

И Травин продолжил свой рассказ:

«…Я уходил от Захаревских всегда в приподнятом настроении, дав честное слово, что буду у них на следующий же день. Но вместо этого я исчезал на несколько дней, а иногда на целую неделю. Вы спросите меня, что я делал в эти дни? А я пускался во все тяжкие. Помимо Захаревских в нашем городе было еще несколько достойных семейств, где зрели девицы на выданье. И, увы, все они, как и Елена, казались мне уже перезревшими. Я понимаю, что все, что сейчас рассказываю, выглядит весьма цинично, но я не мог уговорить себя, влюбиться в немолодую девицу.

Нет, не подумайте, что я только и делал, что шлялся по светским вечеринкам, балам и раутам. Все-таки я был весьма уважаемым господином. И моя должность не располагала к пустому времяпровождению. Я довольно много занимался подготовкой к занятиям и составлением учебных планов. Одновременно с этим я писал одну научную работу. Но, даже при всей этой занятости, я позволял себе пару раз в неделю навещать несколько весьма приличных семейств, где томились потенциальные невесты.

Знаете, когда мужчина не женат, то в свете найдется множество кумушек, которые будут регулярно мыть ему кости, если он будет слишком явно избегать дамского общества. Уж они-то непременно нареку тебя сычом, скаредом, женоненавистником, или еще хуже – посчитают тебя приверженцем однополой любви. Словом, дабы избежать всех этих нареканий, я тщательно делал вид, что нахожусь в активном поиске будущей жены. Но при всём этом, к своему огромному удовлетворению, я чувствовал себя в том весьма выгодном общественном и имущественном положении, когда мужчина имеет право выбирать. Причем, выбор этот был весьма тщательным. Я вел себя на рынке невест, словно капризный маленький дворянчик в магазине дорогих игрушек. Я торговался над каждой мелочью, и это доставляло мне неописуемое наслаждение.

Итак, вернемся к Елене. Как не вспомнить гениального ловеласа и по совместительству великого поэта всея Руси: «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей…»

И эта древняя как мир наука внезапно сработала на несчастной Захаревской. Моя непринужденная, легкая и слишком необязательная манера общения, вместо охлаждения, вызвала в ней глубокую любовь ко мне и совсем нешуточную страсть. Представьте себе, господа, эта самая Елена опустилась до того, что начала писать мне письма. Она посылала мне их с горничной. Сначала это были легкие записки, в которых она укоряла меня в необязательности. Иногда шутила и пыталась казаться ненавязчивой. Но потом письма стали длиннее. И в них, к моему ужасу, она пыталась излить мне свою душу. Пошли и явные намеки на то, что она жестоко влюблена в меня. Да, господа, новоявленная Татьяна Ларина писала Онегину письмо. Только в нашем случае это было не единственное письмо. Писем было слишком много. Она просто-таки закидала меня своими длинными и душещипательными эпистолами. Дошло до того, что я перестал их читать и, сразу же после получения, комкал и отправлял в корзину. Забыл сказать, что к этому времени я и вовсе перестал бывать у Захаревских. Теперь я попросту презирал Елену не только за ее возраст, но и за неподобающую девице слабость. За её неприличное, как мне казалось, поведение. За её такое некрасивое и окончательное падение в моих глазах.

Её отцу, видимо, стало вполне очевидным душевное состояние дочери, и он решил нанести мне свой визит. Надобно сказать, что он пару раз пытался найти меня дома, но не застал – я был в деловых поездках. Тогда он разыскал меня прямо на службе. Мой помощник доложил однажды о его визите. Когда Антон Петрович зашел ко мне в кабинет и увидел меня в мундире при эполетах и в строгой обстановке кадетского училища, он сильно оробел. Руки у старика затряслись. И он, присев на диван, отчего-то разрыдался. Я принес ему стакан воды и с участливым видом спросил о предмете его печали. Захаревский не стал запираться и выложил мне всё начистоту:

– Моя дочь слишком страдает, – признался он.

– Помилуйте, а что с ней произошло?

– Ах, Родион Николаевич, вы будто и не знаете.

– Ровным счетом не понимаю, о чём это вы.

Он трубно высморкался в свой платок и, отпив из стакана воды, продолжил.

– Вы часто бывали у нас. Мы считали вас за жениха нашей Леночки. Мы отказали от дома многим её кавалерам. И что теперь?

– А что теперь? – механически повторил я.

– Леночка теперь опозорена.

– Вот как? Но простите… – я поднялся во весь рост и, заложив руку за борт мундира, менторским тоном продолжил: – Простите, очевидно, мне не стоило и вовсе бывать у вас дома. Дело в том, что ваше доброе расположение и гостеприимство я принял за чистую монету. И старался платить вам тем же.

– Родион Николаевич, побойтесь бога, наше с супругой расположение к вам и было всегда самым искренним. Но и вы нас поймите, мы имеем дочь на выданье. И всякий визит молодого человека и его ухаживания мы воспринимаем лишь как знак будущей надежды на замужество.

– Мне очень жаль, что мои чисто дружеские визиты в вашу семью вы восприняли как нечто большее, чем просто уважение.

– А как я должен был расценить ваши визиты, если Леночка… – но он поперхнулся и не договорил.

– Я несколько озадачен вашим предположением, Антон Петрович, – медленно и с достоинством произнес я. – Если бы я предполагал, что вы считаете меня женихом, я бы тотчас прекратил свои визиты.

– Помилуйте, а кем я должен был вас представлять?

– Просто другом семьи.

– Вот как?!

– Да…

– А как же Елена Антоновна? Зачем вы дали ей надежду и тем самым скомпрометировали её в свете?

– Бог с вами, Антон Петрович, у меня и мыслей не было о компрометации вашей дочери. По-правде, говоря, – я сделал вид, что смутился. – Я не считал вашу дочь девицей на выданье.

– Как так не считали? – Захаревский покраснел, словно рак.

Мне казалось, что старика сейчас хватит удар. Он выпучил глазки и смотрел на меня с нескрываемой ненавистью. Но я, чувствуя весь стыд собственных поступков, тем не менее, продолжил в весьма холодной и убедительной манере. Я отсчитывал старика так, словно передо мною стоял провинившийся кадет, а не почтенный и пожилой доктор.

– Я не считал Елену Антоновну девицей на выданье по причине ее немолодого возраста. По моим прикидкам, – невозмутимо продолжал я, – невеста должна быть намного моложе двадцати лет. При всём уважении к вашему почтенному семейству, я не смог бы считать Елену Антоновну своей потенциальной супругой. Я полагаю жениться на юной и непорочной особе.

– Да, как вы смеете?! – захрипел он. – Моя Леночка записная красавица и считается первой девушкой на многих балах. И она до сих пор непорочна!

– Что правда, то правда, Елена Антоновна необыкновенно хороша собой. Но, увы, ее время давно упущено. Разумеется, она еще может составить счастье какого-нибудь вдовца или человека без претензий, который бы в силу имущественных причин согласился на подобный брак. Но для меня, человека с положением и состоянием, ее кандидатура не может быть даже рассмотрена. Она, увы, является в моем понимании «старой девой», – безжалостно продолжал я.

– Позвольте, но зачем же вы дарили ей букеты цветов и шоколад? Зачем водили ее в театр? Разве это не говорило о ваших намерениях?

– Ах, милый мой, Антон Петрович, мы с вами дожили до таких циничных времен, когда обычные добрые поступки расцениваются людьми и обществом, как некие обязывающие к чему-то знаки или двусмысленные жесты. А я лишь проявлял к вашей дочери своё дружеское расположение. И не более.

– Дружеское расположение? – прошептал он побелевшими губами.

– Конечно, – важно произнес я. – Разве я хоть раз упомянул о помолвке или о том, что намерен на ней жениться? Полагаю, что ваш ответ будет отрицательным. Я не давал Елене Антоновне ровно никаких намеков. Я и не посмел бы так глупо и бессердечно обнадежить такую почтенную даму.

Захаревский встал со стула и, пошатываясь, вышел вон. Перед уходом он обернулся и, покачав головой, произнес:

– Будь я моложе, я вызвал бы вас на дуэль и с наслаждением выпустил бы пулю в ваш высокий медный лоб. А так я лишь смею надеяться, что само провидение когда-нибудь накажет вас сполна.

Засим он удалился. Если вы полагаете, господа, что я расстроился от его слов, то будете неправы. Вместо угрызений совести, я испытывал какие-то титанические приступы наслаждения от унижения этого человека и его дочери. Я ходил и с упоением купался в собственной желчи, ведя диалоги с самим собою. Я повторял про себя нечто вроде:

«Вызвал бы он меня на дуэль, старый идиот. Лучше бы следил за собственной дочерью, чтобы она не забрасывала неженатых мужчин своими слезливыми письмами. А будь ты не таким напыщенным болваном, так выдал бы свою дочурку сразу, как ей едва исполнилось пятнадцать. Тогда бы ни один критик не посмел и рта раскрыть и назвать твою обожаемую Леночку «залежалым товаром» или «старой девой». Сам виноват и сваливает с больной головы на здоровую. Обрадовались они – нашли себе нового дурачка. Как же! Женюсь я на вашей престарелой дочурке. Держите карман пошире…»

– А что Захаревская? Быстро остыла к тебе? Наверное, папенька образумил наконец-то её?

– Если бы! – выпалил Травин. – Это был еще не конец истории.

«… После визита Захаревского я еще какое-то время находился в дурном расположении духа. И постарался с головой уйти в работу. Прошел месяц, и я, казалось, позабыл обо всей этой неприятной истории. Один мой приятель и по совместительству преподаватель математики, некто Грачев Иван Ильич, пригласил меня как-то в своё фамильное имение, расположенное на реке, в довольно уютном местечке.

На дворе стоял жаркий июль – самая макушка лета. Уроков у меня не было, по причине летних вакаций. Почти всех кадетов распустили по домам, за исключением нескольких сирот, которые проводили каникулы в стенах кадетского интерната. Выпускные экзамены были давно позади. Я провел ряд важных совещаний и подготовил для губернской коллегии и отдела образования планы на новый учебный год. Выслушал отчеты своих преподавателей. Поучаствовал в аттестационной комиссии. Сделал распоряжения относительно ремонта. Словом, как и обычно, перед поездкой в имение моего приятеля, я провел все дни в своих привычных летних хлопотах. Единственным незавершенным делом оставался мой научный труд по лингвистике. Помимо этого мне предстояло написать лекции по новому курсу грамматики у младших классов. Набрав с собой полный саквояж тетрадей и учебников, я отправился вместе с приятелем в его имение.

Надобно, господа, сказать теперь несколько слов о Грачеве. Иван Ильич был младше меня на три года. Он имел в училище репутацию отличного преподавателя. Предмет свой знал и любил, а равно старался привить интерес к математике и у своих учеников. Так уж вышло, что с первых же лет моей работы в качестве директора, Грачев был моим помощником во многих делах. Совсем по-приятельски он рассказывал мне о местном педсоставе, давая шутливые характеристики каждому преподавателю. Словом, в первые годы он сильно помогал мне освоиться в незнакомой обстановке. И часто откровенно подбадривал меня, когда я смущался на новой должности. Совсем незаметно мы сблизились с ним настолько, что стали почти друзьями. Грачев довольно часто бывал у меня в гостях. Мы вместе чаевничали долгими зимними вечерами. Иногда играли в карты и пили бургундское и портвейн. А после имели долгие беседы о всякой чепухе. Конечно, как водится, мы разговаривали о политике, о войне, о законах и налогах, об образовании. А иногда наши вольные беседы касались философских тем. И хоть призвания наши были диаметрально противоположными, ибо один из нас был приверженцем точных наук, а другой – гуманитарных, все равно у нас с Грачевым было много общих тем. Зачастую наши вольные и смешливые беседы касались обсуждения знакомых. И женщин в том числе. Но о женщинах мой приятель разговаривал крайне неохотно, каждый раз переводя беседу на какую-нибудь иную тему.

Грачев был холост и, кажется, даже не помышлял о скорой женитьбе. Как я понял, у него даже не было никого на примете, и ни одна из дам не успела покорить его страстное сердце.

Несколько слов о его внешности. Иван Ильич был строен и высок. Фигуру имел сухощавую, но с развитыми плечами. И если бы не небольшая сутулость, его сложение можно было бы назвать почти идеальным. В молодости он занимался атлетикой и поднимал пудовую гирю. А так же не чурался долгих пеших прогулок. Зимой любил кататься на широких деревянных лыжах. Словом, Иван Грачев был физически развитым молодым мужчиной, весьма приятной наружности. Волосы его были темны, почти черны. Цвет лица немного смуглый. Карие глаза смотрели на собеседника чуть смешливо и проникновенно. Острая бородка завершала сей прекрасный мужской образ. Одевался Грачев всегда аккуратно. Вне училища он умудрялся носить дорогие фраки и прекрасно пошитые сюртуки. Иван Ильич нравился многим дамам, но это обстоятельство, казалось, ему было совсем безразлично.

В тот день, ближе к вечеру, мы добрались до фамильного поместья Грачевых. На небольшом пригорке у Грачевых располагался довольно милый каменный двухэтажный дом с мезонином и роскошной верандой, увитой диким виноградом.

Иван с великим радушием и необыкновенным гостеприимством предоставил мне чуть ли не самую лучшую в его поместье комнату. Комната казалась огромной и выходила окнами на чудесный сад, полный яблонь и клумб с летними мальвами, георгинами и пионами. Были там и другие цветы. Их упоительный аромат всякий раз врывался в раскрытые окна моей комнаты и будоражил мою кровь. В комнате стояла широкая кровать с удобной периной и несколькими подушками. Рядом с кроватью располагался прекрасный комод с зеркалом, книжный шкаф, шкаф для одежды и большой письменный стол. Все, что нужно было для моих занятий. Даже в самые жаркие дни моя комната сохраняла приятную прохладу и я, бывало, падал на чистые простыни моей необъятной кровати и забывался таким сладостным сном, какого никогда не знал в суетливом городе.

Словом, очутившись в имении Грачева, я был несказанно рад тому, что согласился приехать в это милое сельское гнездышко. Ох, если бы в тот момент я мог догадываться о том, какие еще сюрпризы поджидают меня в гостеприимном имении моего приятеля!

А дело было вот в чем. Как только я умылся с дороги и переоделся в летнюю парусиновую пару и английскую соломенную шляпу, ко мне в комнату постучался Грачев и пригласил меня к ужину. Вместе с Иваном мы вышли в длинный коридор его дома. Иван собирался перед ужином показать мне свою библиотеку и небольшую коллекцию картин. Как только двери моей комнаты остались позади, в начале коридора показалось что-то пестрое и шумное. Это было какое-то яркое пятно или шар, который катился по коридору прямо на нас с Грачевым и издавал детские крики. Вечернее солнце, освещающее коридорный проем, светило так, что в первый момент я плохо разобрал образ того, что надвигалось на нас и с Иваном. И только мгновение спустя, я увидел, что по коридору навстречу нам несется девочка. Совсем юная девица. На вид ей было не больше четырнадцати лет. Позднее я узнал, что ей скоро должно исполниться пятнадцать.

Девочка подлетела к Ивану и повисла у него на руках. Всё это произошло столь стремительно, что я в первый момент потерял дар речи. Её существо было пронизано таким ярким светом, что у меня от изумления закружилась голова.

– Дядя Ванечка приехал! – радостно кричала девица, ничуть не беспокоясь о том, какое впечатление она произведет на меня, совсем постороннего человека. – Я так тебя ждала! Ждала и ждала. Я всё сидела возле окна и смотрела на дорогу. А Розалия Францевна меня ругала, – скороговоркой трещала она и прыгала возле Ивана.

– Обожди, егоза, – смеясь, отстранялся от девочки Грачев. – Успокойся, я приехал.

– Ты теперь долго не уедешь? – не унималась она.

– Долго. До самой осени.

– Ура!

– Маша, уймись, – вновь смеялся Грачев, нежно целуя ее чистую русую макушку. – Обожди, я тебя познакомлю с Родионом Николаевичем.

И только тут девица впервые посмотрела в мою сторону. Первое, что я увидел, была пара огромных шоколадных глазищ, наполненных искрами неподдельной радости. Потом мой рассеянный взор успел охватить нежный овал почти детских щек, пухлые и сочные губы, из-за которых виднелась полоска белоснежных зубов, темные бровки на чистом лбу, и маленький, но прямой носик. А далее я увидел тонкую и длинную девичью шейку и начало маленьких грудей, прикрытое немыслимыми белыми кружевами – кипельно белыми кружевами, переходящими в клетчатую синюю шотландку. Я точно помню, что подобные ткани у нас называют «шотландками».

А еще были дерзкие локоны, которые скакали по ее молочным плечам всякий раз, когда она двигалась. А двигалась она постоянно. Она не сидела на месте ни минуты. Это был комок солнечной энергии. Нет, пожалуй, даже не так. Это существо являло собой сгусток какой-то неземной энергии. Казалось, что от нее идёт светлое сияние. А еще, как я понял позднее, от девицы струится невероятный аромат. Нет, от нее вовсе не пахло никакими духами, помадой или пудрами. От неё пахло невероятной свежестью. Так пахнут первоцветы в весеннем лесу. Так пахнет чистый снег. Так пахнет утренняя роса. Но иногда к этой чистоте добавлялись нотки какао, молока, печенья или ванильного мороженого.

Как вы поняли, друзья, я влюбился в эту девочку с первой же минуты. Сразу, как только её увидел. Более того, мне тут же показалось, что я знал это совершенство уже долгие годы. А может, и ни одну жизнь.

Её звали Машенькой…

Когда я перестал оторопело глазеть на это чудо, то услышал возле своего уха голос Ивана:

– Познакомьтесь, Родин Николаевич, эту барышню зовут Машенькой. Она моя племянница. Прошу вас любить и жаловать.

Девица сделала мне книксен и, радостно лопоча, ускакала в свою комнату. Вслед за ней туда отправилась пожилая женщина. Это была гувернантка Розалия Францевна, обрусевшая немка. Она всюду ходила за Машенькой и преподавала ей немецкий и французские языки. В остальное время племянница Грачева посещала городскую гимназию. В следующем году она заканчивала учёбу. И дядя подумывал отправить Машу учиться дальше, в Институт Благородных девиц.

Я настолько был ошарашен внешностью и самим явлением Маши Грачевой, что почти не слышал того, о чём по дороге в столовую мне рассказывал Иван Ильич. Когда мы присели за столом в ожидании ужина, Иван бегло рассказал мне о собственной племяннице. Он поведал о том, что ее родители умерли от холеры, когда Маше было всего восемь. Сначала девочка воспитывалась у пожилой родственницы, но та не смогла дать ребенку должного воспитания и содержания. Когда Иван устроился работать учителем математики, он забрал Машу к себе. С тех пор летом она жила в его имении, а зимой, весной и осенью училась в гимназии и жила в интернате, устроенном для сирот и иногородних. Зато сколько было радости, когда девочка приезжала к дяде на летние вакации. Каждый день она носилась по саду и ходила на купальню вместе с гувернанткой. Хотя, как позже признался Иван, гувернантку девочка не любила и часто, тяготясь ее присутствием, не слушалась ее и откровенно игнорировала ее нравоучения.

– Я, порой, не знаю, как мне сладить с этим бесенком, – признался Иван, разведя в стороны руки. – На Машу вечно жалуются воспитатели и учителя в гимназии. Она часто ленится и не учит уроки. Хотя, далеко не глупа, и схватывает многие науки просто на лету. Но ленива. Любит читать любовные романы. Может просидеть за книжками сутками. А потом подорваться и бегать, словно угорелая, до самой темноты и комариных укусов.

Я слушал Грачева и с важным видом директора кадетского училища кивал ему в ответ. У меня был образ человека, который проявляет заботу о детях лишь как беспристрастный педагог и наставник. Не более. Я изрекал умные фразы, а сам с первых минут был охвачен таким безудержным вожделением, от которого можно заживо сгореть, словно на адском костре.

– Вы правы, Иван Ильич, – глубокомысленно изрекал я. – Дети в этом возрасте бывают очень подвижны. Им хочется шалить и больше гулять на свежем воздухе. Оно и справедливо, ибо детская физиология нуждается…

Я говорил много умных, но весьма пустых фраз, а сам всё время вспоминал нежное тело Машеньки. За то короткое время, пока она стояла предо мною в коридоре, я успел бегло рассмотреть ее лицо и фигуру. Она была среднего роста, стройная, но не худенькая. Я успел заметить, что под летним платьем, пошитым из клетчатой бело-синей шотландки, у нее отсутствовал корсет. И маленькие, едва развитые груди, проступали сквозь ткань двумя пухлыми бугорками, увенчанными расплывчатыми девичьими сосками. Очевидно, что на жаре эти самые соски делались почти плоскими, а в холоде торчали, словно маленькие ранетки. Я мысленно уже раздевал юную племянницу моего приятеля, представляя в деталях её нежный девичий образ.

Пока мы с Иваном болтали о пустяках, нам к ужину подали горячий румяный пирог с рыбой, несколько мясных закусок и жареную телятину. На столе стояли бутылки вина и прохладный арбузно-ягодный крюшон. К началу трапезы к нам присоединилась и сама Машенька. Она была чисто умыта и причесана. От этого ее вид теперь казался более строгим. За столом она сидела молча, изредка поглядывая то на дядю, то на меня. Её хитрющие глаза то и дело прятали усмешку. Чему она улыбалась – бог её знает. Ела Машенька много и с большим аппетитом. Она была еще в том возрасте, когда девице можно не переживать о фигуре. Я невольно любовался каждым ее жестом, пристально рассматривая ее руки, плечи, шею и лицо. Я с ужасом понимал, что влюбился в эту юную красавицу. Теперь кроме неё, я не мог ни о ком более думать.

В этот вечер Маша, по настоянию Ивана Ильича, села за фортепьяно и немного поиграла для нас. Это был какой-то польский вальс. Играла она плохо, за что ее пожурил Грачев:

– Мари, ты совсем разучилась музицировать. За весь месяц ты ни разу не садилась за инструмент. Я приглашу на днях учителя музыки.

– Не надо, дядя, – глаза девочки светились лукавым светом. – Я без учителя стану заниматься.

– Не верю ни одному твоему слову, – отвечал дядя. – Ты и в прошлый раз уговорила меня, не приглашать учителя музыки. А что в итоге? Ты ни разу не села за фортепьяно.

– Нет, не приглашай к нам противного Карла Оттовича, – канючила Маша. – Я не хочу с ним заниматься.

– Правильно, не хочешь. Потому что он строг. А ты не привыкла трудиться.

– Привыкла. Я буду только с тобой заниматься, – буркнула она и рассмеялась.

– Со мной не получится.

– Ну, почему?

– Ты же знаешь, что мне некогда.

– Тебе всегда некогда, – обиженно парировала она.

В тот вечер мы с Иваном еще прогулялись по его имению, и вышли к реке. Я совсем не помню названия этой речки, но здесь были хорошие берега, удобные для отдыха, и чистое песчаное дно. Иван показал мне и их купальню и пригласил меня поплавать с ним завтра, сразу после обеда.

Как и всегда, мы вели с ним долгие беседы обо всем на свете. Я старался отвечать собеседнику на его вопросы и делал вид, что все обсуждаемые темы мне очень интересны, но вся эта комедия стоила мне огромного труда, ибо мысли мои были слишком далеки от всех этих тем. Пару раз я даже не к месту кивнул и ответил что-то невпопад. Грачев рассмеялся и предложил пойти спать. На этом мы и расстались.

Надо ли говорить о том, что заснул я далеко за полночь, охваченный греховными мыслями об образе юной нимфы.

Наутро следующего дня, сразу после завтрака, на котором отсутствовала милая племянница Грачева, я решил сначала прогуляться по усадьбе, а после сесть за свои научные труды. Кстати, на завтрак подавали отличное свежее масло, горячий хлеб, овсяную кашу и кофе с молоком. Надобно сказать, что повар у Грачевых был отменный.

Как я уже сказал, Машенька на завтраке отсутствовала. А Иван Ильич объяснил это тем, что его несносная племянница любит до утра читать романы, а после спит до обеда. Но это так, к слову. После завтрака Иван уехал по каким-то хозяйственным делам, а я обошел утренний сад и полюбовался яркими цветами, покрытыми обильной росой. День обещался быть жарким, и я решил, что пока не наступил сильный зной, пойти к себе в комнату и хоть немного поработать. Когда я шел по коридору, то проходя мимо комнаты Машеньки, я увидел, что ее дверь была закрыта неплотно. Затаив дыхание, я огляделся по сторонам. Не дай бог, чтобы меня заметила ее воспитательница. Но, к моей удаче, вокруг не было ни души, и я совсем чуть-чуть приоткрыл дверь. И что же я увидел? Машенька сидела на стуле, чуть растрепанная ото сна, и задумчиво расчесывала распущенные волосы. На ней был надет шелковый милый халатик, а под ним была видна очень тонкая батистовая сорочка. Но, главным было не это. Девочка села так, что ворот халата сполз с ее плеча, обнажив полностью одну из маленьких грудей. О, мне хватило лишь нескольких мгновений, чтобы рассмотреть совершенную по форме грудь этой юной прелестницы. Она напоминала мне половинку маленького садового яблока. Машенькина кожа сияла ослепительной белизной. На ней не было ни единого пятнышка или прыщика. Всюду идеальный и ровный тон, почти божественный тон юной нимфы. Её кожа походила на кожу античных красавиц с полотен Энгра. А сосок торчал, словно нераскрытый бутон розовой фиалки.

У этой юной прелестницы была поистине божественная грудь – маленькая и нежная. Я. признаться, господа, не являюсь аматером большой женской груди. Возможно, я слишком искушен, но большие груди для меня – это признак женской беспородности, почти плебейства…»

– Ну, Родион Николаевич, тут, как говорится, на вкус и цвет – товарища не сыщешь, – весело отозвался Махнев.

– Да, да, Владимир Иванович, вы несомненно правы, – смущенно пробормотал Травин. Эта моя вечная страсть к ученицам и нимфеткам никогда не доводила меня до добра.

– А мне нравится, когда у бабы хорошая грудь, – встрял Булкин. – Я человек простой. И мне чем больше тут, тем лучше. Чтобы, как говорится, было за что подержаться.

– Я помню, как со мной на курсе учился некто Платонов, славный был малый, так вот он утверждал, что у простого люда, в силу сложности существования, всегда присутствует тяга к полноте и пышным женщинам, чего не скажешь об зажравшихся аристократах, – рассмеялся Махнев.

– Это как же понимать? – хмыкнул Булкин.

– Ну, этот мой студенческий приятель утверждал, что чем больше в человеке породы и знатного происхождения, тем более он сыт и ему нравятся исключительно субтильные барышни. Худенькие аристократки. Те же, кто проще по происхождению, чаще предпочитают дам со сдобными формами – широкими бедрами и большими бюстами.

– Да, ну, – обиженно засопел Булкин.

– Да, не сердись ты, Макарушка, это же всё не более чем глупая теория.

– И все же ваш Платонов в чём-то прав, – пробормотал Травин.

– Продолжайте же, Родион Николаевич.

«… Мне хватило и пары минут, чтобы рассмотреть прелестную девичью шейку и одну из оголившихся грудей. Затем я тихо претворил дверь и ушел к себе в комнату. Там, вместо стола с тетрадями, я ухнулся в прохладную перину и провалялся на ней почти до самого полудня. Эта кареглазая нимфетка навсегда поселилась в моей голове, заодно пленив и мою душу. Я не замечал, как тянулось время. Я только думал и думал о близости с юной Мари. Именно тогда впервые в мою голову пришла вполне себе ясная и твердая мысль о том, что только эта девушка и должна стать моей будущей женой. Но как мне было возможно всё это осуществить? Если я сделаю предложение руки и сердца, то не факт, что её дядя согласится на этот брак. Он считает Мари слишком юной, еще девочкой. Он упоминал и о том, что собирался давать ей образование и далее. Возможно, что замужество вовсе не входило в их планы. Как тогда быть?

Что касается самой Мари, то я не был уверен в том, что эта девочка способна полюбить меня. Мне казалось, что она вовсе не смотрела в мою сторону. Её взгляд чаще всего был направлен лишь в сторону Ивана Ильича. Оно и понятно – он заменил ей родителей. Она не просто с любовью смотрела на своего дядю, ее взор горел восхищением и обожанием. За то короткое время, что я провел у них в усадьбе, я ни разу на себе не почувствовал её женского интереса, направленного в мою сторону. За исключением лишь нескольких, скорее любопытствующих взглядов, в которых таились безразличие и холод. Поверьте, я чувствовал то, о чём сейчас говорю. Девочка встретила меня полным равнодушием. И я знал это. На что мне было надеяться? Влюбить эту нимфетку в себе? Но как?

Хотя, с другой стороны, во мне просыпались признаки восточного сатрапа. Я садился на кровати. А после решительно вставал и начинал расхаживать по комнате:

«Ничего, выйдет за меня замуж, тогда и полюбит. Разве кто-то спрашивает юных девиц? Их ставят перед фактом. А я для неё вполне себе хорошая партия. Я окружу Мари заботой, дам ей приличное содержание и довершу ее образование…»

Чем больше я рассуждал подобным образом, тем сильнее меня охватывало горячее волнение. Мне хотелось, как можно скорее объясниться с Грачевым и сразу же повести Машеньку под венец. В эти минуты я вовсе забывал обо всех своих прежних знакомствах. Все женщины на ее фоне казались мне какой-то безличной серой массой. Весь свет не значил теперь ровным счетом ничего на фоне ее светлого образа.

Боже, думал я, ну, что за девочка! Боже, как она хороша. И эти огромные глаза, и нежные щечки. А как красиво она смеётся. Во время смеха на ее лице появлялись такие милые ямочки, а упругие щечки розовели. Она красиво зевала, красиво ела. Всё, что она делала, было исполнено таким очарованием, какого я дотоле не знал в своей жизни.

Когда я случайно вспомнил о Елене, то даже вздрогнул от омерзения. Я, фыркнув, громко рассмеялся от нелепости моих долгих визитов в это тухлое семейство Захаревских. На фоне моей юной и прекрасной нимфы Елена Антоновна казалась мне настолько жалкой и смешной, что от негодования к моему горлу подкатывалась тошнота.

Ближе к обеду я вышел из дома и брел по поместью Грачевых туда, куда глядели мои глаза. А глаза мои невольно искали Машеньку. Я даже позабыл, что вчера еще обещался после пойти с Грачевым на купальню. Я думал только о том, когда же купается Мари. Когда я подошел к реке, то услышал возле нее девичий смех и монотонный говор старой немки. Воспитательница строгим голосом отчитывала Машу по-немецки. Та ей что-то возражала по-русски. Я не пошел по прямой дороге к спуску, ведущему к купальне, а свернул в березовую рощу и обошел купальню справа. Здесь я увидел небольшую скамейку, спрятанную в тени кустов сирени. Здесь было совсем не жарко. Скамья полностью утопала в зелени, и, очевидно, со стороны купальни не было видно того, сидит ли на ней кто-то. Этим я и воспользовался. Я ловко присел на скамью и раздвинул руками заросли. К счастью, мне открылся прекрасный обзор. Я видел, что чопорная немка стояла на деревянных сходнях, прямо возле воды. А в реке, брызгаясь и хохоча, плавала Грачевская наяда.

Немка монотонно отчитывала Машу. Я плохо знаю немецкий, тем паче мне трудно было разобрать всё то, о чём пыталась вещать Маше ее строгая гувернантка. Судя по всему, она читала девочке какую-то мораль. Но Маша почти не слушала ее, а только хохотала, молотя по воде стройными ногами и вызывая целый веер брызг. А я всё сидел и, затаив дыхание, ждал того момента, когда моя красавица выйдет из реки на берег. Я ожидал явление Афродиты из пенной пучины. И оно состоялось, господа. Машенька подплыла к ступеням, ухватилась руками за перила и поднялась на деревянную площадку, огороженную резным заборчиком. Несмотря на этот заборчик, мне отлично виделась вся ее стройная фигурка, облепленная мокрой сорочкой. Немка подошла к ней и протянула широкое полотенце. Женщина произнесла какие-то слова, на которые Маша вновь отреагировала смехом. Гувернантка нервно оглянулась по сторонам и, раскинув руки, попыталась прикрыть свою воспитанницу полотенцем от случайных взглядов. Но, похоже, что в этот час в усадьбе никого не было, не считая меня. А я спрятался так, что меня вряд ли мог кто-то обнаружить.

Непослушная Маша даже не попыталась прикрыться. Напротив, она отошла в сторону и медленно стянула с себя мокрую рубаху. Перед моими глазами мелькнули ее гибкие тонкие руки, обнажились упругие маленькие груди, чуть выпуклый девичий живот, под которым так явственно, отливая синевой, темнел черный треугольник лобка. Я даже изумился его черноте, ибо на голове у девочки волосы были намного светлее. Я не смог оторвать глаз от этой жгучей и притягательной темноты. На фоне ее белоснежной кожи он был настолько ярок, что я чуть не задохнулся от восторга. И этот нежный переход – чуть припухшей полоски внизу живота. Боже, а эта девочка была не столь уж девочка. Она уже вполне созрела, с радостью думал я. Словом, эта нимфетка была подобно распустившемуся бутону самого прекрасного, нежного, напоенного влагой цветка. Это был самый пик формы, и рассвет ее женского начала. Самая заря ее ранней зрелости. Именно в такой полураспустившейся чистоте, в самой ее начальной ипостаси, и должна быть настоящая невеста. Я подумал о том, что если ей исполниться шестнадцать или семнадцать, она будет уже не столь хороша для того, чтобы сорвать печать с ее красоты и лишить ее девственности.

Я понимаю, что мои рассуждения могут показаться кому-то настолько утончённо гурманскими, что вся моя философия вполне себе тянет на стойкую паранойю. Но, простите меня, господа, я не умею лукавить. Я слишком уважаю вас, чтобы говорить вам неправду или каким-то образом лицемерить. Мне нечего стесняться – я такой, каким меня создал Творец. И я не столь уж был далек в своих рассуждениях от философии самой природы. Для любви всегда предпочтительнее женская молодость. И только молодость. Даже незрелость…

И если бы в тот момент меня хоть кто-то спросил о том, буду ли я любить эту девицу тогда, когда ей исполнится двадцать, а потом и тридцать лет, то я бы оскорбился от самого вопроса. Моей нимфе должно быть всегда не более пятнадцати, шестнадцати лет.

К обеду вернулся Грачев. Машенька тоже присутствовала на нашей совместной трапезе. Теперь ее волосы были заплетены в две строгие косы. Одета она была в милое розовое, чуть шуршащее платье. Это платье напоминало мне цветок раскрытого пиона, внутри которого белело её молочное тело.

Было видно, что Маше доставляет большое удовольствие, красиво и разнообразно одеваться. Я любовался ее чистым и чуть прохладным после купания лицом. От этого ее глаза казались промытыми, а длинные реснички чуть влажными. Правда, вместе с собой в столовую она приволокла большую фарфоровую куклу Брю и усадила ее на свободный стул. Да и весь ее нынешний вид – косы, прямой пробор, розовое, чуть короче обычного платье – всё вместе делало ее вновь похожей на маленькую девочку.

– Видите, – с усмешкой шепнул мне Грачев. – Куклу принесла. Она еще, в сущности, большой ребенок. Если бы вы побывали в ее комнате, то увидели у нее целый угол, заваленный игрушками. Там есть маленький кукольный диванчик и пара скамеек. На них в рядок сидят все её куклы и мишки. В детстве я покупал ей много игрушек. Ей бы о женихах думать, а она порой часами куклам волосы расчесывает.

При упоминании о женихах, я весь невольно сжался.

На обед подавали куриный суп с клецками, пирожки с зеленым луком, жареную индейку и сладкий вишневый пудинг. Маша вновь ела с большим аппетитом. На что ей даже попенял Иван Ильич.

– Маша, откажись от сладкого. Если ты будешь настолько не сдерживать себя, то нам придется перешивать все твои наряды, – с улыбкой сообщил он.

Маша слегка оконфузилась и немного отставила от себя тарелку с недоеденным сладким пудингом.

– А нам итак придется перешивать все мои наряды, – сообщила она.

– Это почему?

– А потому что я выросла. Вчера меня Розалия замерила возле косяка. Я вытянулась на два дюйма.

– О-хо-хо, – покачал головою дядя. – Долго ли ты будешь еще расти?

В ответ Маша пожала плечами. Её взор был направлен на тарелку недоеденного пудинга. Внезапно она улыбнулась и решительным движением подтянула тарелку к себе. Ничуть не смущаясь нашими с Грачевым восхищенными взглядами и, прихлебывая из чашки ягодный кисель, Мария уплела весь пудинг. А после взяла за руку куклу и ушла в свою комнату.

Стоить ли говорить, что вместо послеобеденного сна, перед моим мысленным взором маячили куклы Брю и иссиня черный, выпуклый лобок этой несносной девицы. Стыдно сказать, господа, я подумывал даже о своей поездке в аптеку. Я желал купить там брому и валерианы. Да, мне нужна была унция брома, ибо мой член стоял в штанах так, что я просто не знал уже, чем его можно унять.

Я облегчал свое состояние по три раза за сутки. Но это плохо помогало.

Несколько дней прошли для меня всё в том же немыслимом угаре. Везде и всюду я, словно коршун, незаметно следовал за девочкой. Однажды она, кажется, заметила мое присутствие. И даже попыталась со мной заговорить. Мы разговаривали с ней о ежах, змеях и птицах. Маша слушала меня внимательно, а когда вернулся дядя, с радостью сообщила ему, что Родион Николаевич знает много интересного из курса биологии. И даже показал некоторые виды птиц. Еще она добавила, что очень рада, что дядя привез в имение такого интересного собеседника. Она даже назвала меня «душкой». Об этом мне рассказал Грачев, пересыпая свой рассказ остротами и добрыми шутками. Стоит ли говорить о том, что сам «душка» был на седьмом небе от счастья. И завтра же готов был поймать для Мари с десяток ежей и дюжину ужей. И только Иван Ильич остудил меня в моих зоологических порывах, сказав, что ни за что не потерпит в доме никакой живности.

Как вы уже догадались, господа, за всё это время я не написал ни единой строчки для своей научной статьи и не составил ни одного урока. Я вообще не мог ничем заниматься. Я, словно умалишенный, всё время думал только о ней.

Однажды случилось нечто необычное, что в принципе должно было хоть немного насторожить меня или заставить задуматься. Но, я отмахнулся от тяжких мыслей, связанных с этим эпизодом.

Накануне весь день стояла сильная духота, на небе собирались тяжелые тучи. Но до самой ночи так и не было дождя. Гроза началась лишь в полночь. Мне плохо спалось, и я услышал, как от порыва сильного ветра в зале с грохотом распахнулась фрамуга. Я зажег свечу и, накинув халат, вышел в коридор, чтобы пройти в зал и закрыть от грозы окна. Когда я проходил мимо Машиной комнаты, дверь отворилась, и из нее вышел Иван Ильич, собственной персоной. На его широкие плечи был небрежно накинут шелковый халат, а под ним виднелась загорелая и волосатая обнаженная грудь. Под халатом не было даже рубашки. Увидев среди ночи меня, он отчего-то сначала сильно смутился и крепче запахнул полы халата. В тот самый момент, как он выходил из Машиной комнаты, мне на одно лишь мгновение показалось, что я увидел силуэт обнаженной девочки. В темноте мне даже почудилось, что перед глазами вновь мелькнул черный как смоль, мысок ее прекрасного лобка. Но, спустя мгновение, я почти был уверен, что ночь явила мне не обнаженную Машу, а лишь ее смутный призрак, сотканный из зыбких теней. А сам Иван Ильич, решительно пройдя вперед по коридору, обернулся ко мне и с улыбкой пояснил, что его племянница жутко боится грозы, и что ему пришлось зайти к ней и немного успокоить девочку.

– Она еще сущий ребенок, – вздохнул он. – Иногда мне приходится быть ей за отца и мать.

Конечно, я тут же поверил ему, ибо он говорил так спокойно и убедительно. Но, где-то в глубине меня, копался маленький червячок легкого сомнения, о котором я, правда, позабыл уже к рассвету.

Я провел в имении Грачевых почти две недели. Стоит ли говорить о том, что за все это время я редко углублялся в свою работу. Мне никак не удавалось хоть чуточку сосредоточиться над своими научными изысканиями. Как только я открывал книгу или тетрадь, мои мысли уносились совсем в иные пределы. Я всё время таскался по имению, в надежде хоть на мгновение увидеть мою возлюбленную нимфу. А когда я вновь видел ее играющей в мяч или читающей на террасе книгу, я долго любовался ее образом, не в силах отвести своего грешного взгляда. Бывали дни, когда сам Грачев уезжал из имения по каким-нибудь делам, тогда я, предоставленный сам себе, крадучись, словно хитрый лис, тайно подглядывал за Машей. Пару раз мне удалось вновь увидеть ее на купальне. Я наблюдал за ее окнами из сада. А однажды мне повезло даже так, что я увидел ее обнаженную в бане. Она ходила туда мыться со своей извечной Розалией. И я, подобно мальчишке, нашел березовую чурку и, взгромоздившись на нее, смотрел в парную сквозь прокопченное окно. И хоть широкий зад Розалии мелькал намного чаще, нежели нежные телеса моей девочки, но мне все равно удалось увидеть то, как она сидела на широкой лавке и натирала мочалой свои прекрасные ножки.

Через две недели я уехал домой. У меня были срочные дела в Управлении образования и в самом училище. Я с сожалением покинул имение Грачевых. Иван Ильич и его племянница долго провожали меня, а потом еще долго махали мне руками. А я всю дорогу не мог сдержать в себе каких-то благословенных слез. Они капали и капали из глаз, прямо мне на грудь. Я уже скучал по Машеньке. Вдали от дома Грачевых эта девочка казалась мне настоящим солнышком. И как только оно скрылось от меня, моя жизнь утратила для меня всякие смыслы.

И даже на службе я ходил, словно зачарованный. Я всюду натыкался на стулья и часто отвечал невпопад своим коллегам. Я из рук вон плохо вел себя на совещании в Управлении по губернскому образованию. Я не отвечал на письма и не желал делать визитов к своим прежним знакомым.

Незаметно подошла середина августа – начало занятий в училище. Дети возвращались с летних вакаций. Вернулся на работу и сам Грачев. Когда я вновь увидел его, то сильно разволновался. Теперь меня волновало все то, что хоть каким-то образом было связано с Машей. Родной дядя, ее кровь. Стоя рядом с ним, я пытался втянуть ноздрями тот запах, каким пахло у них в имении. Этот аромат, особый аромат их поместья, теперь ассоциировался у меня лишь с ней.

Я заболел, господа. Заболел глубоко и серьезно. У моей болезни было своё имя. Её звали – Машенька Грачева.

Иван Ильич, смеясь, передал мне огромный привет и сказал, что Маша скоро тоже поедет на учебу. Я даже не знал, что ему ответить. А он вдруг встрепенулся и достал мне из шкафа маленький сверток.

– Вот, я совсем забыл. Машенька просила передать вам подарок.

– Что это?

– Там книга одного немецкого биолога. В ней рассказывается о жизни ежей и ужей, – рассмеялся он. – Мари прочла ее трижды, от корки до корки, и велела передать вам на память.

Я поблагодарил Грачева и, не разворачивая свертка, унес его себе домой. Я долго не решался разорвать плотную бумагу. Я ходил возле подарка кругами и смотрел на него, словно на сияющий карбункул. Я испытывал ни с чем несравнимое волнение, что еще минута, и я прикоснусь к той вещи, которую держали ее нежные ручки. Когда я, наконец, раскрыл сверток, помимо книги у меня в руках оказался батистовый носовой платочек, отороченный кружевами. На нем отсутствовали какие-либо монограммы или буквы. Платок был чист. Но зачем эта маленькая кокетка положила мне его вместе с книгой? Я стремительно поднес платок к лицу. Он пах Машенькой. Я не могу передать то, каков был этот запах. Наверное, так пахнут в раю птицы и пушистые первоцветы. И к этому божественному аромату была добавлена лишь нотка ванильного печенья. Я пролистал книжку, представляя, как ее лицо склонялось над каждой страничкой. Мне казалось, что все страницы пропитаны ее дыханием. Дыханием моей чистой девочки.

Я завернул свое богатство в плотную ткань, словно главное сокровище в жизни, и спрятал его в комод под ключ. Но каждый вечер, в полном одиночестве, я доставал Машенькин подарок и подолгу лежал на нём лицом, пропитывая страницы книги собственными слезами.

Наверное, господа, все то, что я сейчас рассказываю, может показаться вам сумасшествием. Да, скорее всего, так оно всё и было. Любовь – это очень жестокая болезнь. Да, господа, я медленно сходил с ума. И состояние мое было критическим.

Однажды, а дело уже было глубокой осенью, я встал среди ночи и сказал сам себе:

«Это всё слишком мучительно. Зачем тебе это терпеть? Объяснись, наконец, с ее дядей. Может, он тебя поймет. Ведь всё одно, ему придется когда-нибудь выдавать свою племянницу замуж. Он часто говорит о том, что она еще сущая девочка. Но я ни раз видел ее голой. Она уже вполне себе зрелая девица. Решено. Завтра вызову его к себе в кабинет и поговорю с ним начистоту…»

По-правде говоря, я настолько был измучен своей безумной страстью, что мне уже было всё равно, лишь бы поскорее получить хоть какой-то ответ.

Наутро следующего дня у меня было короткое совещание преподавателей. А после него я попросил Ивана Ильича задержаться в моем кабинете. Я решил не ходить вокруг да около, а начал разговор с главного.

– Иван Ильич, Ваня, – волнуясь, начал я, стоя к нему спиной. Я не хотел смотреть ему в глаза. Я смотрел на засыпанный желтыми листьями двор. – Ваня, со мной случилась скверная история.

– Что с вами, Родион Николаевич? – участливо спросил Грачев.

– Беда со мной, Ваня.

– Какая беда? – не на шутку переполошился мой визави.

– Я, Ваня, влюбился.

В ответ он откинулся на стуле и рассмеялся.

– Так, разве ж это плохо?

– Это, Ваня, ужасно…

– Кто же она?

– Она – твоя племянница Мария.

В это же миг Грачев перестал смеяться и сел ровнее. Мне показалось, что он сильно изменился в лице и покраснел.

– Можешь считать меня старым идиотом. Но я ничего не могу с собою поделать. Я люблю Машеньку безумно. Скажи, я, верно, обидел тебя своим дерзким признанием? Ведь я намного старше её. Я старше её почти вдвое.

– Да, нет… Какие могут быть обиды? Это просто для меня как-то неожиданно. Поэтому я и растерялся. Я даже не знаю, что и сказать.

– Как ты думаешь, согласится ли она выйти за меня замуж?

– Бог ее знает, Родион Николаевич, – пожал плечами Грачев. – Я и сам порой не знаю, какой очередной финт способна выкинуть моя родственница. Была бы она еще моя дочь. По-правде говоря, она дочь моего двоюродного брата. Не родного. У нас с ней нет такого уж близкого родства. Хотя, воспитывал я ее, как родную.

– Вот как? – удивился я. – А как же фамилия?

– Родители ее были обедневшие дворяне. И еще в детстве я решил записать Машу на свою фамилию, дабы впоследствии у нее не было никаких проблем с получением наследства. У меня ведь тоже нет никого ближе неё.

– Я всё понимаю. И понимаю, насколько тебе важно счастье Мари. Но я постараюсь дать ей всё. У меня есть приличный доход и положение в обществе. В Псковской губернии живут мои родители. У них там хорошее хозяйство. Я единственный наследник. Словом, Маша никогда не будет ни в чем нуждаться, – скороговоркой, волнуясь, говорил я.

В ответ Грачев задумчиво кивал.

– Хорошо, Родион Николаевич. Я обещаю вам обо всем серьезно подумать. Помимо этого мне придется хоть немного подготовить к такому повороту Мари. Весной она заканчивает гимназию. И я планировал послать ее на курсы Благородных девиц. Хотя, признаться, учиться она совсем не любит. Я даже не знаю, как она выдержит выпускные экзамены. Она настолько ленива, что, как мне кажется, с радостью выйдет замуж, только бы не учиться дальше, – рассмеялся он. – Она просто сильно скучает в интернате. Наверное, поэтому и учится без должного старания.

– Вы же знаете, сколько лет у меня педагогического стажа. Я вполне готов на дому дать Мари тот уровень образования, который ей могут преподать в институте. Скажу даже больше – если она будет стараться, я дам ей знаний на порядок больше. И потом у меня огромная библиотека. Наконец, я в состоянии, оплатить ей лучших учителей французского и музыки.

– Да, с музыкой у нас тоже всё не очень, – делано усмехнулся Грачев.

– Далась тебе эта музыка! – почти крикнул я. – В конце концов, если пожелается, то я найму тапёра.

– Ну, да, да…

– Ваня, Ваня, – я присел рядом. – Ну, о чём мы только с тобой говорим? Мы критикуем Машеньку. А между тем, она ведь у тебя сущее сокровище. Она и умница, каких я редко встречал.

– Я знаю, – вдруг серьезно обронил он и резко поднялся. – Хорошо, я обещаю подумать. И я попробую поговорить с Марией.

На этом мы и расстались. Дома меня вновь ожидали душевные терзания. Я жутко боялся, что Машенька не согласится, выйти за меня замуж. В сомнениях и муках я провел несколько дней и ночей. В понедельник утром, еще до занятий, Грачев пришел в мой директорский кабинет. Я с нескрываемой тревогой смотрел на него.

– Я ездил в гимназию, где учится Маша, – не присев на стул, начал он. – Я поговорил с ней. Разговор был не из легких.

– Вот как?

– Понимаете, Родион Николаевич, я, видимо, слишком избаловал Мари и дал ей совсем не то воспитание, которое должен.

– Почему вы так говорите?

– Моя племянница вбила себе в голову, что должна всю жизнь прожить со мной, не выходя замуж.

– Но, ведь это противоестественно, – начал я, пройдя по кабинету.

– Вот и я ей сказал о том же. Я долго говорил о том, что ей должно выйти замуж и родить собственных детей.

– А она?

– По собственному легкомыслию долго упиралась.

– Что же делать?

– Нет-нет, вы не беспокойтесь, сейчас уже всё слажено. Она согласна, как мне кажется.

После его слов я выдохнул весь воздух из груди и свалился на рядом стоящий стул.

– Уф, господи, как же это всё мучительно для меня.

– Вы не беспокойтесь, Родион Николаевич, зная Машу, я полагаю, что она не передумает.

– Дал бы бог…

– Я с ней долго беседовал. Уговаривал. Сказал, что и после свадьбы мы с ней будем видеться. Что я не оставлю её. И что буду любить и её детей.

– Господи, да конечно, – радостно отозвался я. – Мы можем часто гостить друг у друга. И потом, Иван Ильич, я полагаю, что вы сами находитесь в тех летах, когда и вам можно подумать о собственной женитьбе.

– Ах, это? – рассмеялся он. – Иногда мне кажется, что жизнь старого холостяка – это мой вечный удел.

– А вот это ты, Ваня, напрасно! – погрозил я ему пальцем.

Теперь, когда мое измученное сердце посетило предчувствие огромного счастья, мне казалось, что я могу сделать счастливыми всех вокруг.

Спустя несколько минут Иван продолжал:

– Я полагаю, что венчание должно пройти после экзаменов. Весной.

– Да, конечно. Я подожду. Разумеется, так будет правильнее всего.

– Мари получит аттестат, и мне тоже будет спокойнее, что она получила хоть какое-то образование. А пока у нас впереди полгода, я думаю, что и вам за это время надо бывать у нас чаще, да и нам с Мари, я полагаю, лучше несколько дней погостить у вас. Она должна к вам лучше привыкнуть.

– Господи, ну конечно, я с удовольствием вас приглашу. И на зимних вакациях тоже. Хотя, зачем так долго ждать? Я приглашаю вас к себе на обед в ближайшее воскресенье.

– Хорошо, я поговорю с Машиной классной дамой, чтобы она отпустила её на всё воскресенье.

– Да, – мои глаза сияли от счастья, а в душе играла самая прекрасная музыка.

Я опущу все мелкие подробности. Всю неделю я готовился к предстоящему визиту Ивана Ильича и Машеньки. Я долго продумывал детали предстоящего званого обеда. Я не стал доверять приготовление еды своему повару и решил заказать обед в лучшем ресторане города. Там же я оплатил и услуги официанта. Я долго и детально обговаривал меню. Оно должно было быть изысканным. Помимо нескольких паштетов и французского галантира с белыми грибами, я заказал отменные расстегайчики, три вида кулебяки, заливное из осетрины и жареного поросенка с хреном. Заказал я и свежей икры трех видов и розовой форели. Помимо этого я оплатил большой торт, три вида пирожных и мороженное с клубникой. Я знал, что Мари любит именно такое. Я готов был скупить ей кучу шоколада, конфет и прочих сладостей. Но решил вовремя остановиться. И хоть моя нимфетка любила вкусно поесть, того количества еды, которое должны были привезти из ресторации, хватило бы на дюжину прожорливых нимфеток. К тому же я заказал шампанского, и нам с Иваном хорошего вина, ликера и рома.

Неделя ожиданий, как мне казалось, тянулась бесконечно. Накануне воскресенья я не мог даже толком заснуть. Руки у меня тряслись от волнения. К середине дня я сам был тщательно причесан и одет в модный фрак, а стол был уже накрыт. Всюду лежали кружевные салфетки и были готовы свечи. Возле стола, словно страж, стоял напомаженный и вышколенный официант. Наконец в три дня пополудни в моей квартире раздался звонок. Дуня, одна из моих чопорных горничных, пошла открывать двери. И вот в прихожей раздался натянутый смех Грачева. Машенька почти ничего не говорила. Она осматривалась по сторонам с настороженным видом.

Когда Мари сняла с себя теплые ботики с калошами и капот, она уменьшилась ровно вполовину. На ней было надето довольно скромное темно синее платье с закрытым воротом, строгим белым воротничком и белыми же манжетами. Это платье сильно напоминало гимназическую форму, с той лишь разницей, что у этого наряда отсутствовал форменный передник.

Мне показалось, что за то врем, пока я ее не видел, девочка несомненно подросла и даже стала чуточку полнее. Когда она разделась, я сразу же заметил, насколько выросли ее маленькие груди. Несомненно, они украшали ее стройную девичью фигуру, хотя это естественное состояние женской физиологии немало огорчило меня. Да, господа, я многим покажусь изысканным развратником. Но я уже каялся, что предпочитаю маленькие, едва развитые груди. Я даже забеспокоился, о том, как бы ее фигура не стала еще более пышной к моменту нашей свадьбы. Это обстоятельство казалось мне крайне нежелательным. Я постарался отогнать свои греховные мысли и сосредоточиться на лице моей возлюбленной. А лицо ее выглядело поистине прекрасным. Оно сияло в ореоле пышных волос, выбивающихся из толстой косы.

После обмена несколькими приветственными словами, мы перешли в зал, где был накрыт стол. Я видел, что глаза Мари округлились от удивления. Она даже чуточку оробела при виде той роскоши, с которой был обставлен весь обед.

Мы постепенно приступили к трапезе. Мари, как и прежде, ела с большим аппетитом. Каюсь, но меня вновь немного насторожило это обстоятельство. С одной стороны, я любовался ее живой мимикой и тем, как красиво и вдохновенно она поглощает пищу. Моя нимфа ела самозабвенно и невероятно изящно. Но, с другой стороны, я опасался, как бы с её аппетитами она постепенно не превратилась в пышку.

Но я вовремя вспомнил о том, что девочка жила в интернате, и что вряд ли её там всегда кормили досыта. На этом я и успокоился. Как это водится, мы повели с Иваном неспешную, приличествующую обстановке беседу об учебном процессе. Мы рассказали по паре легких и ни к чему не обязывающих анекдотов. Дружно посмеялись над ними.

Несколько раз во время обеда я ловил на себе её взгляд. В нём не было, как мне казалось, ровно никакого желания, понравиться мне, как мужчине. Наоборот, я чувствовал во взгляде Мари какой-то новый холод, доселе невиданный мною. Казалось, что холод в её глазах перемежается с женским любопытством. Я решил немного разрядить обстановку и предложил выпить шампанского.

– Я понимаю, что Машенька очень молода для вкушения вина, – волнуясь, произнес я. – И все же я дерзну предложить всем нам испить по бокалу шампанского. Я купил недурственное французское шампанское. И предлагаю выпить за нашу встречу.

Иван согласился. Я быстро кликнул официанта, и тот довольно галантно извлек из серебряного ведерка элегантную бутылку Dom Pérignon и наполнил им доверху наши бокалы. Спустя полчаса щечки моей будущей невесты слегка порозовели, а карие глаза заискрились каким-то особым блеском. В эти минуты она была необычайно красива. Перед десертом я повел Машу показать свою библиотеку. Как и ожидалось, она очень заинтересовалась орнитологическим цветным каталогом зоолога Эдварда Блита, а так же трудами Джона Рея и Карла Линнея.

Видя неподдельный интерес Машеньки к работам биологов и зоологов, я решился добавить от себя:

– Я полагаю, что со временем, Мари, я познакомлю вас с лучшими ботаническими и зоологическими атласами. А равно мы подробнейшим образом изучим вместе с вами труд нашего современника из Англии Чарльза Дарвина, который не так давно опубликовал свою работу, посвященную теории эволюции органического мира.

В ответ Машенька очаровательно улыбнулась и произнесла:

– А картинки с ёжиками у вас тоже есть?

– Конечно, есть. Вот тут атлас. Я сейчас найду… – я радостно листал страницы толстого фолианта. И в этот самый момент к нам вошла горничная и сообщила о том, что ко мне пришли. Я непонимающе посмотрел на свою прислугу. Вроде, я никого не ждал.

– Ах да, зови-зови, – я вспомнил о том, что велел к шести вечера доставить корзину белых роз для Машеньки.

Я метнулся в коридор, принять от посыльного цветы. Но тут же, по глазам прислуги, я понял то, что на пороге меня ждёт вовсе не посыльный с цветами. Я сам не знаю, как вышло, но улыбающаяся Маша вслед за мною тоже проследовала в коридор.

А из передней прямо ко мне шагнула дама, одетая в мокрый плащ. Как только дама сняла с головы капор, я узнал в ее облике Елену Антоновну Захаревскую. От неожиданности я растерялся. Подбородок Елены дрожал от волнения. Достаточно было даже беглого взгляда, чтобы понять, что за то время, пока мы не виделись, Елена заметно подурнела. Изменился овал ее лица, и стали тусклее некогда блестящие голубые глаза. В ее взгляде появилось нечто просящее, почти унизительное.

– Чем обязан, сударыня? – растерянно произнес я.

– Мне нужно с вами поговорить. И это срочно.

– Давайте отложим наш разговор до завтра, – холодно предложил я. – Дело в том, что у меня гости.

– Ах, простите, – она вспыхнула. – Мне несомненно стоило предупредить вас о своем визите. Но так вышло, что… Словом, мне и надо-то всего пять минут вашего времени.

Пока она говорила, ее цепкий взгляд блуждал на лице и фигуре Мари. Внутренне я весь кипел от злости.

«Как она посмела, навестить меня без предупреждения, – раздраженно думал я. – Я был гораздо лучшего мнения об их почтенном семействе. Как же дурно она воспитана – прийти к холостому мужчине без приглашения, да еще в самую неподходящую минуту! Это же скандал…»

К счастью, Машенька сделала едва заметный книксен и скрылась за дверями гостиной. По-видимому, она пошла к Ивану Ильичу. Я же, изменившись в лице, коротко кивнул и проводил незваную гостью в свой кабинет. Там я плотно прикрыл за собою двери:

– Ну-с, чем я обязан вам, сударыня? – ледяным тоном произнес я. – У вас ровно пять минут. Я весь во внимании. Меня ждут гости.

Вместо ответа она присела на край кожаного дивана. Ее лица коснулась горькая усмешка.

– Кто эта девушка? – без обиняков вдруг спросила она.

– Сударыня, вы забываетесь, – начал нервничать я. – Не кажется ли вам, что я не обязан перед вами отчитываться?

– Вы любите ее? – продолжала она – Кто это? Она ваша родственница или…?

– У вас пять минут времени. Чем обязан?

– Зачем же вы так со мной?

Неожиданно она принялась громко рыдать. Я оторопел от такого поворота. Надо признаться, что я совсем не выношу женских слёз. Нет, мне не было жаль Елену. Вместо жалости я испытывал к ней лишь презрение. Но я боялся, что звуки громких рыданий могут дойти до стен моей гостиной. Поэтому я налил ей воды и дал салфетку.

– Успокойтесь, Елена Антоновна, – чуть мягче произнес я и присел рядом. – Право, ваш визит сегодня выглядит не совсем уместно, но я всё же готов вас выслушать. Как, кстати, здоровье вашего папеньки?

– Плохо, – сквозь слезы сообщила она.

– А что с ним?

– Его хватил удар. Парализована полностью одна половина лица и тела. Он почти никого не узнает. За ним ухаживает сиделка.

– Когда это случилось? – краснея, произнес я.

– Это произошло еще летом. Я даже не знаю, куда он ходил в тот день. Но он вернулся с какой-то встречи и долго никого не впускал в свой кабинет. Он там пил несколько дней. А когда протрезвел, то принял горячую ванну, побрился и поехал на службу. Но, как только он спустился с крыльца, то тут же рухнул, словно подкошенный, – Елена залилась горькими слезами. – Через полчаса у нас был доктор. И он тут же поставил диагноз. Он сказал, что у отца произошел апоплексический удар. С тех пор он почти парализован. Доктора дают совсем неутешительные прогнозы.

– Я вам весьма сочувствую, Елена Антоновна, – начал я.

– Помимо этого сразу же пришли в полный упадок все финансовые дела отца. Выяснилось, что он брал в последние года много займов. К нам в дом пришли кредиторы. Мне пришлось заложить свои драгоценности, чтобы хоть немного рассчитаться с долгами, – всхлипывая, продолжала она.

«Как чудно, – тут же подумал я. – Ее старый пройдоха- папенька мечтал за счёт меня не только избавиться от престарелой доченьки, но и решить при моей помощи свои финансовые дела. Лихо!»

Но вслух я ничего не сказал. Я поднялся на ноги и вновь холодно произнес:

– Я понимаю ваше горе, Елена Антоновна, но так и не могу взять в толк, при чём же тут я?

Она тоже поднялась на ноги и ухватила меня за руку. Я почувствовал, как дрожат ее холодные пальцы. И этот холод вызвал в моей душе еще большее омерзение.

Она упала на колени.

– Простите меня, Родион Николаевич, – шептала она и, словно безумная, целовала мои руки. – Я не должна была приходить к вам. Но, верьте, что нет такой силы, которая бы удержала меня от этого шага. Я лишь узнала у ваших соседей, не женаты ли вы. И мне сказали, что вы до сих пор одиноки. Это и дало мне слабую надежду. Я понимаю, что выгляжу сейчас смешно, но сжальтесь надо мною.

– Елена Антоновна, встаньте! Негоже дворянке вставать на колени.

– Любовь всех делает рабами, – шептала она в безумии. – И дворян она делает ниже холопов.

– Да, бог с вами! – почти крикнул я. – Встаньте, наконец.

Она поднялась на ноги, но не отняла от меня своих рук.

– Простите ради бога, но я не в силах, сдержать свои чувства.

– Полно, придите в себя…

– Дело в том, что я вас безумно люблю, Родион Николаевич, – шептала она. – Люблю…

– Я очень тронут этим обстоятельством, Елена Антоновна, – продолжал я. – Но женитьба на вас не входит в мои планы.

– Господи, я всё понимаю, – глаза ее высохли от слез. – Не в моем положении рассчитывать на брак с вами. Но я же когда-то очень нравилась вам. Вы же не станете это отрицать.

– И что с того?

– Не гоните меня, Родион Николаевич. Я готова стать вашей любовницей без брака. Я согласна быть вашей содержанкой.

Я отошел в сторону.

– Елена Антоновна, вы сейчас не в себе. Спустя время вам станет стыдно от ваших опрометчивых признаний. Я не думаю, что финансовые дела вашего семейства настолько уж плохи, что вам впору предлагать себя мужчинам.

– Нет, вы меня не так поняли. Мы с маменькой продаем дом в деревне. Мы выкрутимся из долгов. Дело не в них. Дело в ином. Я просто безумно вас люблю. Не прогоняйте меня, я умоляю вас. Я люблю вас! Люблю…

Тогда я решился на самый убийственный для Елены шаг.

– Вы выдели в прихожей девочку? – холодно спросил я.

– Да, я подумала, что это ваша родственница.

– Вы неправильно подумали. Это – моя невеста.

– Но она же еще, верно, гимназистка? – растерянно прошептала Елена.

– Вы совершенно правы. Она еще гимназистка – юная и непорочная. И только поэтому я беру ее в жены. А еще я женюсь на ней потому, что люблю эту девочку. Люблю глубоко и самозабвенно. И никого я так не любил, как люблю её.

Губы Елены беззвучно шевелились. Она мотала в неверии головой и отступала к выходу. Каблук ее ботиков зацепился за длинный подол. Елена пошатнулась и чуть не упала. Я вовремя подхватил ее за руку. Она вскрикнула и в ужасе закрыла ладонями побелевшее лицо. А когда отняла руки, то глаза ее сделались надменными и злыми. Я никогда еще не видел у нее таких ужасных глаз. В них плескалась сама ненависть.

– Мне ничего вам возразить, сударь, – тихо произнесла она. – Кроме того, что будьте вы прокляты!