Наутро следующего дня, а это действительно оказался местный день, Владимир проснулся от стука. Стучали в ворота его дома. Он медленно поднялся и накинул на себя халат.

– Иду! – раздраженно крикнул он и чертыхнулся, ибо понял, что со второго этажа его никто не услышит.

Стук в ворота усилился. Владимир поспешил во двор. Горгулий поблизости не оказалось. Владимир прошел по дорожке к воротам.

– Кто там? – сухо спросил он.

– Это я, Владимир Иванович, – раздался знакомый голос Макара.

– А, Макарушка, это ты, – обрадовался Владимир и открыл дверь. – Проходи, дорогой.

– Может, я не вовремя? – смущенно пробормотал Макар.

– Что ты! Тысячу раз я говорил тебе о том, что всегда рад тебя видеть – в любое время дня и ночи.

– Поверишь, Володя, кроме тебя мне не к кому даже в гости сходить. Черт знает, сколько мы уж тут живем, а с местными соседями я так толком и не познакомился и уж тем паче – дружбы не свёл. Только с тобой, да с Родионом и общаюсь, словно гимназисты из одного класса.

– Так мы и так из одного класса, – хмыкнул Махнев. – Пойдем в дом.

– А я ведь на днях зашел к Родиону. Стучал, стучал к нему в калитку, но он так и не вышел. Куда наш учитель подевался – бог его знает.

– Ошибся ты немного. Не бог знает…

– Ну, да…

Владимир и Макар двинулись по дорожке к крыльцу Махневского дома, но рядом с калиткой услышали шорох и стук других шагов.

– Подождите, друзья!

За калиткой маячила бледная физиономия Травина.

– А Родион Николаевич! – обрадовано воскликнул Владимир и распахнул калитку. – Легки на помине. Только сейчас о вас вспоминали.

– Родион! А где ты пропадал, чернильная твоя душа? – улыбался Макар. – Я был у тебя совсем недавно.

– Да? – Травин удивленно приподнял брови. – Ты не застал меня?

– Нет, конечно. А где ты был?

– Эх, если бы я сам знал, где был, – пробормотал Травин, робко входя через калитку.

– Ну, как бы то ни было, хорошо, что мы вновь собрались вместе, – резюмировал за всех Владимир. – Хватит вам топтаться на пороге. Пойдемте в дом.

Через пару минут все трое оказались в гостиной у Махнева.

– Присаживайтесь к столу, господа, – пригласил Владимир. – Может, вы голодны?

– От обеда мы бы, конечно, не отказались, – хмыкнул Макар. – Но, вот только в рестораны свои ты нас, Владимир Иванович, более не зови.

– Что ты, Макар, я нынче и сам воздержусь от местных обедов. Посидите немного, я пока схожу наверх и переоденусь. А то я в неглиже. Вернусь, тогда и сообразим что-нибудь с обедом.

– Ты прости меня, Володя, я, наверное, как всегда, разбудил тебя.

– Ничуть. Я уже итак собирался вставать.

– Ты иди, оденься. Конечно, мы подождем тебя.

– Да, я постараюсь быстрее. Вы можете пока взять у меня в шкафу какие-нибудь книги или художественные альбомы пролистать.

– Не беспокойся. Мы не успеем заскучать.

Владимир откланялся и быстрыми шагами устремился по лестнице на второй этаж. Переодевание и утренний туалет не заняли много времени. Владимир умылся и отыскал в гардеробе свежую рубашку, брюки и легкий сюртук. Через четверть часа он уже спускался причесанный, умытый и одетый в гостиную к своим друзьям. Еще на ступенях он услышал какую-то легкую мелодию, идущую откуда-то снизу. Но откуда?

Что опять за чертовщина, думал он. Когда он оказался внизу, то был немало удивлен всеми теми изменениями, которые произошли в его отсутствие. Вся гостиная внизу будто осветилась ярким светом. Ему показалось, что по периметру большой комнаты зажглись невидимые глазу лампы. Словом в ней стало так же ярко, как бывает в лучших ресторанах. Но главным было даже не это. Большой обеденный стол был застелен белой скатертью. Посередине возвышалась небольшая ваза, полная свежих, только что срезанных, кремовых роз. Вокруг вазы в живописном порядке красовались бутылки с дорогим вином и ромом. Был здесь и коньяк, и бутылка шампанского в серебряном ведерке с колотым льдом. Лед был не только в ведерке – он искрился и таял на огромном блюде меж свежими устрицами и желтыми розетками лимона. Оказалась здесь и ваза с фруктами, и множество тарелок, блюд и салатниц, полных разными закусками. Лепесток императорского бисквитного фарфора приютил горки свежей икры, рядом лежали кружевные дольки жёлтого сливочного масла и хрусткие овалы теплых багетов. Было здесь и блюдо с рыбной нарезкой, и жареная дичь, и румяные пирожки с луком и яйцом. Боже, чего только не было на этом роскошном столе. А за столом сидели чуть обалдевшие от гастрономических изысков гости.

– Это что же у нас такое? – пробормотал Владимир. – Это не из ресторации принесли? – в его голосе прозвучали тревожные ноты.

– Володя, а это разве не ты приказал накрыть?

– Я? – Владимир озабоченно почесал в затылке. – Я бы, конечно, был не против такой трапезы. Но, если честно, я ничего не заказывал. Откуда это всё?

Он тут же почувствовал, как у него от голода засосало под ложечкой.

– Как только ты ушел, из той вон двери, – Макар кивнул в сторону коридора, – вышел лакей и сообщил нам, что ты приказал в свое отсутствие, накрыть нам стол. Он еще спросил: «Вам, господа, завтрак подавать или сразу обед накрывать?»

– Ну, мы подумали с Макаром, – встрял Травин, – что это ты, Владимир Иванович, распорядился.

– Да, нет… Я никому распоряжений не давал.

– Так это твой лакей стол накрывал?

– Нет у меня, братцы, в доме лакеев, – Владимир обескуражено развел руками. – Отчего и спросил, не из ресторации ли сие принесли?

– А мы и не знаем, откуда. Он вышел из той, вон двери.

Владимир посмотрел на одну из стен, ведущих в коридор, и обнаружил там совершенно новую дверь.

«Пойти, что ли глянуть, – подумал он. – Что-то тревожно… В этом доме двери и люди появляются сами по себе. Ладно, потом схожу, полюбопытствую».

– Господа, нам ли привыкать к милым сюрпризам в этом царстве-государстве. Я полагаю, что здесь не следует задавать лишних вопросов. Стол накрыт. Закуски дымятся. Чего мы будем медлить? Давайте воспользуемся случаем и отобедаем на славу.

– А и вправду. Ну, не отравят же нас, – хмыкнул Макар. – Есть и на самом деле сильно хочется.

Владимир легко присел на один из свободных стульев, и наша троица приступила к обеду. Тарелки были щедро наполнены закусками, а пахучее вино лилось по высоким хрустальным бокалам.

– И вновь, друзья, я предложу традиционный тост за встречу.

– Да, а после выпьем за дружбу.

Через полчаса, когда наши герои утолили первый голод, речь повел Макар:

– Други мои, после того, как мы с вами вырвались из лап египетской ведьмы, я пошел домой спать. Но, право дело, я толком и не спал вовсе.

– А что ж так?

– Верите, я сон диковинный видел.

– Страшный?

– Начинался он, вроде, неплохо, а закончился, как сущий кошмар. И до сих пор я не пойму, сон ли то был или явь.

– О, и у меня всё так же было.

– Да, и мне привиделась очень трогательная история, – согласился Махнев. – Я, братцы, во Флоренции старой побывал.

– О, господи, тебя-то каким лихом туда занесло?

– А бог его знает. Девица одна провела.

– А где же она сейчас?

– Нет её. Она, видно, там, в семнадцатом веке осталась. Да, и не девица-то была она вовсе.

– А кто?

– Статуя. Помнишь тут стояла? В ресторане.

– Помню… Грудастая такая красотка.

– Она…

– И что же?

– Ожила потом.

– Вот как… Ну, да.

– Господа, если бы кто-то из здравых умов послушал бы сейчас наши разговоры, то сочли бы нас душевно больными. Подумали, что нам только в «Доме скорби» самое и место. Ибо любой скажет, что мы не разговариваем, а бредим, – произнес Травин.

– Конечно, бредим, – согласился Владимир. – Я даже возражать не буду. А только путешествие-то мудреное со мною будто в яви происходило. Да, и чему можно в этом царстве так уж удивляться? Тут чудеса на каждом шагу.

– И то верно, – вздохнул Родион Николаевич.

– А ты, Макар, расскажи нам, что за сон диковинный ты-то видал?

Макар отхлебнул из бокала вина и неспешно отставил его в сторону.

– Сон или не сон то был, я теперь уж точно не скажу. Начинался он «за здравие», а кончился «за упокой».

– Как это?

– Паскудно и страшно закончился.

– Час от часу не легче.

– Ладно, не стану я долго воду в ступе толочь. Постараюсь рассказать короче. В тот день, когда мы с вами расстались, вернулся я к себе домой. Выпил стаканчик чаю с липовым мёдом.

– С мёдом? – переспросил Травин.

– С ним, Макарушка. Не поверишь, я как-то спустился к себе в подпол. Гляжу, а у меня там три мешка с картошкой стоят, муки три мешка, бочонок с капустой квашеной, бочонок с рыжиками и груздями. Несколько крынок с маслом, сала пять шматов, и пару туесков с медом.

– О, да ты у нас теперь с припасами, – усмехнулся Владимир.

– Ну, не только же вам, Владимир Иванович, в ресторациях обедать, – хмыкнул в ответ Булкин. – Нам уж по-простому, видно, выдали. Ту пищу, к которой мы привычнее.

– Кстати, господа, я забыл сказать, что тоже у себя в буфете обнаружил недавно бублики с маком, пряники тульские, баранки, варенье и головку сыра, – усмехнулся Травин. – Так что, милости прошу ко мне в гости. Разносолов не обещаю, но хоть чаем всегда напою.

– Дык, и я могу вас теперь в гости пригласить, – оживился Макар.

– Я, гляжу, что наши смотрители стали добрее к своим арестантам, – усмехнулся Владимир. – Голодом нас более не морят.

– Видимо, по сроку службы нам положено более щедрое довольствие. Забыл сказать, что когда я шел как-то раз к тебе, Володя, то в конце своей улицы увидал трактир. А раньше этого трактира не было на том месте. Вот зуб даю.

– Да и я видел здесь пару питейных заведений и пирожковую, – подтвердил Травин.

– Ну всё, господа, – потер руками Владимир. – Я так полагаю, что для нас скоро здесь откроют и прочие блага местного царства. Глядишь, заживем еще не хуже, чем на свободе.

Все трое дружно рассмеялись.

– Так вот, напился я чаю с мёдом и пошел спать, – продолжил Макар. – Причем, уснул я мгновенно – уж больно устал после приключений в черном городе с египетскими мумиями. И даже сниться что-то начало. Какие-то цветочки в морду полезли. Вроде лесной кашки… Или ромашек полевых. И вдруг меня кто-то по плечу похлопал. Прямо отчетливо так и даже по имени позвали: Макар Тимофеевич… Я, было, отмахнулся со сна. А потом вздрогнул и проснулся. Гляжу – вокруг темнота. Только луна бесовская как всегда светит так, что вокруг зелёным всё кажется. Будто фосфором всю мебель в доме натерли. А рядом со столом, прямо на полу, светятся два огонька. Я от страху чуть с кровати не сиганул. А огоньки те метнулись в сторону и вновь застыли. Я присмотрелся – а это котяра черный – сидит у меня в спальне прямо на половичке домотканом и смотрит своими зелеными глазищами. А у меня от этого взгляда, братцы, аж волосы на затылке дыбом встали. Чую, по лбу капля пота покатилась. Ну, сами посудите, откуда в моем доме кот?

– А раньше ты его не видел?

– Нет, конечно. И не заводил я вовсе котов. Я ему: «Киса, ты откуда тут взялся?» А он в ответ мяукнул и прыгнул ко мне на постель. Мало прыгнул, стал тереться об мои ноги. Верите, трётся, а мне всё страшнее отчего-то становится. Потому как, в этом царстве кот может вовсе и не котом оказаться. Я аж сказки все детские вспомнил. И подумал о том, что под личиной этого котяры может скрываться какая-нибудь нечисть. Или бесовка…

– Это точно, – пробормотал Травин.

– А котяра этот потерся об меня и снова на пол спрыгнул и побежал вон из комнаты. Сам бежит и на меня будто оглядывается. Словно зовет куда-то. И нет, чтобы мне сказать ему: «Брысь отседова!», да дальше спать… Ан, нет! Меня будто в спину кто толкал. Соскочил я с кровати и потащился я за этим котярой. А он побежал не к выходу, а в противоположную сторону от спальни. Прямо по коридору. А в коридоре том, братцы, была у меня обычная глухая стена, бревенчатая. Богом клянусь!

– Не клянись, – рука Владимира легла на ладонь Макара.

– А… Ну, да.

– Мы тебе и так верим. Продолжай.

– Так вот, я гляжу, а на месте глухой стены стоит новая дверь. Почти такая же, как и на входе. И котяра трется возле неё. Будто на улицу просится. Я и потянул за ручку, чтобы дверь отворить. А у самого ладони аж взмокли от страху. Открыл, а там ночная улица. Обычная уездная улица. Свежестью потянуло, травами и деревьями ночными. Сверчок засвиркал. И так хорошо, что я невольно на крыльцо-то и шагнул. Вслед за котом. Глядь, а кот уж вниз по ступеням поскакал. И снова я за ним. И оказался я на дорожке сада. Вокруг яблони в цвету стоят и вишни, а аромат такой, что голову кружит. Судя по всему – май на дворе. Но только понял я, что улица-то не местная. Не демона нашего царство. А показалось мне, что я Явь я попал. В обычный мир, в котором жил еще недавно. Я оглянулся было на свой домик, ан нет его. Исчез, испарился, будто и не было. А стоят позади меня яблони в цвету. И кусты сирени. А далее всё туманом ночным покрыто. Да, и право сказать, не захотелось мне назад-то вертаться. Уж больно хорошо было вокруг. Это была одна из тех ночей, что у нас в Рязани в начале мая бывают.

– Надо же… – прошептал Травин.

– Да… – так же шепотом отвечал Булкин. – И понесли меня ноги куда-то из этого садика, да по дороге. А вокруг березки на ветру листочками младыми трепещут, а в небе луна живая, такая, как на земле. Осмотрелся я лучше и понял, что стою на улице в родной Рязани. У нас там дом на окраине был, когда я еще в парнях ходил.

– А как ты узнал, что это именно твоя Рязань?

– Я ее, родимую, среди всех городов узнаю. Даже по запаху. Узнал я и дом поповский с коньком на крыше и воротами в крестах. И церковь нашу, и переулок, и забор синий. И лавку дяди своего. И магазин купцов Семеновых. И лавку булочника, и заброшенную усадьбу купца Коновалова. Ну, все было наше, родное. Хотел я было, дом дядюшки разыскать, да побоялся. Дай, думаю, пройдусь сперва к реке, или на городское гуляние схожу. У нас, на окраине этой части города, стояли городские торговые ряды. Вроде местного рынка. А рядом с ними храм белокаменный, построенный в честь Покрова. А возле храма был городской сад яблоневый. Там и груши росли и сливы. Всё было. Правда, сад этот был ничейный. И весь урожай местная шпана обдирала летом, когда яблоки еще зеленые стояли. Ну, да ладно. Главное было то, что в этом саду мы, местная молодежь, собирались на посиделки. Тут же и знакомились, и любовь со здешними барышнями крутили. Перед садом были разбиты аллеи, по двум сторонам которых росли акации. Они как раз были в самом цвету белоснежном, как и яблони. Всюду в воздухе такой аромат стоял, что хоть ложкой его ешь. Аж сердце от сладкой тревоги сильнее забилось. Впереди раздались звуки гармони, и кто-то запел песню. Это был девичий голос. Чистый, сильный и звонкий. Красоты неслыханной. Я пошел на этот голос. Гляжу, на длинной скамье примостился гармонист, а вокруг него сидят и стоят парни и девушки. Много ребят. Кто-то из парней прямо на траве разместились. Девицы все пригожие, словно на подбор, да и парни ладные. Только я из них никого толком не узнал. Незнакомые всё были лица. А они меня, вроде, как признали. Говорят: «Посиди с нами, Макар. Давно, мол, тебя не было… Куда это ты пропал?»

А я, братцы, даже не знаю, что им и ответить. Сказать, что я давно не юноша, и женат – так, вроде, и нелепо. Но еще нелепее сообщить им о том, что нет меня давно в этом мире. Что, дескать, помер я.

Как подумал об этом, даже самому смешно стало. Мысли в голове скачут: как себя с ними вести? Что говорить? Да, и кто это вокруг? Что за люди? Может, я вовсе не в Явь угодил, а в какой-то из местных пределов. И знаете, чем более я вглядывался в лица, тем сильнее многих узнавал. Стало мне казаться, что это и впрямь мои дружки. Но, коли так, то, как же я сам-то теперь выгляжу в этой, новой для меня сказке? Каков я на лицо? И лет мне сколько? Думаю, доберусь до первого зеркала, тогда и пойму. А пока, до поры, решил прикинуться для них знакомым или приятелем. И будто ничему я сам не удивлен, раз они меня по имени называют.

Но главным было вовсе не это. Главное было то, что среди всех парней и девушек была одна красавица. Именно её голос я и услыхал в самом начале. Это она пела песню – красивую и задушевную. И голос ее звенел так сильно, что казалось, все соловьи в саду замерли от удивления. Волшебный то был голос. Но, что голос. Она и ликом была краше всех девиц. Высокая, справная, статная. Фигура такая, что раз увидишь – сойдешь с ума. Груди, талия, бёдра… Всё при ней. А ликом-то как пригожа, други мои. Черноглаза, черноброва, коса в длань толщиной. Кожа нежная, аж светится.

– Ну, всё, – засмеялся Махнев. – Пропал казак.

– Пропал, Володя, – кивнул Макар. – Как увидел я ее, так и влюбился.

Спрашиваю у одного парня, мол, кто такая? А он мне отвечает: «Ты, что, Макар, Василису нашу, что ли не признал?» А что мне ему отвечать, что я эту девицу в первый раз вижу? Скажу, ежели так, то сразу обнаружу себя чужаком. Вот я и сделал вид, что знаю ее давно, даже рассмеялся непринужденно – дескать, не разглядел сразу, кто это поёт.

В тот же вечер я проследил за ней, где и на какой улице она живет. А надо бы сказать, что жила она в небогатом доме. Родители её едва сводили концы с концами. Отец инвалидом был – с войны без ног пришел. А мать вязала носки и шали на продажу. Тем они и кормились. Видно, что все последнее на дочь свою тратили. В общем, оказалась моя зазноба полной бесприданницей. Как вы уже догадались, сие обстоятельство в моих планах обольщения было как нельзя кстати. А я уже не мог ни о ком думать, кроме как о Василисе Пенкиной. Пенкина была её фамилия.

– Лихо… – усмехнулся Владимир. – А дальше что? Ты хоть осознавал, что твоё новое увлечение – это всего лишь очередной сон? А сама Василиса – не более чем мираж или привидение, а? Кадавр очередной…

– Честно? Бывало, что находило на меня осознание того, что всё это мне снится или мнится. Чёрт знает, что это вообще было. В обычных снах, даже самых нелепых и вздорных, нам всё ведь кажется настоящим. Реальным и справедливым. А в местные сны так вообще ничем от яви не отличаются. Вроде, как я жил вполне себе обычной жизнью. Такою, как привык. Помните, как было во всех прочих-то снах? Чем они от Яви отличались? Да, ничем. Это только проснувшись, я стал вспоминать кое-что и сравнивать. И вроде, как в Яви побывал, но Явь та была с какими-то вывертами.

– Как это?

– Как? А так, что с прошлой жизнью-то моей не больно-то она и совпадала.

– В чём это?

– Оказалось мне в том сне по возрасту лет эдак девятнадцать. Жених, в общем. Так же, как и в прошлой жизни, до самой женитьбы я находился под опекой дядюшки. Отца в этом сне у меня тоже не было. Рано умер.

– Прости, Макарушка, что я тревожу в тебе грустные воспоминания, ты упомянул дядю. Это тот дядя, которого разбойники зарезали по дороге из Рязани в Москву?

– Да, тот, – с грустью отозвался Макар. – Другого у меня никогда и не было. Виктор сказал, что именно так мой родственник ближайший и умер, ровно через пять лет после моего ухода. Как и в жизни, моего дядю в этом сне звали Пантелеймоном Захаровичем Булкиным. Он и внешне оказался прежним. Торговал дядюшка суровским товаром. Три лавки у него было, магазинчик на Ильинке, склад галантерейный и мастерская по пошиву одёжи. Хорошую одёжу там шили. Добротную. Большей частью для фабричных рабочих. Несколько портных были и по дамским нарядам. Да, это всё мелочи, конечно. И дом у него был тот же, что и при жизни, – задумчиво произнес Булкин.

– А что не так-то?

– Не так, спрашиваете…? А я вот вам рассказываю про собственного дядюшку, говорю про то, что всё в этом сне было ровно так, как и в прошлой моей жизни.

– Ну?

– А вот и ну! Вру я… Ибо, не всё там было, как в прежней жизни. Даже дядя мой был какой-то не такой.

– А какой же?

– Да, вроде, внешность прежняя, а вот характером другой. В этом сне Пантелеймон Захарович слыл невеселым. Часто смурной, да унылый ходил.

– Вот как? А в прежней жизни каким он был?

– Знали его при жизни, как первого балагура в Рязани. Шутил он часто, смеялся от души. Анекдоты любил травить. Смеясь, учил меня, как можно покупателей обсчитывать. Говорил, что эту науку знать надобно из первых купеческих рук, а вот применять на деле – это себя не уважать. Что, дескать, хоть раз опозоришься перед важными покупателями, то такая слава дурная по городу пойдет… Считай, что пропало всё дело. Что для купца слово купеческое и репутация честного человека – превыше всего. Но учил меня и мелким хитростям. Как темный товар за панский выдавать. Тем, кто в этом ни черта не смыслит. И как среди покупателей отличить хитреца от простофили. У, тут целая наука была. И всюду-то у него шутки, да прибаутки с языка сыпались. Ругался матерно часто. Я аж, бывало, заслушивался тем, как он матом трехэтажным виртуозно владел. Красиво и зело затейно умел дядюшка выражаться. Никто в этом ремесле с ним и близко сравниться не мог.

– А этот что же?

– В том-то и штука – этот никогда не сквернословил.

– Вот как?

– Да, и это было для меня самым диковинным. Не шутил и не ругался. А был каким-то, слишком уж правильным. Молился часто, да в церковь ходил. И, вроде, как честный, да, добродетельный весь – с головы до пят. А вот чёрт его знает, отчего, но холодом от него каким-то веяло. И смотрел он на меня иногда так, словно подозревал меня в чём-то. Или не родной я ему.

– Другой, значит, был дядя. Может, и не твой вовсе, – задумчиво обронил Травин.

– Не то, чтобы не мой. Внешне, вроде, мой. А изнутри – не мой. Дом у него был прежний. Тут все, почти до мелких примет сходилось. Даже трещинки на потолке – все прежние. Знаете, мне иногда казалось, что этот, незнакомый дядя, прибыл ко мне из того сна, где его уже успели зарезать.

– Как это?

– Не знаю я, как это объяснить. Но какая-то печаль у него вечная в глазах тлела. Будто он знал наперед о своей скорой кончине. А может, и пережил ее, да снова в тот сон вернулся. Я понимаю, что несу сейчас полный бред. Мне трудно объяснить, как такое могло случиться. Порой чудилось, что я общаюсь с ним после того, как его разбойники в дороге зарезали.

– С покойником что ли? – Владимир передернул плечами.

– Вроде так… А сам-то я кто? Тоже ведь умер, – Макар жалобно улыбнулся, посмотрев на своих товарищей. – Ладно, чего я вас еще дядей своим морочу?

– Погоди, ты сказал, что в том сне тебе было девятнадцать?

– Примерно так.

– А внешне ты был каким?

– А самим собой я и был. Только молодым. Я же как домой вернулся, сразу же в свою горницу шмыгнул и там в зеркало посмотрелся. И убедился, что молод я в этом сне и пригож. А далее жизнь пошла обычным ходом. Днём я дядюшке помогал в его торговых делах. За лавками и мастерскими приглядывал. А вечерами на посиделки бегал, да свою новую зазнобу высматривал. Ох, и хороша была эта Василиса. Она не только петь умела. Она и плясала лучше всех. И кокетка тоже была знатная. Так все мозги мне скрутила, что ни о ком я думать даже не мог, кроме неё. А парень-то я был видный. Многие девицы по мне сохли. А я окромя Василисы той окаянной и видеть никого не желал.

Стал я всюду за ней таскаться и следить. Она в церковь – и я за ней. Она на рынок – и я туда же. Она к подружкам, а я, словно дурень малахольный, всё стою за кустами сирени, да её поджидаю. А чего, спросите, стою? Ладно бы я еще разговаривать с ней мог. Так нет же. При виде ее у меня из моей головушки забубенной все последние мысли уходили, а язык, словно деревянный делался. Как посмотрит она сурово, так я сразу же робел, словно телок. А она, как только поняла, что я по ней сохну, так еще больше свою власть надо мною почуяла. То добрая и ласковая, то сердитая. Бывало, наказывала меня тем, что по нескольку дней кряду из дома не выходила. А я все сторожил ее и маялся от тоски. Всё ждал, когда же она выйти-то изволит. Я порой и о делах своих торговых, тех, что дядя мне поручил, напрочь забывал. Всё возле её дома до глубокой ночи стоял. И самой большой наградой для меня было то, что я мог в окне, в свете лампадки, увидеть ее смутный образ. Как увижу, так сердце трепетать начинало, словно пойманная в силок птица.

– Да, Макар, видно, что влип ты по-настоящему.

– То-то и оно… – вздохнул Булкин. – Самое интересное, что при последней жизни со мною никогда такого не случалось. Бывало, что нравились многие. Ухаживал я за девками. Но, чтобы вот так-то влюбиться, не знала моя душа такой погибели. Я при жизни вообще ни за кем долго не ухаживал. Портил девок десятками. Сожительствовал с бабами замужними – то случалось в избытке, – Макар нахмурился. – А чтобы стать таким вот телком из-за этой Василисы проклятущей – такого отродясь не было. И представить себе подобного я не мог! Я при жизни даже за Груней, женой-то своей, не больно-то ухаживал. Как сосватали нас, так она в меня сразу же и влюбилась. Любила так, что в первую брачную ночь в обморок упала. От избытка чувств. Да-с! А тут, видите ли, такое лихо вышло – влюбился, словно дурачок, в бездушную и жестокую красавицу. И она меня в итоге и извела.

– Ты про Груню упомянул. Она в этом сне тоже присутствовала?

– Нет, братцы мои, вот её как раз там и не было. Но тогда я об этом и не помнил. Я её и не знал вовсе. А осознал этот факт я уже потом, когда проснулся. Даже досада взяла. Подумал, отчего её-то, мою голубку верную, в этот сон не поместили? Может, если бы познакомился с ней, так и не влюбился бы я в эту Василису. Хотя, вру! Всё одно – влюбился бы. Василиса эта окаянная для меня лучше всех оказалась. Хоть кого бы я ради неё забыл. Такое уж лихо со мною приключилось.

И главное, в чем фокус: я ведь по меркам этой Василисы был далеко не бедным. И внешне-то я был пригож. Инда всё одно – не полюбила она меня. Все девки любили, а она – нет! Словно чертями эта девка заговорена была. Я ей сукно рулонами таскал в подарок. Лучшее сукно. Гродетуры разные и гроденапли царские, батисты, атласы и шелка дарил. А ситцев и сатинов набивных уж и не вспомнить сколько. Бархат красный дарил. Потом в дело пошли меха. Собольих шкурок принес ей на хорошую шубу. Песцов белых. Всё ей мало. Улыбнется скупо, головой кивнет и примет как должное. Вот такая краля была. Словно королева себя вела. А с чего бы? Ведь беднота. Видно, кровь в ней от предков какая-то хитрая досталась. Говорили, что бабка у неё из Польши. Бог её знает. Все манеры у ней были царские, ей богу не вру. Как посмотрит, словно рублем одарит. И походка и стать – чисто царица.

– Ты уж определись, кто она была – королева или царица? – хмыкнул Махнев.

– Да, ну тебя, Володя, – Булкин махнул рукой. – Она была для меня и царицей, и королевной, и даже владычицей морскою.

– Да, не сердись ты. Это я так…

– И конфеты с пряниками я, братцы, ей таскал. И шоколаду фигурного, и монпансье ландрину. И смокву яблочную.

– В общем, избаловал ты девицу.

– Твоя правда, избаловал. Да, ладно бы она меня взамен любовью своей одарила. Так нет же. Какая там любовь! Одни ужимки, да колкости я от нее слышал. И главное, чем хуже она ко мне относилась, тем сильнее я её любил.

– Это обычное дело, – встрял Травин. – Я как-то имел разговор с одним хорошим доктором. Немцем. Он много занимался вопросами человеческой психики. И вот он мне и приводил как раз примеры подобного поведения тех людей, кто добровольно обрек себя на роль жертвы. «Агнца божьего» при жизни. У доктора этого была даже особая классификация таких людей и ущербных отношений. И вот я хорошо помню, как он говорил мне о том, что жертва всегда обожает своего мучителя.

– Для меня все ваши науки слишком уж мудрёными порою кажутся, – задумчиво произнес Булкин. – Я ведь только несколько классов церковно-приходской школы окончил. А все остальные науки я постигал на улице, или через дядю. Но точно могу сказать, что в чём-то твой ученый немец был прав. Я и вправду чувствовал себя жертвой. А Василиса Пенкина была моим главным проклятием. Мучительницей моей.

Дядюшка мой, по обыкновению, всегда был занят по своим купеческим делам, а и то заметил во мне нешуточные перемены. Первое, что он раскрыл – это пропажу рулонов с тканями. А потом понял, что и денег я у него брал больше обычного. Сначала он заподозрил, что я связался с дурной компанией и трачу деньги на какие-то худые дела. Потом он стал думать, что я пристрастился к карточной игре и проиграл приличную сумму денег. Но дело было в другом. Когда он обо всем узнал, то сильно рассердился. Он обозвал меня «тютей и дураком». Он наотрез отказался рассматривать мою зазнобу в качестве моей будущей жены.

– Не понравилась, значит, твоему дяде твоя возлюбленная Василиса?

– Эх, не знаю я, Володя, как у вас, у дворян, такое бывает. Но скажу только за нас, купцов. Никто мою Василису и близко не собирался рассматривать. Довольно было узнать лишь о том, кто у неё родители, и что у них за душой.

В ответ Владимир хмыкнул:

– У нас, дорогой мой, Макар Тимофеевич, примерно такая же картина. По любви мало кто женится. Все больше по расчету.

– Вот, как услыхал дядюшка о том, на кого я глаз свой положил, так и устроил мне настоящий разнос. Отругал меня и даже ударил пару раз плетью. Все старался мысли дурные из головы моей выбить. А я что? Я делал вид, что слушаюсь его. Башкой кивал, словно сивый мерин. А толку-то? Знаю, что Василиса бы эта ушла из моих мыслей разве что вместе с головой.

Но Пантелеймон Захарович слов на ветер не бросал. Он загрузил меня еще больше работой. Так, что я вечерами от усталости с ног валился. Валиться-то я валился, а на рассвете вновь брел к её дому – только бы одним глазком на неё взглянуть. И знаете что? Моя зазноба прознала о том, что дядя мой против нашей женитьбы. А узнав, изменила свою тактику. Она стал со мною такой ласковой, да приветливой, что я ее теперь и не узнавал. Словно другой человек передо мной. Стала меня ласково Макарушкой звать. Говорила, что, дескать, полюбила меня. Грустила часто. Даже слезы лила. Это потом я понял, что все эти слезы были ничем иным, как притворством. Но тогда я настолько был счастлив от ее любви ко мне, что у меня даже возникали мысли о побеге. Я предлагал Василисе сбежать на вольные хлеба, в Кубанскую степь. И жить там самостоятельно, без дядюшкиных денег. Но моя зазноба была против такого расклада.

Макар вздохнул, а после продолжал:

– Если вы думаете, что снисхождение ко мне и слезы сделали ее уступчивей, то вы ошибаетесь. Мы так и не стали с ней близки. Она всё время мне твердила о собственном целомудрии. Она настаивала, что честь свою бережет для единственного и любимого мужа. Что только венчание снимет с неё непорочность. Я за всё время только трижды поцеловал ее в губы. Да и поцелуи эти были вырваны мною лишь силой, да обманом.

За то время, пока я работал на дядюшку словно проклятый, а по утрам, на заре, таскался к дому Пенкиных, я отощал так, что дядя подумал о том, что я заболел чахоткой. Вид у меня и вправду был изможденный. Дядя не на шутку переполошился. Призвал лучших докторов и даже священника, чтобы он молитвы надо мною прочел. Доктора, как водится, ничем толком не помогли. Советовали больше пить молока и высыпаться. А священник наоборот оказался толковым и мудрым человеком. Он выспросил у меня о том, как я живу. Все подробности. Пришлось ему всё рассказать, как на духу. Исповедовался я перед ним. Даже заплакал от потрясения. А тот выслушал меня внимательно и пошел в горницу к дяде. Я не слышал их разговора. Слышал только, что кричал батюшка на моего дядьку. Ругал его будто. Когда дверь отворилась, услыхал я только одну фразу:

– Ты от жадности своей и глупости сгубишь своего племянника. Против бога ты идешь, Пантелеймон.

На следующий день дядька поехал к Пенкиным свататься.

– Вот как! – подивился Владимир. – Лихо. Все бы так…

– Да, я и сам не мог поверить в собственное счастье. Пенкины, конечно, согласились. Мне кажется, что они были до того изумлены приходом таких важных сватов, что даже не скрывали своей явной радости. Ладно, долго рассказывать не стану. Скажу только, что в начале осени мы уже сыграли свадьбу. Народу на свадьбе было немного. Но, верите, братцы, я от внезапного счастья так ошалел, что без вина ходил, словно пьяный. Выйду, бывало, во двор ночью и рыдаю от умиления, повторяя: «Спасибо тебе, Господи, за то, что я такой счастливый». Я и вправду был таким счастливым, что мне аж перед людьми совестно было. Все казалось, будто другие люди жутко несчастные, ибо не дано им такого счастья, что мне привалило.

– Все-таки любовь – это великая сила, – прошептал Травин.

– Да, я любил, – признался Булкин. – Любил безумно. Бывало, я смотрел на свою молодую жену, пока она еще спала, и еле дышал от тихого упоения её неземной красотой. После свадьбы была первая наша ночь.

– О, вот тут можно подробней…

– Нет, не стану. Стыдно. Скажу только, что ночь эта разочаровала меня. Нутром я чувствовал, что невеста моя вовсе не любит меня. Что все её печали по мне были одним большим притворством. Она даже лицо от меня вечно воротила, когда я целовал ее в уста. И на ласки мои не отвечала. Ни пыла в ней ко мне не было, ни страсти. И потом было еще одно обстоятельство…

– Какое же?

– Стыдно о том говорить, – замялся Макар и покраснел.

– Ну, ты даешь! Что с тобой?

– Ладно, скажу, – Макар махнул рукою. – На простыне брачной не было следов крови.

– Ох, опять это язычество, – хмыкнул Владимир. – Ну-ну. Я не в осуждение. Рассказывай далее. Чем она тебе это объяснила?

– Она божилась, что девственница. И что подобное иногда бывает. И что она готова поклясться на Библии за то, что не лжёт.

– А ты что?

– Я поверил. И зажили мы с ней, как муж и жена. Только, повторюсь, не ласкова была Василиса со мною. Бывало, что близости с ней я не мог дождаться неделями. Всё-то у неё какие-то отговорки были. Всё-то причины какие-то, чтобы не делить со мною постель.

– Ах, она коварная, – улыбнулся Владимир. – Ну, а ты чего, словно телок, на привязи у неё ходил? Нашел бы с кем согрешить, раз законная жена не сильно-то давала.

– Вот да, – встрял Травин. – Прости меня, Макар, но я помню, как на первом уроке Виктор, зачитывая список твоих грехов, упоминал о том, что ты был постоянным посетителем домов терпимости, и что у тебя было восемь любовниц, да еще крестьянок молодых ты выкупал и соблазнял. Или я что-то путаю?

– Ничего вы, братцы мои, не путаете. Всё ровно так и было в той жизни, из которой я недавно прибыл. Скажу даже больше – у меня каждый день были новые бабы и девки непорочные. Мне кажется, что Виктор тогда даже не все мои грешки плотские описал. Я слыл самым первым охальником и развратником в нашем уезде. Жена моя Груня, уж сколько со мною мучилась. Одному богу то известно, сколько слёз от ревности она пролила. А я ничего с собою поделать не мог. Ни одну юбку мимо себя не пропускал. Даже с поповной нашей переспал. Мало поповной, но и дочку попа я ловко оприходовал.

– Во-он оно что! – рассмеялся Владимир. – Это я понимаю. А то страдал он, бедный, по жене своей коварной.

– В том-то и дело, что в этом сне распрекрасном я и сам был каким-то не таким. Более совестливым что ли. Хотя, вру. Дело не в совести и не в стыде. Всё дело в том, что полюбил я эту Василису, словно безумец. Казалось, что никого так не любил. Да и не смог бы полюбить. Окромя ее, я ни одной бабы рядом с собою видеть не желал.

– Определенно, некоторые уроки нашего патрона носят не только назидательный характер, но и дают много пользы и удовольствия для души, – пробормотал Травин.

– Вы полагаете, Родион Николаевич? – без улыбки произнес Махнев.

– Несомненно, что так. Владимир Иванович, ну посудите сами, ведь Макар Тимофеевич полюбил. А разве любовь не высшее счастье для человека?

– Это как посмотреть. Я читал в одном французском романе рассуждения весьма неглупого автора. Так вот он считал любовь – определенной формой «оглупления» индивида. Что человек под влиянием субъективных физиологических факторов, куда относится и зрительный образ, и осязание, и обоняние, вкупе с факторами романтической атмосферы, куда относятся поэзия и музыка, влюбляется в другого индивида. И что всё это происходит в природе лишь только во имя одной цели – воспроизводства себе подобных. Размножения, иными словами. Что природа «оглупляет» человека лишь только для одной цели – «плодиться и размножаться».

– При всем уважении к мнению этого автора, я вынужден с ним не согласиться, – возразил Травин. – Эдак вы великое чувство, воспетое поэтами, упростите до одной лишь физиологии.

– А разве всё не так? – с грустной улыбкой хмыкнул Махнев. – Честно сказать, мне не удалось в полной мере испытать это высокое чувство в моей последней жизни. Как это ни чудовищно, но именно в моём случае всюду и присутствовала та самая грубая физиология. Только в отличие от божьего замысла «плодиться и размножаться», мои интересы лежали в плоскости плотских наслаждений. И это было слишком далеко от желания иметь собственных детей и как-то продолжиться в роде.

– Володя, так тебе лет-то, сколько было, – произнес Макар. – Ты же совсем молодым умер.

– И?

– Что же ты казнишь себя за то, что тебе не хотелось женитьбы и детей? Прошло бы лет эдак десять, ты бы, как водится, нагулялся и захотел бы собственных отпрысков – продолжателей твоего славного рода.

– Может быть, может быть, – с лёгкой грустью отозвался Владимир. – Самое смешное, господа, что я захотел иметь собственных детей только здесь. И от той женщины, которую при жизни часто гнал от себя.

– Эх…

– Что-то мы отклонились от твоего рассказа, Макар. Дальше-то что было?

– А дальше случилось то, чего и следовало от Василисы ожидать. То, о чём мне дядя уж неоднократно намекал. Я не стану слишком долго всё описывать. По весне, как только просохли дороги, мы с дядей отправились по нашим купеческим делам в Москву. А на обратном пути нам надобно было заехать на Нижегородскую ярмарку. Словом, поездка наша должна была затянуться на пару недель, не меньше. Но случилось так, что дядя мой, Пантелеймон Захарович, забыл дома кое-какие документы. Купчие и договоры. Вот и пришлось мне из Нижнего ехать снова в свою Рязань. А дядя остался на ярмарке, жил там при гостинице. Вот и воротился я домой. А я забыл вам сказать о том, что жил я с молодою женой в дядином доме. Он у него огромный. Дядя отвел мне всю правую половину. Помню, сказал, чтобы жили мы дружно и внуков ему рожали. Он ведь тогда, по наущению батюшки, презрел то, что моя жена Василиса была бесприданницей. Ему было важнее мое собственное счастье. Он сказал мне: «Коли любишь ее так, то пусть главною наградой мне ваши дети будут. Она девица видная, да здоровая. Хороших сыновей тебе народит… Пусть, мол, всё по божьему замыслу устроится». Только наказ дядин моя жена не спешила исполнять.

– А дядя твой и в этом сне добрым оказался.

– Дядя? Да, хоть и не балагуром он был в этой сказке, но всё одно – добра мне желал. Правда, замечал я, что смотрел он на мою жену вовсе недобро порою. Как выяснилось позже, всё это было неспроста…

И вот оставил я дядю в Нижнем, а сам, как пёс шальной, помчался назад в Рязань. Всё думал по дороге, как обниму свою милую женушку. Не за документами дядиными побегу, а скорее в нашу с ней спаленку. Мчал коней, словно угорелый, чуть до смерти не загнал. Так скучал я по ней. Словами ласковыми всю догу ее называл. Лебёдушкой нежной. Пеночкой моей. А дело было к вечеру. Уж и смеркаться на дворе стало. Решил я не с парадного входа подъехать, а с калитки малой зайти, что вела из садика, на огороды, и только потом к черному входу. Забыл сказать, что по дороге я накупил моей зазнобушке всяких сладостей – пряников мятных, пастилы, конфет. И нёс я пакет этих сладостей к нам в спальню…

После этих слов Макар запнулся. Лицо его покраснело, а на глазах выступили слезы.

– Классика жанра! – с горечью усмехнулся Владимир. – Далее, друг мой Булкин, можно и не продолжать. Мы итак примерно представляем то, что ты увидел в своей супружеской опочивальне. – У меня дежа вю… Где-то я уже слышал ровно такую же историю.

– И я слышал, – кивнул побледневший Травин. – И не только слышал…

– Ну, отчего ж, не продолжить? – слезы на его глазах внезапно высохли, а взор сделался злым и холодным. – Повторюсь: в руках у меня были свертки с подарками и коробками конфет. Оттого я чуть замешкался на пороге. И положил их на пол, чтобы взяться за ручку двери. В этот момент я услышал какие-то совсем незнакомые мне звуки. Это были стоны. Женские стоны. Я знал, что именно так стонут многие проститутки, либо шалавы.

– Неужто ты считаешь, Макарушка, что стонать в страсти для женщины – это грех?

– Нет, сейчас я так не считаю. А там, в той жизни, то есть в том сне, я думал именно так, – лицо Макара вновь сделалось багровым, толстые пальцы обхватили лохматую голову. – Наверное, я так считал, потому что моя жена Василиса ни разу не стонала во время любовного соития. Я даже не мог себе представить, каков может быть ее голос в сильной страсти. Да, господа, вы всё правильно поняли. Я распахнул двери и в свете нескольких свечей увидел весьма яркую картину – голая Василиса сидела верхом на каком-то мужчине, двигала полным задом и, закусывая губы, в агонии кричала от страсти. В эти минуты она походила на вавилонскую блудницу, скачущую верхом на дьяволе.

Когда Макар произнес эту фразу, Владимир невольно вздрогнул. Ему снова показалось, что он уже слышал совсем недавно эти же слова. Вот только от кого? И он вспомнил! Те же слова и с той же интонацией произносил когда-то мастер Конте.

– О, господи, – пробормотал Травин.

– Что с тобой? – поинтересовался Владимир.

– Как же всё похоже…

– У тебя, Родион, была похожая история?

– Да. История, может, иная, но вот то, что ты сказал про блудницу в темноте – это всё точно. Ладно, я потом о себе поведаю. Продолжай, Макарушка.

– Да, что тут продолжать, – осипшим от волнения голосом, произнес Булкин. – Знаете, что самое ужасное? Мне бы крикнуть в тот момент, затопать ногами, обругать любодейку матерно, проклясть. А еще лучше убить на месте – её и любовника. А я? Я, братцы мои, всё стоял и, словно завороженный, смотрел на то, как она была прекрасна в этой скачке, на то, как красиво, словно струи, опадали на плечи ее темные волосы. А кожа, покрытая тонкой влагой, походила на белый жемчуг. Аж светилась вся во тьме. И главное – как она стонала… Так не поют сирены, как она кричала. А руки, словно крылья лебединые, тонкий узор во тьме рисовали. Уж любовники потом и позу сменили. Он на неё лёг сверху. А она длинные ноги роскошные так развела, как со мной ни разу не случалось. И он впился в неё поцелуем сладким. Казалось, будто вокруг ложа огонь полыхает – вот до чего страсть их кипела. А я всё стоял в дверях, словно громом пораженный, и смотрел на проклятых греховодников.

– Да, кто ж с ней был то?

– Кто? Да был один молодец в нашем околотке. Не богат, не знатен, не умен. Лишь только ликом пригож, да статью приметен. Нравился всем нашим бабам. А так печником обычным работал. Сашкой Куликовым его звали.

– И что ты?

– Знаете, она меня в дверях-то приметила лишь тогда, когда полное удовольствие своё женское получила. Как увидала, так соскочила с кровати – руками машет, груди прыгают… Рот красный скривился, из глаз слезы потекли, а всё одно – красивая чертовка.

– Так ты что, всё стоял и любовался ею?

– Да нет, все покупки я с полу поднял и вывалил ей на кровать. А сам развернулся и вышел.

– А Куликов этот что же?

– А бог его знает. У меня перед глазами в тот момент туман какой-то стелился. Я, вроде, и видел все, и не видел. А Сашка, ирод, куда-то пропал, словно чёрт от ладана порскнул. Ей богу, будто сквозь землю провалился. Вроде тут был, гляжу – и нет его на постели.

– Надо было тебе ему хоть по роже съездить.

– А зачем? – уныло проговорил Булкин и заморгал светлыми ресницами. – Забегу вперед. Мне потом наш конюх рассказал, что Сашка этот не единственным был из тех, с кем Василиса грешила. Пятерых мне еще поименно назвал.

– Лихо!

– А то…

– А дальше что?

– И дальше всё, как в тумане. Я купчие и договоры забрал у дяди в сейфе, сел в повозку и в Нижний покатил. Только перед тем, как уехать, сказал ей, что как вернусь домой, чтобы духу ее в доме не было. Сказал, что она может забирать все платья, наряды, да шубы и ехать назад, к родителям.

– Вот горе-то, – пробормотал Травин.

– Верите, я пока по дороге в Нижний ехал, все мне казалось, что приснилось мне это. И что, на самом деле, ждет меня моя Василиса. И что вот-вот я вновь увижу ее и обниму нежно. Я даже заново начинал с ней ласково разговаривать мысленно: «Здравствуй, Василисушка, родная моя и желанная». А после меня словно водой колодезной кто-то окатывал. Я тут же вспоминал тот танец страсти на наших постелях. Вспоминал и рыдать начинал прямо на дороге. Всё причитал: «Ну, что ты наделала!»

– Что сделано, то сделано, – вздохнул Травин.

– То-то и оно, Родя. Я плохо помню, как прошла ярмарка в Нижнем, и что я на ней делал. Дяде всё пришлось рассказать, только без подробностей. Он расстроен был не меньше меня. Предложил поколотить Василису вожжами. Но я отказался. И сказал, что смысла в том действии никакого нет, ибо жить я с ней больше не стану. Говорю я сейчас об этом вроде как буднично, однако, в тот момент у меня в груди так пекло, что думал сердце разорвется от горя. Я ведь так и продолжал ее любить. А как домой вернулись, гляжу – ушла она и все пожитки свои с собой унесла. Я думаю, пусть так. Мне легче её забыть. Хотя, кого там забыть? Я чуть руки на себя не наложил от тоски.

– Она не пыталась прощения просить?

– Она приходила, да дядя не пускал ее ко мне. А я и сам бы не смог с ней говорить. Дядя даже к священнику тому ходил, советовался, как быть. Священник напутствовал наказать любодейку розгами, а потом заставить ее поститься и молиться на коленях. А как прочувствует она всю степень вины передо мною, да покается, так тут же ее и простить.

– Простил?

– Нет, не смог, – хмуро отозвался Макар. – Я, вроде, и не злился на неё сильно. Я, братцы, отчего-то на себя более злился. Всё-то мне казалось, будто и впрямь я не достоин такой красавицы. Что и внешне-то я не так хорош, как тот Сашка и прочие, и ума во мне маловато. На этом и порешил. А Василису я вовсе не осуждал. А потом уж сам не помню, как стал я, братцы мои, горькую пить. Так и пристрастился к полугару, да водочке. Редкий день, если не пьянствовал. Всеми днями по кабакам таскался.

– Господи, ты и далее находился в том сне? Взял бы да проснулся.

– А вы всякий раз можете проснуться в кошмаре? А? То-то же. Уж, казалось, что и так я горя-то хапнул. Чего меня долее морочить? Ан нет, сон этот затейный и не думал оканчиваться. А муки мои с каждым днём всё только сильнее становились. А однажды увидал я в кабаке свою законную жену, Василису. Сидела она в обнимку с местным торгашом мелким. Семечками и пенькой он торговал. Вот с ним она и гужевала при всех в кабаке. И смеялась громко, словно шалава. А он прилюдно лапал её. И вид у моей женушки был уже не тот, что при мне. И платье старенькое, и лицо будто осунулось, да потемнело. Как увидал ее, то такая тоска меня взяла. Жалко её стало. И вроде как любовь куда-то сразу же подевалась. Поостыл я что ли. Да, только и тоска из сердца не уходила. Вместе с любовью и свет, казалось, вокруг меня потух. Будто лампадку в груди погасили. И ничто меня более не радовало.

Ходил я в церковь, просил у попов, расторгнуть наш брак кривой, но мне отказали. Сказали, мол, молись, чтобы господь простил. А жену попытайся образумить. Да, какое там. Кого там было исправлять? Она ведь потом совсем по рукам пошла. Но об этом не стану толковать. Расскажу лучше о том, как закончился весь этот кошмар.

– И как же?

– О, это тоже было интересно. Чем больше я пил, тем темнее вокруг меня свет становился. И в один прекрасный день, а вернее вечер, вылезло ко мне нечто, что я еще в прошлой жизни хотел забыть. То, что кошмаром меня преследовало.

– Что же это?

– А помните, патрон наш в первый день знакомства, когда перечислял наши грехи, упомянул о том, что из-за меня, дескать, утопла одна девица?

– Ну, что-то такое припоминаю, – отозвался Махнев.

– Вот… Звали её Татьяна Колосова. Белошвейкой она при мануфактуре ткацкой работала. Демон сказал тогда, что я ее в прошлой жизни соблазнил и бросил. И что она, дескать, опозорена была и от расстройства чувств, взяла и утопилась.

– Ну?

– Да. Но об этом я лишь в конце вспомнил. А тут дело было вот как. Засиделся я в кабаке в тот вечер и выпил изрядно. Много тогда пил – и полугару, и вина, и водки. Напился так, что ажно стены вокруг закачались. Решил выйти на воздух, освежиться. Вышел, а вокруг уж ночь давно, только сверчки по углам свиркают. Да, такая ночь славная – ни ветерка тебе. Листики на ветру едва трепещут. А на небе луна, что фонарь шальной горит. А тишина вокруг такая, будто на погосте. Аж в ушах звенит. Все парочки вдруг куда-то запропастились. Никого нет – ни гуляк, ни припозднившихся прохожих. Ладно, думаю, прогуляюсь-ка я к речке. Хоть лицо умою, прежде чем домой, к дядюшке воротиться.

Летом у нас хорошо на Оке. Я любил раньше рыбачить и плавать, когда был еще мальчонкой. И вот шел я, шёл и пришел к берегу. Но не подался туда, где спуск к воде, в виде деревянных ступенек был, а двинулся чуть дальше, в кусты ракитника. Там, как я помнил, была небольшая заводь и бережок с чистым песком. Деревья в темноте будто расступились, и вышел я к самой водице. От луны на поверхности такая золотистая дорожка вилась – одно загляденье. До того красивая, что я аж протрезвел немного и залюбовался ночной красотой.

А в кустах ракитника какая-то птаха ночная свою песню завела. И так хорошо мне и печально стало, что аж сердце от грусти заныло. Вспомнил я снова свою любовь окаянную. И заплакал от обиды. А река ночью спокойная в том месте была. Только тонкие волны с легким шорохом о берег ласкались. И тут слышу плеск тихий. Будто кто-то плывет. Посмотрел я на реку – нет никого. Рыбка только в двух аршинах от меня взметнула плёсом. И снова шорохи я услыхал. То ветер в камышах прошелестел. Оглянулся я и обомлел. Белеет в темноте чей-то силуэт. А как сделал несколько шагов, так и увидал, что на поваленном бревне, возле самой воды, сидит девица с длинными светлыми волосами. Одета девица в исподнюю рубаху. Сидит она на бревнышке и с грустью на воду смотрит. Я сначала даже оробел. Думаю, вот те на! Уж не русалка ли на берег из Оки вылезла. Даже перекрестился было со страху. Но гляжу, а из-под рубашки у неё босые ноги виднеются. Хвоста-то, вроде, нет. Тут я и осмелел немного. Подошел ближе. И с каждым шагом мне лицо-то девичье уж больно знакомым показалось. Через минуту уж не было у меня сомнений в том, что передо мною сидит моя любовница бывшая – Татьяна Колосова. Ну, как любовница, – замялся Макар. – Вроде, и полюбовницей я её назвать-то не могу. У нас с ней и было-то всего раза три. Не больше. Она странная была какая-то. Вбила она себе в голову, что я должен на ней жениться. Я ведь когда с ней сошелся, то обманул ее, что холостой. Что нет у меня ни жены, ни деток.

Макар вскочил со стула и нервно прошелся по комнате.

– Видите, какая мешанина пошла и в этом сне. С Колосовой этой у меня шашни-то были в моей реальной жизни, а ее каким-то ветром в этот сон занесло, туда, где Василиса была моей женой. Ну, да ладно. Колосова эта приехала из деревни Кутейкино. Родом она была не из крестьянской семьи. Нет… Она была дочкой священника. Он умер рано, а её воспитала тетка. Но, видно, заумь поповскую ей с малых лет в голову вбили. Все прочие белошвейки, что при мануфактуре работали, были гулящие. Запросто шли на любой блуд. А эта Танька будто вчера на свет только народилась. Она внешне очень пригожая казалась. Тихая, смирная, улыбчивая. Вроде и не красавица, а вот милая вся. Носик, как у пичужки маленький. Глазки голубые, волосы льняные. И фигурка вся ладная. А я что ж? Мне как втемяшится в голову что, то ничем не выбьешь. Понравилась она мне – и всё тут. Думаю, я не я буду, если не сойдусь с ней ближе. Охота ведь пуще неволи. В те минуты я даже не думал о том, что Танька эта странная. Что набожная сильно, что на подруг своих непохожа. Она даже ходила как-то бочком. Её другие девки от злости «кривою» звали. А она просто шибко скромная была. Все-то ей казалось, что она хуже прочих. От того и голову чуть на бок наклоняла. Будто стыдилась на людей прямо смотреть. А если подойти к ней ближе, да в глаза ее васильковые заглянуть, то сразу ясно было, что лучше всех она.

Макар нахмурился и замолчал.

– Нет, братцы, видно недаром я сюда, в царство Виктора, угодил, – после небольшой паузы выпалил он. – Это меня еще слишком мягко наказали. Я заслуживаю большего наказания.

– Ну вот, пошло-поехало, – хмыкнул Владимир. – Сейчас пойдет сеанс самобичевания. Ты бы потише себя корил. Не то дождешься, что наш Сатрап внемлет твоим раскаяньям и отправит тебя куда пониже. С него станется.

– Эх, Володя, был бы тут храм божий, я бы на вечное моление монахом ушел. Грехи свои отмаливать.

– Ну, брат мой Булкин, такой роскоши тебе здесь никто не предоставит.

– А я тоже часто думаю о том, как в храм бы Божий сходил, – глубокомысленно изрек Травин.

После этих слов Владимир вспомнил о том, как он сам еще недавно испытал в церкви Санта-Кроче божественный восторг, когда побывал там с Лучианой. Его взгляд погрустнел. Он открыл было рот, чтобы упомянуть о собственных ощущениях, но отчего-то передумал.

– Ладно, господа, опустим на время тему церквей и покаяний. Я много раз уж говорил о том, что, то место, где мы находимся, не предполагает подобных разговоров.

– Да, всё верно, – осекся Травин.

– Макарушка, а что же дальше-то было?

– Я вам, Володя, всё путано рассказываю. Частью то, что было при моей прошлой жизни, а частью, что в этом сне уже привиделось.

– Да, это мы уже поняли.

– Вот, вспомнил я о собственных проделках в прошлой жизни, и совестно мне стало… Ладно, в общем, гляжу я – а предо мной на бревне сидит та самая Татьяна Колосова. И глядит ласково. Даже улыбается. В свете луны мне показалось, что глаза у нее какие-то не такие, будто тусклые.

– Ого, Танюха, – кинулся я к ней. – А ты чего так поздно-то возле реки гуляешь?

– Ночь красивая, луна ясная, вот я и вышла погулять, – тихо отвечает Татьяна.

А я взял, да обнял её за плечи. А плечи у нее все мокрые, да холод будто изнутри идет.

– Ты купалась что ли? Чего такая мокрая? – спросил я.

– Купалась, – кивает она, а сама в глаза-то мне не смотрит.

– Танюша, уж ты не сердишься на меня?

– Нет, – отвечает и снова улыбается кротко.

Я присел к ней на бревно. С реки сыростью потянуло, и туман от воды пошел.

– Девки говорили, что женился ты, – едва слышно произнесла она.

– Было дело, женился, – отвечаю, а сам аж покраснел.

Она замолчала.

– Танечка, а я ведь не живу уже с женой.

– Отчего?

– Не сошлись вот характерами, – начал, было, я.

Да вдруг мне стало противно врать, и я выпалил как на духу:

– Вру я тебе, Танюша, всё вру. Гулящая оказалась моя Василиса. Потому и не живем мы вместе.

– Вот как… – она помолчала. – Стало быть, не любила она тебя.

– Видно, что так.

– А я бы тебя любила до конца жизни.

– Да, наверное.

После этих ее слов стало мне, братцы, так совестно, что я аж заплакал. И то ли спьяну, то ли еще по какой дурной напасти, но взбрело мне в голову, что надо жениться мне на этой Татьяне. Я ей и говорю:

– Танечка, прости меня за всё. Дураком я, мол, был. Пойдем ко мне. Я живу сейчас один в половине дядюшкиного дома. Пойдем, а.

И что бы вы думали? Она вдруг согласилась. Даже возражать не стала. Поднялась с бревна и пошла за мной. А я ее за руку взял и потащил от реки к дороге. Всё бы ничего, да только ручка у нее уж больно холодная была, и след мокрый за ней тянулся.

– Вот же, – тараторил я. – Ты бы отжала рубаху. А то замерзнешь.

– Ничего, – отвечала она, – в твоем доме я согреюсь.

– И то верно, как придем, я разыщу тебе сухую одежу. У меня там кое-какие тряпки от Василисы, кажись, остались. Новое всё. Ты не брезгуй.

Она всё кивала и даже не перечила в ответ. Вышли мы на дорогу и двинулись по направлению к моему дому. Миновали кабак, в котором я частенько кутил. Странным показалось то, что ни одно окно в нём не горело. Да и по дороге снова ни души мы не встретили. Одна лишь луна светила, словно безумная. Она и освещала мощеную мостовую, по которой мы шли.

И с каждым шагом мне все тревожнее делалось. Держу я ее за руку, а сам думаю: «Кого ж ты, Макар, в дом к себе зовёшь? Она ведь утопла. Ты же сам видел ее труп хладный возле реки. Сам видел, как багор его к берегу подтащил. А тут она с тобой за руку вдруг идет. Что же это?

Я оглянулся. Гляжу – вода от Танькиного подола течет мелкими струями. Камни на мостовой так и блестят, словно после дождя. А мне с каждым шагом всё смурее на душе становится. Страх какой-то липкий в сердце лезет. Захотелось мне прямо ее обо всем спросить, да она мою руку еще пуще ухватила своими холодными пальцами – ажно почудилось, что вместе с пальцами когти в кожу вросли.

– Ну, ты даешь, Булкин! К чему ты домой-то её поволок?

– А шут его знает. То ли тот сон стал все более на сон походить, а не на явь, то ли я во хмелю был сильно – поди теперь разбери. Только я шел к дому вместе с этой Колосовой, и даже с дороги ни разу не свернул.

Пришли, наконец. Она все молчит, только хихикает временами. Да, так противно. От ее смеха у меня в животе аж дрожь появилась. По ступеням поднялись – и снова лужи на крыльце остались. Казалось, что тиной речной запахло. Я пригляделся – вместе с водой от Танькиной рубахи на полу обрывки водорослей речных падают.

Главное, в половине дома, где дядя жил, тоже темень полная царила. Видно, почивал он давно. И слуги, видно, все спали. Потому и оказались мы с Татьяной на моей половине – и ни одна душа нам по пути не встретилась и не расспросила меня про мою странную гостью. Зажег я свечи в горнице. Но почти все они с шипением потухли. Одна лишь зашлась пламенем и то коптила. Прошли мы с Татьяной в спальню мою. Я и говорю ей: «Ты, мол, сымай мокрое, а я тебе пока одёжу кой-какую соберу и полотенца сухие. Как переоденешься, я чаю прикажу нагреть».

– Не надо чаю, – тихо отвечает она.

– Ну, не чаю, так вина бутылку сладкого открою, – предложил я.

В ответ она промолчала. А я всё хотел снова в глаза ей посмотреть, а она взгляд ловко отводила, будто прятала от меня. Я ушел за сухим исподним и полотенцами, а как вернулся, гляжу – она присела на стул возле моей кровати и что-то поет. Песенку какую-то. Я прислушался:

Как пропела она это, так меня дрожь одолела пуще прежнего. Краем сознания думаю, зачем я это чудо к себе приволок? Она же какая-то не такая, какой прежде была. А Татьяна будто услышала мои мысли и говорит:

– Иди ко мне, Макарушка, согрей меня. Замерзла я сильно.

– Сейчас, – отвечаю. – Я только за наливочкой сбегаю. Она тебя вмиг согреет. У меня хорошая наливочка. На вишне настоянная. Я мигом.

И побежал я в столовую, взять из буфета графинчик с лафитником. А как вернулся в спальню, гляжу, а Татьяна уже скинула с себя мокрую рубаху и осталась голяком. Тело белое, словно снег, в темноте замаячило. И снова она меня зовет:

– Иди, скорее. Потом выпьем. Обними меня, – а сама легла на кровать, аж волосы по подушке разметались. И рукой манит меня к себе.

Ну, что делать? Я разделся быстро, да к ней в постель нырнул. А женщины у меня ведь давно не было. С тех пор, как Василиса от меня ушла, я ни с кем спать не мог. А тут, будто нарочно, даже желание знакомое вдруг во мне проснулось. Обнял я Татьяну за белые плечи – ладони от холода свело. Ну, нет, думаю, так не пойдет. И только я дернулся, чтобы с кровати подняться, как Танька эта меня за плечи ухватила и повалила на подушку. А сама, ребята, она, словно деревянная вся сделалась. И таким спудом на меня надавила, что я вскрикнул от страха. Мне даже показалось, будто не женщина меня придавила, а каменная плита. И тут-то увидал я, братцы, её глаза…

Макар на мгновение замолчал.

– Свят-свят, Макарушка, да что ж за сон такой кошмарный тебе привиделся! – не выдержал Владимир.

Макар нервно сглотнул и продолжил.

– А глаза ее были мертвыми. Остекленевшие, белые глаза смотрели мне прямо в душу. И тут я почувствовал, что под моими плечами вовсе не подушка и простыни. Нет… Оказалось, что позади меня всюду вода холодная. Будто не на кровати я очутился, в своей сухой спальне, а в омуте речном. И сверху на мне лежало непосильным грузом тело мертвой Татьяны. Покойница впилась в мои плечи колючими пальцами и тянула меня на дно. Стал я захлебываться. Пару раз вынырнул из омута, чтобы воздуха схватить и не узнал я спальни своей. И дом мой исчез и вся обстановка. Все пропало. Барахтался я посередине реки, а в небе только звезды мерцали, и край темного леса едва виднелся с берега. Я рванулся, что есть силы из Татьяниных объятий, и снова вынырнул. Едва успел позвать на помощь. Да, кто бы меня услышал. На берегу ни души не было. Я от отчаяния стал и матушку покойную кликать и батюшку, и даже дядю Пантелеймона. А я, братцы, ведь неплохо и сам плавал. А тут растерялся совсем. И как-то ослаб. Но, думаю, врёшь, сила бесовская, не возьмешь. Всё одно выплыву. Тем паче, что тяжкое тело утопленницы я сумел-таки сбросить с себя, и оно на дно речное опускаться стало.

Не помню, сколько еще я барахтался в этом окаянном омуте. Все мне казалось, что я сумею-таки выплыть. Но, тщетно. Почуял, что кто-то снизу крепко ухватил меня за ноги и потянул на дно. Только луна и звезды мелькнули мне на прощание. Так и видел их свет сквозь толщу воды, когда на дно падал. Уж и сознание стало во мне гаснуть. И тут гляжу – мимо меня, прямо на дно, грузно оседает еще кто-то. Я присмотрелся и увидел, что это был мой дядя. И фалды от его сюртука из материи новой колыхались в студеной воде. А за ним шел кровавый след, и пузырьки кверху улетали. Из дядиной груди, прямо из сердца, торчал большой разбойничий нож. И лицо его тоже было мертвым. Глаза такие же белые, как и у утопленницы Танюши. Так и полетели мы с моим родственником оба в неведомую бездну. Я и рад бы крикнуть от ужаса, да вода не дала.