Макар и Владимир, затаив дыхание, внимательно слушали Травина. Его рассказ был настолько живым и правдивым, что им казалось, будто они видят сон Травина, словно настоящий спектакль. Когда учитель словесности умолк, первым очнулся Владимир.

– Это всё? Это конец твоего сна, Родиоша?

– Нет, Володя. Я просто хочу дух перевести и смочить горло бокалом вина.

– Как странно устроена жизнь, – задумчиво изрек Макар. – Вот, вроде, ты никого не убил и не ограбил. А всё одно – найдется хоть одна ведьма, которая тебя проклянёт.

– О, меня в тот момент вовсе не испугало проклятие этой несчастной женщины. Хотя, может, и оно сыграло какую-то мистическую и роковую роль во всём дальнейшем, что приключилось со мною.

– Да, тут будь уверен. Бабская злоба еще никому даром не сходила. Мне дядя всегда наказывал: бойся слёз обиженной тобой бабы. Если сама не отомстит, так черти за неё всю темную работу довершат. А всё почему?

– Почему?

– Да, потому что в каждой бабе с самого рождения ведьма живет. Я, бывало, наблюдал даже за девочками маленькими. Глядишь на иную – она «от горшка два вершка» – а нутро уже насквозь бесовское. Хитрость и злословие им самим змеем-искусителем подарены.

– Может ты и прав, Макар Тимофеевич, – вздохнул Травин. – Я продолжу.

«… Елена Захаревская вышла из моего кабинета, громко хлопнув входной дверью. Второй удар пришелся на дверь, ведущую в парадное. А через пару минут в квартиру снова позвонили. Я готов был сказать дворнику, чтобы он выставил посетительницу вон. Но я ошибся. Это была не Елена. Теперь в дверях стоял запоздавший посыльный из магазина цветов. В его руках белизной и свежестью блистал огромный букет роз в плетеной из соломки корзине. Поверх корзины была повязана розовая лента с немыслимым бантом. Скорее всего, Елена встретила на пути посыльного с цветами. Ну, да бог с ней. В тот момент мне было уже всё равно. Лишь позже я корил себя за собственное легкомыслие. Знаете, чему, господа, научил меня, помимо прочего, этот сон? Он научил меня, не давать женщине ровно никакой надежды, если не собираешься потом на ней жениться. О, эта наука крепко засела в мою душу.

– Позволь, – перебил его Владимир. – Тут ты, брат, слишком уж категоричен. Если бы все рассуждали именно так, то в свете не было бы ни одного флирта или любовной интрижки. Мне даже страшно вспомнить, скольким женщинам я мимоходом отвешивал комплименты, а скольким дал тайные надежды. Их не сосчитать.

Травин в ответ лишь удрученно качал головой.

– И все же, я желал бы, чтобы моя душа крепко запомнила эту науку: не давать никому никаких ложных надежд. Тогда никто и не проклянёт.

– За что проклясть – всегда найдут, будьте спокойны. Вся эта взаимная возня с комплиментами, ухаживаниями и флиртами существует так давно, сколько живет на земле человеческий род. Без всей этой мишуры наш мир был бы пресным, словно еда без соли. Просто тебе попалась какая-то навязчивая и унылая дурёха. А ты из-за нее посыпаешь свою голову пеплом. Очнись, Родион, ты никому и ничего не должен. Ни тогда, ни сейчас.

– Ладно, коли так. И всё же. Тот разговор с Еленой слишком долго не выходил из моей памяти. Она ушла, а в моем кабинете еще с месяц пахло ее сладкими духами. Это был едкий запах тревоги, слёз и женской обиды. А в ушах, словно выстрел, звучали ее последние слова. Как только я садился работать, или читал в кабинете книгу, мне всюду мерещились всхлипывания и злой шепот Захаревской. Ладно, я постараюсь об этом забыть. Хотя, тогда… Это было непросто. Впереди вы еще узнаете, чем мне всё это обернулось. Итак, на чём я остановился?

Продолжение рассказа Травина Родиона Николаевича:

«…Розы были потрясающе красивы. И я с наслаждением преподнес их Машеньке. По ней было видно, что она растерялась от такой огромной корзины цветов. По-видимому, я был первым мужчиной в её жизни, подарившим ей настоящий букет. Она вспыхнула от смущения и поднесла розы к своему милому носику.

– Мари, скажи же спасибо, – рассмеялся Иван Ильич.

– Мерси, – ответила она, сделав короткий книксен, и с любопытством посмотрела на меня.

– Вы хотите что-то спросить, моя милая Мари?

– А та дама уже ушла? – спросила она и вновь покраснела.

– Дама? – растеряно протянул я. – Да, она заходила по делу, чтобы отдать мне книгу.

– Она очень красивая, – тихо произнесла Маша.

– Да? Возможно. Я не замечал, – натянуто рассмеялся я. – Давайте же, наконец, пить чай. Если вы не против, я прикажу подавать торт, пирожные и мороженое.

– Мороженое? А какое? – глаза Машеньки вновь засветились от счастья.

– Твое любимое, – шепнул я. – Клубничное.

– Люблю, люблю.

– Когда ты будешь жить у меня, я прикажу каждый день доставлять тебе мороженое, – прошептал я и чмокнул Машеньку в висок.

Она кокетливо отвернулась и сделала вид, что не услышала меня.

Оставим подробности, господа. В тот вечер Грачевы просидели у меня до пол одиннадцатого вечера. Уходили они оба уставшие и радостные. После торта и мороженого, а так же от выпитого шампанского, Маша осоловела и сильно хотела спать. Грачев сам надевал на свою сонную гимназистку ботики. А я немигающим взором смотрел на ее стройные икры и тоненькие щиколотки, одетые в фильдекос. Я испытывал безумное желание, уговорить Грачева, оставить Машу ночевать в моем доме. О, как я желал раздеть её и упасть лицом в чернильную поросль ее нежного выпуклого лобка. Мне помнился тон ее белоснежной кожи на фоне иссиня-черных волос. Я уже мысленно представлял себе, как впервые войду в ее тугую, сжатую природой плоть. Как я раздвину этот молочный бутон до исступления и боли. На правах законного мужа…

Но, кажется, я увлекся в своих фантазиях. В тот вечер они ушли, а я по привычке поплелся в кабинет но, вспомнив о том, что там недавно произошло, я сбежал оттуда, словно ужаленный и пошел спать в свою спальню. Да, я велел прислуге тщательно проветрить мой кабинет и помыть в нём полы.

Как я уже сказал ранее, мы с Грачевым договорились о том, что венчание и свадьба состоятся весной. Сразу после выпускных экзаменов Машеньки. А стало быть, мне нужно еще было ждать целых полгода. И я готов был ждать. Другого выхода у меня просто не было.

На Рождество я ездил в имение Грачевых и провел там несколько дней. Они были до однообразия похожи. Днём я с нескрываемым обожанием любовался Машенькой, с трудом подавляя в себе приступы жуткого вожделения. А ночью? Ночами я безумно страдал. Никогда еще, господа, я не испытывал такого чудовищного желания, которое мне не помогало снять даже еженощное рукоблудие. Сейчас я отчетливо понимаю, что в пучину безумной похоти меня ввергало не столько объективное состояние собственной физиологии, сколько бесовские козни. Если бы эта история произошла в недавней яви, я полагаю, что муки мои не были бы столь значительными. А здесь сам сон, его хитроумная реальность или небытие производили со мной все эти фокусы. Вы и раньше, верно, замечали, насколько сильнее бывает плотская тяга во время так называемых эротических сновидений, нежели в реальности. Так и здесь – весь этот странный мир имел свойства гиперреальности и гиперощущений. Такого просто не бывает в яви.

А тут ночами я представлял себе такие дьявольски развратные картины, что по утрам, вспоминая их, я приходил в полнейшее уныние. Я не понимал, какие бесы подталкивали меня ко всем этим невероятным видениям.

Однажды, устав от рукоблудия, я заснул и увидел вполне себе реальный сон.

– Сон во сне? – перебил его Владимир.

– Да, вы верно заметили. Это был «сон во сне», но какой… Это был совсем безумный сон. Мне снилось, будто я не выдержал телесного томления и среди ночи поплелся в Машину комнату. И что я вижу? В свете нескольких свечей она лежала на кровати и крепко спала. И сон ее был слишком глубок. Я потянул за край одеяла – оно легко соскользнуло и упало на пол, обнажив голое тело Мари. Да, Мари в этом сне была полностью обнажена. Ее девичье тело казалось мне таким прекрасным и беззащитным. Она широко раскинула тонкие руки, которые покоились рядом с прядями ее распущенных русых волос. Маленькие груди опали во сне и выглядели такими нежными, что пальцы сами собой тянулись к соскам. Как же мне хотелось их сжать. Но я боялся, что если дам волю рукам, то непременно потревожу её сон. А вдруг она вскрикнет от испуга. И на ее крик прибежит верный страж Иван Ильич.

Забегая вперед, хочу сказать о том, что к моменту моего затянувшегося ожидания, Иван Грачев стал раздражать меня своим извечным назойливым присутствием и, как мне казалось, слишком навязчивой опекой, которую он постоянно проявлял к своей племяннице. Я полагал, что его внимание к ней переходит всяческие границы. Мне виделось, что на правах будущего супруга Мари, я уже и сам в состоянии лишний раз проследить за ней, её учебой, её отдыхом, питанием и прочей ерундой. Но нет, словно неусыпный Цербер, черноволосый Грачев постоянно присутствовал рядом и не давал мне по-настоящему сблизиться с моей будущей женой. Я даже еще ни разу не успел поцеловать ее в губы, хотя мои ухаживания длились уже более двух месяцев. И помимо цветов, конфет и прочих мелочей, я купил для Машеньки дюжину самых роскошных платьев и даже серую беличью шубку. Теперь она ходила в ней в свою гимназию. О, эти покупки доставляли мне немыслимое наслаждение. Я ожидал того времени, когда мне будет позволено, покупать своей молодой жене нижнее белье, чулочки и туфельки. Я непременно бы желал, чтобы всё это она тут же примеряла. При мне. Но я отвлекся…

Понимаете, господа, ждать полгода близости, мечтать о ней день и ночь – это ли не мука? Желать и не получать. Этот невольный целибат, устроенный мне семейством Грачевых, я переносил с огромным трудом. Именно это воздержание и порождало в моей душе сонмище безумствующих фантомов.

О них еще впереди…

В этом, новом сне, я приблизился к спящей Машеньке. Не скрою, я не мог оторвать глаз от её темного, чуть выпуклого лобка. Во сне она пошевелилась и, словно невзначай, опустила руку прямо на своё мохнатое сокровище. А после ее ноги раздвинулись, и она как-то странно задышала во сне. Господи, подумал я, наверное, моя девочка тоже давно мучается от телесного желания. Возможно, что она еще ни разу в своей жизни не испытала плотского наслаждения. Самого его пика. Ни разу не испытала полной разрядки. Бедняжка, думал я. За что ей такие муки? Она уже вполне развита… В тот миг я еще думал бог знает о чём. А сам медленно приближался к ней. А потом я присел возле ее раздвинутых ног. И я решился… Нет-нет, я не собирался тут же лишить ее невинности. Это было бы слишком. И это было бы против правил. Я решил лишь немного приласкать ее, дабы доставить ей наслаждение. Я надеялся на то, что она испытает его, даже не проснувшись.

Я наклонился к ее паху и еще сильнее раздвинул податливые ноги. Мои большие пальцы легли на ее половые губы. И я с наслаждением лизнул. А после я посмотрел ей в лицо. О, боги, она даже не пошевелилась во сне. Её сон всё так же был глубок, а дыхание казалось ровным. И тогда я с наслаждением задвигал языком. О, мои движения были настолько виртуозными, а язык изгибался так ловко, что через минуту Маша задышала порывисто и согнула ноги в коленях. Она вся подалась навстречу, ухватив мою голову цепкой ладошкой.

– Держу пари, что твоя нимфетка не спала… – отозвался Махнев.

– По-правде говоря, я тоже так подумал. Но дело обстояло иначе. Она отчего-то забормотала несуразное: «Дядя еще… Пожалуйста, еще…»

Глупая, подумал, я. Причем тут дядя? Что же ей снится? Может, ей снится что-то иное? Что она, скажем, ест мороженое. Бог её знает, что снилось моей маленькой невесте. Только она не просыпалась в ответ на мои дерзкие ласки. Я ощущал аромат ее заветного цветка. Его, чуть солоноватый привкус. И я понимал, что Маша далеко уже не ребенок. Что она вполне себе взрослая девушка. Не скрою, это обстоятельство немного угнетало меня. Я с ужасом думал о том, что она с каждым годом будет взрослеть больше и больше. Увы, господа, в этом сне, как и в предыдущей жизни, не менялась моя извращенная суть. Я всё так же любил лишь легкий намек на зрелость. Молочную спелость плода. Почти зеленый вкус. Мне нравилось срывать печать невинности, а после постепенно развращать. Постепенно! И главное в этой игре было то, чтобы объект моего вожделения был абсолютно непорочным. Чтобы все мои исследования и поиск взаимного наслаждения он воспринимал с огромным удивлением, почти потрясением. Чтобы я уговаривал преодолеть стыд, порою даже наказывал и слегка унижал. И миловал при этом. И любил…но после.

– Родион, тебе надобно написать научный труд или роман о соблазнении неопытных юниц, – усмехнулся Махнев. – Ты настолько искушен в этом ремесле и вскрываешь такие пласты собственной натуры, что я порою искренне восхищаюсь твоими изысканиями.

– Я польщен, Владимир Иванович, – улыбнулся Травин. – Право, может, любой нетривиальный подход к изучению чувственных наслаждений схож с особой формой творчества?

– Несомненно. Тебя бы отлично поняли эпикурейцы и прочие гедонисты. Те как раз и писали целые трактаты о чувственных познаниях.

– Да, Родион, вот ты нам тут сказок-то наплел, – охрипшим голосом произнес Макар.

– Я продолжу… Я исступленно ласкал Машу языком, а сам сатанел от дерзкого желания. Не прошло и пяти минут, как девочка кончила, чуть вскрикнув во сне от острого наслаждения. Да, это был именно оргазм. А ни что иное. Я это почувствовал по короткому сжатию ее невинной вагины и ануса. Я даже видел, как судорожно дернулся ее нежный живот. Мои пальцы ощутили восхитительно обильный поток горячего и скользкого секрета…

Я ждал, что после оргазма она проснется. Но она лишь застонала и перевернулась на бок. Моя нимфа продолжала безмятежно спать. Я не стал ее тревожить и осторожно вышел из комнаты.

На моих губах до сих пор оставался аромат ее нетронутой плоти. Я наслаждался этим изысканным привкусом. А потом, в этом новом сне, я вернулся в свою комнату и снова лег спать. А в том, втором сне, когда я заснул, то увидел еще один сон.

– Господи, да разве так бывает? – спросил Макар.

– Не спрашивай, Макар. Мне самому тошно ото всех этих воспоминаний. Мне казалось, будто эти, новые сны, их безумная вереница, походила на глубокий наркотический дурман. А может, так оно и было. Вот только кто давал мне всё новые дозы невидимого опиума?

– Ты еще спрашиваешь, кто?

– Да, вопрос мой, видимо, носит лишь риторический характер. Итак, я вновь заснул. Теперь я видел пред собою совсем невероятный сон. Я увидел самого себя в какой-то незнакомой комнате, обставленной с восточным колоритом. Сам я был одет в турецкий шелковый халат. По-видимому, в этом сне я был каким-то османским правителем, ибо моя комната выглядела довольно богато – всюду на стенах висели разноцветные ковры. И ноги мои тоже по самую щиколотку утопали в роскошном ворсе. Я возлежал на невысоком диване и грустил, бог знает о чем. Рядом со мною располагалось огромное блюдо с фруктами, и курился кальянный дым. Вообще в комнате пахло диковинными благовониями.

Я, господа, довольно смутно помню детали всей обстановки. Я помню лишь то, что мои длинные пальцы украшали два драгоценных перстня. В комнату постучали, я разрешил войти. Ко мне в покои вошла женщина. Она была одета в легкие ткани, и выглядела довольно привлекательно. Чем дольше я вглядывался в её лицо, тем сильнее оно мне кого-то напоминало. И меня осенило. Это была Елена Захаревская. Но зачем? И, главное, к чему она попала в этот сон? И в этом сне Захаревская выглядела обиженной.

– Чего тебе? – грубо спросил я.

– О, мой господин, Айдин-эфенди прислал тебе свой новый, живой подарок.

– Вот как? И что это? Скакун? – от предвкушения встречи с новым жеребцом у меня затрепетало сердце.

– Нет, мой господин, – с грустью отозвалась Елена.

Правда, в этом сне у неё было совсем иное имя. Её звали – Лале.

– А что же?

– Он привез невольницу.

– Сколько ей лет?

– Говорят, что пятнадцать…

– Хорошо, к вечеру приготовьте её.

Она покорно кивнула, но не ушла из комнаты.

– Почему ты не уходишь? – грозно спросил я.

– О, мой господин, вот уже целых семь лет, как я являюсь твоей третьей женой. Но ты больше года не посещаешь меня по ночам.

– Что я слышу? Ты следишь за моим «султаном»? Запомни, глупая женщина, он ходит лишь туда, куда желает. И только.

– Но я очень хочу тебя, о, мой возлюбленный супруг. Не откажи мне в моем природном желании. Придворный звездочет поведал мне, что эти три дня будут особенно хороши для зачатия. О, приди ко мне, я умоляю, – она упала на колени и стала целовать кончики моих туфель.

– Встань, глупая женщина… – властно приказал я.

Она медленно поднялась на ноги. Я прошелся по роскошному персидскому ковру до золоченого витража, из которого струился дневной свет.

– Ответь мне на один вопрос, Лале, сколько раз ты рожала?

– Трижды, – тихо ответила она и залилась слезами.

– Трижды… – назидательно повторил я. – А теперь скажи, кого же ты произвела на свет?

– Я родила тебе трёх прекрасных дочерей.

– Я благодарен тебе за них, Лале. Но у тебя трижды был шанс родить мне сына. А ты не воспользовалась этим шансом. Либо наш придворный звездочет неправильно посчитал твои лунные дни, благоприятные для зачатия мальчика, либо ты сама что-то напутала. Скажи мне тогда, на чью голову должен упасть мой гнев? На твою, или на голову старого звездочета? Кого я должен нынче наказать?

– Меня, – тихо прошептала она.

– Лале, иди с Аллахом и не испытывай мое терпение. Я скажу Нергиз-валиде, чтобы она больше не пускала тебя в мои покои. Уймись, Лале, ты уже немолода. Рожать и приносить мне телесную радость будут другие жены и наложницы. Более молодые. Женский век очень короток. И только у меня во дворце он еще короче, чем принято во всей Османии. Тебе трижды давался шанс, забеременеть сыном, но Аллах, видно, не пожелал этого. А развлекаться с тобою, как с желанной женщиной, я уже не буду. Ты переспела для этого. Пойди прочь! – в гневе крикнул я.

А далее я помню вечер. Замотанную в тонкие шелка, мне привели новую наложницу. Когда я скинул все покрывала, то увидел пред собою свою невесту Машеньку. Она стояла предо мною, голая и беззащитная, и смотрела испуганными карими глазами, глазами дикого оленёнка. Тогда я подошел к ней вплотную и властно ухватил пальцами ее нежную, маленькую грудь. Я с силой сжал её пальцами. Она вскрикнула от стыда и боли. Шелковые ресницы смежили припухшие веки. А моя вторая ладонь притянула её затылок, и я поцеловал Мари в упругие девичьи губы. И в тот же самый миг я ощутил такой силы вожделение, что кинул невольницу на широкий топчан. И велел ей без промедления раздвинуть ноги.

Последнее, что я помнил, это то, что я потребовал показать мне наглядно её невинность.

– Да, Родион Николаевич, час от часу не легче. Ты открываешься перед нами все новыми гранями. Какой забавный опыт нам иногда даёт наш Архонт. Ты даже султаном или беем каким-то успел побывать.

– Успел, – с грустью отозвался Травин. – Причем, характер мой был в этом сне самым скверным. Я был так жесток к этой Лале, то есть Елене.

– А в жизни ты был с ней намного мягче? – с усмешкой спросил Махнев.

– В жизни?

– Ой, прости, я хотел сказать, в первом сне.

– Да уж. Пожалуй, что нет…

– Да, забудь ты о ней. А что было дальше? Четвертый сон во сне?

– Нет, слава богу. Очевидно, что от четвертого сна я бы уже сошел с ума. Видимо, черти пожалели меня, либо кончилась моя доза местного опия. Но я внезапно вновь проснулся у Грачевых. А за окном тихо падал снег. Я вышел спокойно к завтраку. По невозмутимым лицам Мари и её дяди, я быстро понял, что все мои сны были лишь снами. Не более. Похоже, что и в комнате Машеньки я не был той ночью. И всё, что мне чудилось, было лишь плодом моего больного воображения.

Я не стану подробно рассказывать о том, как прошла зима, и наступила весна. Как Машенька сдала, наконец, выпускные экзамены. Сдала из рук вон плохо. И если бы не мое вмешательство, то не видать бы ей аттестата. Но, бог с ним. Эта девица никогда не любила учиться. А может, просто не хотела.

На венчание был приглашен довольно узкий круг наших коллег и несколько моих дальних родственников. Родителей я не стал приглашать на торжество. Я отчего-то жутко смущался перед близкими от того, что выбрал себе в жены вчерашнюю гимназистку. Мне казалось, что этим браком я совершаю нечто постыдное. И что все давно догадываются о моих порочных пристрастиях к юным нимфеткам. Мне казалось, что многие смотрят с неким намеком и втихаря хихикают надо мной. И хоть в нашем обществе к этому относятся без особых предрассудков, но мне отчего-то было совестно.

– Ты удивляешь меня, Родион, – Махнев пожал плечами. – Рядом со мною проживали помещики разного достоинства. Были среди них, как дворяне, так и люди без знатного происхождения и титулов… Так вот, сколько я помню свадеб, то невестам иногда было меньше пятнадцати лет. А некий Петр Орешников женился на двенадцатилетней девочке. И ничего – совесть их не мучила.

– Наверное, мои терзания происходили еще от того, что я работал преподавателем. Хоть я и читал лекции у мальчиков, но внутри меня присутствовал некий формальный барьер благородства. Я должен был относиться к отрокам лишь по-отечески. Не более. А тут я взял в жены почти отроковицу, и мало взял, я был охвачен безумным вожделением к ней.

Травин вздохнул.

«…Несмотря на терзания моей совести, всё прошло на удивление благополучно. Правда, я плохо помню детали. Венчание и свадьба пронеслись, будто во сне. Да, Мари была необыкновенно хороша. Я, кстати, настоял на довольно скромном подвенечном платье, в котором у нее была полностью закрыта грудь. И хоть платье это выглядело невычурно, стоило оно чертову кучу денег.

После венчания мы все поехали в ресторан. Там был заказан довольно приличный свадебный обед. Опустим все подробности. Самым мучительным был для меня тот стыд, который я испытывал во время всеобщих криков: «Горько». Я готов был провалиться сквозь землю. Как же в течение этого полугодия я мечтал поцеловать свою девочку в губы. Но ныне, когда мне прилюдно разрешили сделать с ней это, я впал в немыслимый ступор. Я лишь целовал свою целомудренную нимфу в высокий лоб.

После свадьба гости разъехались. Убрался восвояси и черный Цербер Иван Ильич.

К этому времени я почти ненавидел его, по причине излишней опеки Машеньки. При расставании я уловил его растерянный и беспомощный взгляд. Я видел, что он внутренне был не готов к тому, что всё это случится наяву и так скоро. Наверное, он ревновал Машу. Тогда я рассуждал о том, что за годы воспитания своей племянницы он стал ей почти настоящим отцом и даже более. Он трясся над своей девочкой, как над главным сокровищем в жизни. Да, когда он поднялся, чтобы попрощаться и оставить «молодых» на брачную ночь, его глаза выдавали в нём жуткое смущение и обескураженность. А я мстительно думал о том, что эту ночь он проведет без сна, представляя то, как я ворвусь в девственную Машенькину плоть.

Бог его знает, что в тот момент рисовало его живое воображение. Я же оставался, к удивлению, спокойным и весьма хладнокровным. Хотя, это я должен был волноваться. Но, к счастью, я держал себя в руках. Но тут произошло нечто непредвиденное. Когда Иван проследовал к двери, Маша вдруг вскочила с места и побежала вслед за ним. Уже в прихожей она бросилась к нему на шею и разрыдалась.

– Дядя, не уходи, – глупо плакала она. – Не бросай меня одну!

Это было несколько неожиданно. Я, право, немного смутился. Иван гладил ее по голове и что-то шептал ей на ушко, уговаривая словно девочку. А я смотрел на эту трогательную сцену, и едва сдерживал в штанах собственный грех. В моей голове вновь чудили бесы. Мне уже сейчас хотелось поскорее захлопнуть двери, и уволочь девчонку в спальню. А там, наконец, взять ее почти силой – без всяких ласк, уговоров и сантиментов. Повелительно! Я ведь и так слишком долго ждал, чтобы не воспользоваться своим законным правом.

Но вместо этого я налил Машеньке валериановых капель. И долго утешал её словами, суля кучу подарков и сладостей. Когда Мари утихла на руках у Ивана, убаюканная уговорами, и засопела во сне, я тихо кивнул Грачеву и принял Мари на руки. А после унёс ее в спальню. В этот день я распустил всех слуг, и помогать мне было некому.

Я уверил Грачева, что не потревожу Машенькин сон. И что вообще я буду вести себя с ней не только, как любящий и нежный супруг, но и как внимательный отец. Я долго и убедительно уговаривал его, оставить нас и идти спокойно ночевать к себе на квартиру.

Наконец он ушел. Я с радостью закрыл за ним двери и выдохнул из груди воздух. Во всём большом доме мы были теперь одни. И я, наконец, мог воспользоваться своим законным супружеским правом. И что вы думаете? Я пошел и разбудил девочку? Если так, то вы сильно ошибаетесь. Всех своих чертей я сгреб в охапку и выгнал до поры из дому. Я вернулся в спальню и аккуратно снял с Машенькиных ног свадебные атласные туфельки. Она спала очень крепко, и мне стоило большого труда снять с нее свадебное платье. Я расстегнул с десяток мудреных крючков и булавок и стянул платье через ноги. А после я расслабил шнуровку корсета и освободил её нежную талию. Потом мои ладони коснулись тонкого шелка чулок. Наконец, моя нимфа осталась в одной лишь батистовой рубашке. Так она и спала до самого утра. А рядом с ее кроватью стоял большой нераспакованный чемодан с вещами, среди которых была её свадебная сорочка, купленная мною накануне во французском магазине.

Если вы ждёте от меня каких-то зверских и кровожадных историй о законном изнасиловании моей нимфетки, то их не будет. Тут я вас разочарую, господа. К утру я окончательно понял, что торопиться мне вовсе некуда. И более того, любая спешка в этом тонком деле может пойти мне не на пользу. Мари была довольно впечатлительной особой, и мне вовсе не хотелось оставить в её душе глубокую психическую травму. Вообразите, что могло бы статься с этим нежным цветком, если бы я решил взять ее силой? Что бы она подумала обо мне? Что я тиран или зверь? От страху она непременно бы погрузилась в обморок. А я бы проклинал себя за несдержанность. Куда спешить, думал я. Впереди у нас с Машенькой целая жизнь. Я решил вести себя настолько сдержанно, чтобы у неё не появилось и мысли о том, что у меня на уме один лишь плотский грех. Я допускал и то, что на постепенное соблазнение моей юной женушки могут уйти не только дни, но и недели. Ну и пусть, думал я. Я хотел, чтобы она сама вожделела ласки, сама бы напросилась на нее из любопытства или по естественной физиологической потребности. Нет, не думайте, господа, мне это было вовсе нелегко. Я походил на безумного сладкоежку, который полгода желал заполучить самый шикарный торт с витрины кондитерской. А, получив его, поставил вожделенное лакомство в ледник, чтобы ежедневно съедать по крохотному кусочку.

– Разумно, но жестоко, – хмыкнул Махнев.

– Да, господа. Во мне много изощренного сладострастия. Тут я грешен…

– Ты натирал свою жертву пряностями и мариновал в вине, дабы потом вкусить с еще большим наслаждением?

– Верно…

«… Итак, наступило утро.

– Доброе утро, моя девочка! Как тебе спалось, Машенька? – ласково спросил я.

– Спасибо, Родион Николаевич, – тихо отвечала она, потупив карие глазки.

Я подошел близко и поцеловал её в чистую русую макушку. Я с наслаждением вдохнул аромат ее шелковых волос. Поистине эта юная богиня уже с утра пахла чистотой и лесными фиалками. После короткого и целомудренного поцелуя я сразу же отошел в сторону.

Было видно, что она смущена. Помимо смущения ее лицо выражало некое удивление. И даже любопытство.

«Что милая, – думал я. – Ты, верно, ожидала от меня нечто иное? Или тебе вообще неведомы плотские тайны? Интересно, она вообще знает о том, что происходит между мужем и женой? Наверняка знает. И если дядя не поведал ей хоть основы этого деликатного вопроса, то наверняка подружки в гимназии успели рассказать о том, откуда берутся дети. Или я ошибаюсь?»

Ладно, думал я, поживем-увидим. А пока я решил вести себя крайне сдержанно и даже намеком не выдавать своих плотских желаний.

Рано утром пришел мой повар, и я велел к пробуждению Машеньки сварить овсяную кашу на сливках, а так же подготовить сэндвичи с пармской ветчиной. И со вчерашнего свадебного стола оставался большой кусок торта, эклеры и куча других пирожных, а так же фрукты.

– Уборная находится за этой дверью, – объяснил ей я. – Когда умоешься, приходи в столовую завтракать. Можешь не надевать платье. Мы с тобою одни.

А потом я пошел в столовую и стал, как ни в чем не бывало, читать утренние газеты. Она вышла к завтраку через четверть часа. Чистая и причесанная. На ее пленительные плечи был накинут милый шелковый халатик.

– Я еще не разбирала все свои вещи, – смущенно пояснила она.

– Завтра придут горничные, и они помогут тебе разобрать чемоданы и отутюжат все наряды. А сегодня мы с тобою одни, и ты могла ничего на себя не надевать.

– Это не совсем прилично…

– Перестань. Я стал для тебя самым близким человеком по букве закона и закону божьему. Но я больше всего на свете я хочу стать тебе самым близким другом еще и на деле. Ты можешь доверять мне все свои тайны, Машенька. Со временем ты поймешь, что муж с женой являются самыми близкими людьми. Ты поняла меня?

В ответ она кивнула.

– Я буду очень признателен тебе, если ты будешь во всем советоваться со мной и доверять мне все свои сомнения и чаяния души. У нас вообще не должно быть друг от друга никаких секретов.

– Хорошо, – тихо ответила она и приступила к завтраку.

Как всегда, ела моя Афродита с хорошим аппетитом. Когда она наелась, я с улыбкой посмотрел на нее.

– Ну-с, моя дражайшая супруга, чем мы с тобою будем сегодня заниматься?

Она покраснела и пожала плечами.

– Я думаю, что для начала нам надо съездить в гости к Ивану Ильичу. А потом, если ты не против, мы можем посетить цирк. Недалеко от нашего дома недавно открылся цирковой балаган. Я видел афиши. Там будут дрессированные собачки и медведи.

От удивления Мари округлила рот. Выражение напряженности сменилось у нее на почти детскую радость. Она даже захлопала в ладоши и стала спешно собираться. Я и не знал, чего она желала более – увидеть своего дядю или поехать в цирк. Я предложил надеть ей новое летнее платье и шляпку из французской соломки в тон к этому платью. Платье было бежевого цвета, в мелкий фиолетовый цветок. Оно выглядело скромным, но чертовски модным и привлекательным. Когда Мари с моей помощью облачилась в него, я просто-таки ахнул от восхищения. Теперь я точно знал, что мне, несомненно, повезло. Я женился на бесподобной красавице.

– Мари, я полаю, что все мужчины будут с изумлением смотреть тебе вослед.

– Почему? – кокетливо спросила она, изогнувшись в зеркале тонкой талией.

– И ты еще спрашиваешь, почему.

А про себя я подумал:

«Ну, погоди, чертовка. Скоро-скоро, я воспользуюсь-таки своим супружеским правом…»

Мы на собственном экипаже прибыли к месту, где проживал Иван Ильич. А надобно сказать, что в городе он снимал небольшую квартирку, состоящую их двух комнат, недалеко от кадетского училища. Так вот, когда мы появились на пороге его квартиры, Иван был крайне удивлен нашему скорому визиту. Выглядел он неважно. Мне показалось, что эту ночь он провел без сна. На столе стояла початая бутылка вина, а в пепельнице валялись папиросные окурки. Он быстро убрал всё со стола и настежь открыл окна.

– Простите, я не ждал вас, – оправдывался он.

– Ничего… Это вы нас простите, мы ведь свалились к вам, словно снежный ком на голову. Приехали с утра и без предупреждения. Но мы, собственно, и ненадолго.

«Хорошо, что мы не застали тебя, дружок, в обнимку с какой-нибудь кокоткой», – весело подумал я.

Маша, как всегда, бросилась к Ивану на шею. А я сделал вид, что заинтересовался книжной полкой в другой комнате. Я решил оставить их наедине, чтобы они могли немного пошептаться. Хотя, о чём? Ну, да бог с ними. Я действительно слышал из комнаты несколько реплик, сказанных тихими голосами. А после Мари уже громче сообщила:

– А мы, дядя, сейчас поедем в цирк.

– В цирк? – растерянно произнес он.

– Да, тут приехала новая труппа с дрессированными собачками. И мы решили сходить с Мари на это представление.

– Да, это мило, – задумчиво кивнул он. – Хотите кофе? Или чаю?

– Маша, ты хочешь? – я вопросительно посмотрел на свою молодую жену.

– Нет, спасибо. Мы недавно из-за стола. Родин Николаевич снова накормил меня всякими вкусностями, – ее глаза почти сияли от радости.

«Ну что, съел? – мстительно думал я. – Жива и здорова твоя ненаглядная племянница. Никто и не собирался подвергать её грубому насилию. Вот хохочет – вполне себе довольнёхонька».

В этот день мы еще с полчаса посидели у Ивана, разговаривая о всяких глупостях, а после поехали в цирк. Радости Мари не было предела.

Представление, как я и полагал, оказалось посредственным. Шутки шпрехшталмейстера выглядели довольно пошло, собаки громко лаяли, а от медведей дурно пахло. И вообще в балагане стоял удушливый запах навоза и прелой тырсы. Но меня это мало волновало в тот момент. Я делано улыбался и хлопал в ладоши, а сам не спускал глаз с тонкого профиля Мари. В антракте она с жадностью пила теплое апельсиновое ситро, а я смотрел на то, как с каждым глотком волнуется её белоснежное горло.

Вернувшись домой, мы хорошо отобедали, а после разошлись по комнатам, чтобы немного отдохнуть перед вечером. А я вновь целомудренно поцеловал Машеньку в нежную щечку. Вечером мы пили кофе, а после читали вместе какую-то приключенческую книгу. И я, представьте себе, ни разу не посмел даже прижать ее к себе или потрогать руками. Так происходило несколько дней. Порою мне казалось, что любопытство Мари граничит с неким разочарованием. В моей маленькой нимфе просыпалось недоумение по поводу того, что ею не интересуются как женщиной. При всех ее жеманствах и избалованности, она все-таки была юной женщиной и наверняка испытывала приступы пусть не физического вожделения, но хотя бы томления.

И что же дальше? Прав был Макар, говоря о том, что в каждой женщине с самой юности заложены чары настоящей ведьмы. Я же добавлю от себя лишь одну, чисто академическую ремарку. Не столь академическую, сколь библейскую. Я наблюдаю в каждой девочке, в каждой юной женщине наличие тех черт, что роднят её вовсе не с Евой, а с ее антиподом – обольстительной Лилит.

Так и моя юная нимфа теперь старалась ненароком обнажить то ножку, то начало плечика. К столу она выходила теперь тщательно причесанной и часто меняла платья. Когда я заходил к ней в комнату, она делала вид, что одеяло само сбилось во сне, обнажив её прелести.

Но я не хотел поддаваться на ее соблазны. Во мне уже загорелся огонёк настоящего азарта. Я думал:

«Ага, милая, теперь тебе самой уже не по нраву то, что в тебе видят лишь ребенка. Не нравится? То-то же… А ты полагала, что мне понравились все твои слезы на груди твоего распрекрасного дяди. Вы оба прощались так, словно ты оставалась наедине с тираном и насильником, а не с порядочным человеком. А теперь наслаждайся сполна собственной неприкосновенностью».

Нет, я был с ней несомненно ласков. Я все так же дарил ей много подарков. Мы часто ходили по дамским магазинам, и я покупал ей лучшие французские и восточные духи, обувь, сумочки и прочие дамские туалеты. Пару раз мы посетили вместе оперу. Машенька произвела там настоящий фурор. Вся мужская часть публики свернула шеи, наблюдая за нашей парой. Я необычайно гордился собственной женой.

Лето было в самом разгаре, и я каждый день ожидал того, что Грачев нас позовет к себе в имение. Но это не входило в мои планы. Воспоминание о том, сколько я мучился от вожделения в стенах фамильного дома Грачевых, отбивало во мне всяческое желание, окунуться вновь в пучину тех же горестных ощущений. У себя дома я чувствовал себя хозяином положения, а не вечно ожидающим просителем. Дома я понимал, что всей игрой руковожу лишь один я. Я сам судья и исполнитель нашей пьесы. Словно утонченный игрок, я наслаждался всеми этапами нашего медленного, но такого верного сближения с Мари. Я препарировал собственное вожделение и разложил его на корпускулы мельчайших душевных оттенков. Я начал с небольшой и тихой увертюры, дабы самолично довести её до апогея громкой симфонии с участием всего оркестра. Я понимаю, господа, что по мне давно плачет сумасшедший дом. Но, что поделать, такова моя суть, и таков мой извращенный нрав. Внешне я многим кажусь спокойным малым, ученым, педантом, преподавателем и буквоедом. Но, как бы они удивились, если бы узнали, чем дышу я внутри. Какие же метания порою одолевают мою искушенную душу. Более простому человеку в моей душе всё покажется настолько сложным, что он сломает себе всю голову, в попытках разгадать лишь оттенки моих тайн. А многие и вовсе увидят в моей душе – одну лишь черную бездну.

Травин с усмешкой смотрел вдаль.

– Господи, Родион, как же верно ты сказал, – прошептал изумленный Махнев. – Черную бездну…

– Спасибо, Владимир Иванович. Вы так понимаете меня. И вправду говорят, что «подобное притягивает подобное».

– О несомненно… Недаром наш Архонт соединил нас с вами в этой реальности. Уж он-то лучше нас ведает о «подобности». Хотя… Лучше нас самих никто не ведает. Даже он…

Во время этого короткого диалога, состоявшегося между Владимиром и Родионом, Макар сидел молча, нахмурив от сосредоточенности лоб.

«… Итак, я вновь отвлекся. Я предполагал, что Грачев может позвать нас с Мари гостить в свою усадьбу на всё лето, а потому заблаговременно выбил в Министерстве ему командировку в столицу, для повышения квалификации. Но представил я Ивану эту командировку, как служебную необходимость, которую отправили на училище свыше, без согласования со мной. Итак, Иван благополучно отбыл в Санкт-Петербург. Его не должно было быть в нашем городе почти до конца августа. Таким образом, я один остался во всех смыслах хозяином положения. Главным дирижером всей предстоящей партии. О, тогда она мне представлялась некими «хождениями по мукам», за которые мне воздастся самой желанной для меня наградой. Я знал, что получу её очень скоро. И что она падет мне в руки, словно лавровая ветвь за немыслимое терпение.

Наша жизнь с Машенькой шла своим чередом. Мы вместе гуляли, ходили по театрам, читали по вечерам книги. Каждый раз перед расставанием я неизменно целовал ее в щечку, либо в русую макушку и уходил к себе в комнату. Постепенно я стал замечать, что моя малышка начала грустить. Пару раз я видел её с утра с заплаканными глазами. Я участливо расспрашивал её о причине слез, но она отвечала уклончиво, объясняя всё тем, что она плохо спала из-за духоты. Однажды перед полуночью я тихонечко прокрался в её комнату и слегка приоткрыл дверь. Петли дверей в моей квартире были хорошо смазаны маслом, и потому никогда не скрипели. И что же я увидел? С удовлетворением и неким злорадством я увидел то, что Мари вовсе не спала. В свете луны белел контур ее пленительно тела, одетого в тонкую ночную сорочку. Из коридора мне было видно абсолютно все. Мари легла удобнее на спину и высоко, почти до подмышек, задрала рубашку. Ее тонкая рука нырнула к устью широко раздвинутых ног. Я видел, сто она начала совершать пальцами некие характерные движения. Ну вы понимаете, о чём я… Сначала она делала это медленно и лениво, а после из ее груди вырвался какой-то измученный вздох. Движение пальцев стали более порывистые и быстрые. Она вся выгнулась и еще шире развела ноги, немного согнув их в коленях. Я понял, что все эти вещи моя нежная нимфетка делала уже не впервые. Она знала о том, каким бывает женское наслаждение. Первая его фаза. Самая начальная женская школа. Ей было не впервой теребить свою голодную до ласки плоть.

Казалось бы, чего я ждал? Вот, она была так сильно возбуждена и так хотела всей полноты плотского счастья. Отчего ты не подойдешь к ней и не исполнишь волю богов, думал я. Вместо этого я стоял в дверном проеме и так же отчаянно утихомиривал собственного дружка, стоящего меж ног, подобно железному колоссу. Да, я уже тогда вошел во вкус мук воздержания, граничащих с наслаждением от истязания собственной плоти. И это была лишь только начальная стадия. О, какие высоты мне рисовало мое собственное воспаленное воображение.

После первой партитуры в моих безумных играх должны были, подобно лепесткам открывающегося свету диковинного цветка, одна за одной, показываться новые грани извращенного сластолюбия. И если эта девочка любит удовлетворять себя посредством собственных пальчиков, то она будет с тем же жаром любить и прочие изыски.

Я кину ее в пучину таких наслаждений, думал я, что она позабудет обо всём на свете. Она будет ждать моих ласк днём и ночью. А я буду её медленно соблазнять. Я уже мысленно представлял себе, как она, войдя во вкус, начнет просить у меня всё более частой интимной близости. И как я стану привязывать ее за руки и тонкие щиколотки к кровати, переворачивая то нежным животиком, то круглой попкой. А потом я стану преподавать ей университетский курс и наказывать за каждую оплошность и невыученный урок. Наказывать более грубым сексом. На грани… Всегда на грани возможного.

Да, я фантазировал о многом, попутно приглядывая в одной восточной лавке товары особой категории – так называемые игрушки для плотских утех. Я воображал себе, как все эти предметы, один за другим, когда-нибудь окажутся в узкой норке моей нимфетки. Да, возможно, будут даже слёзы. Но потом это будут слезы неземного блаженства.

Повторюсь, я постепенно сходил с ума.

Ваш учитель и в этом сне оказался безумным параноиком, свихнувшимся на плотском грехе.

Я досмотрел до конца эту часть нашей пьесы.

Мари бурно кончила, вскрикнув нечто непонятное на каком-то туземном языке, и тут же заснула. Она просто перевернулась на бок, не потрудившись прикрыть спелый, чуть розоватый зад. Ах, какая попка была у моей прелестницы. Одновременно с ней кончил и я, испачкав ковровую дорожку. А после я устало поплелся к себе в комнату.

На следующий день, когда мы вновь вместе читали, сидя плечом к плечу, Мари неожиданно ухватила мою руку и поднесла ее к собственной груди. Она вдруг вся задрожала и прошептала:

– Я тебе не нравлюсь? – на её карие глаза навернулись слезы.

– Если бы ты мне не нравилась, я бы никогда не женился на тебе. Скажу даже более – я тебя очень сильно люблю.

– А если так, то почему ты…

– Что почему? – я сделал вид, что не понимаю, о чём она говорит.

– Почему ты не обнимаешь и не целуешь меня? – спросила она и сильно покраснела.

– Как же, девочка моя, не целую?

Я наклонился и чмокнул ее в щечку.

– Не так! – разозлилась вдруг она.

– А как?

– Так… По-настоящему. Как это бывает у взрослых.

– Подожди. Ну, мало ли, как это бывает у взрослых. Наш брак, Машенька, вовсе не сделал тебя уже взрослой. Тебе еще только пятнадцать. И ты лишь вчера закончила гимназию. О какой взрослости ты говоришь? Я обещал твоему дяде относиться к тебе, как к собственной дочери. Хотя, у меня не было еще опыта отцовства. Но я должен…

– Я уже не маленькая, – порывисто отчеканила она.

– А я вот совсем иного мнения на сей счет. И как учитель, могу тебе сказать, что ты еще сущий ребенок. Еще вчера ты играла в куклы.

Она ударила меня по руке и крикнула:

– Я взрослая! Я взрослая! Я так не могу!

А после она начала громко плакать. И плакала так горько и безутешно, что я даже не знал, как ее успокоить. Мне пришлось дать ей немного бромистых капель и отнести в спальню. Там я ее раздел и уложил в кровать.

Каким же живодером, очевидно, я представлялся ей в тот момент. Я и сам себе представлялся чудовищем. В тот день она проспала до вечера. А вечером я навестил ее. И принес ей прямо в постель теплое какао. А после мы снова стали читать книгу. Какой-то глупый французский роман. Во время чтения я обнял ее за плечи и лишь немного прижал к себе. А моя рука, будто невзначай, оказалось на ее маленькой груди. Пока я читал, я потихонечку, едва касаясь пальцами, чуточку поглаживал и теребил её сосок. Я чувствовал, что она почти не слушает меня. От наслаждения она даже прикрыла глазки.

– Тебе нравится, когда я чуточку ласкаю тебя?

– Да… – прошептала она, откинув голову на подушку.

Тогда я медленно расстегнул пару мелких пуговок и стянул одной рукой свободный ворот ее сорочки. Мне навстречу, подобно двум райским яблочкам, упруго выскочили две ее прелестные грудки. Я наклонил голову и стал целовать их долгими и нежными поцелуями. Я видел, как напряглись ее соски. Они стояли, подобно маленьким и твердым ранеткам. Мой язык играл ими, то лаская, то слегка прикусывая. Я знал и чувствовал, что в этот момент происходит меж ее сжатыми губками, покрытыми темными лобковыми волосами. Наверняка моя девочка вся потекла от этих ласк. И нет, чтобы мне опустить туда руку и решительно продолжить начатое. Нет, это не входило в мои сегодняшние планы. Спустя несколько минут, я прекратил свои ласки, вновь застегнул ее пуговки и ушел, пожелав ей спокойной ночи. Если бы вы видели в этот момент её глаза. В них стояли такое недоумение и обида, что мне было впору рассмеяться и сказать ей, что я пошутил. Что я давно вот так вот нелепо шучу, что я давно ломаю всю эту странную комедию. На удивление, я сдержался и вышел из ее комнаты с каменным лицом.

Утром она не вышла к завтраку. Когда я зашел в ее комнату, она выглядела заплаканной.

– Что с тобою, Мари?

– Ничего, – буркнула она и отвернулась.

– Тебе нездоровится?

– Да…

– Может, принести тебе завтрак в кровать?

– Нет, я не стану завтракать.

– Почему? Пропал аппетит?

– Да, – сердито ответила она и отвернулась.

Я присел рядом, на край кровати. Она прерывисто дышала.

– Ну, что с тобой, моя девочка? – спросил я, внутренне холодея от жалости.

– Отвези меня к дяде! – вдруг крикнула она и, некрасиво скривив рот, громко разрыдалась.

Я сел еще ближе и крепко обнял ее.

– Ну, что ты, Машенька, – шептал я, целуя ее влажные ручки. – Скоро мы непременно поедем к Ивану Ильичу. Скоро, как только он вернется из командировки в столицу. Ты сильно соскучилась по нему?

– Да! – отвечала она зло. – Отвезите меня к нему и оставьте там. Я не хочу больше здесь оставаться.

– Как же так? Что ты такое говоришь? Как я могу оставить тебя там? Ты же теперь моя жена. И в горе и в радости – мы будем теперь всегда вместе.

– Нет… Не будем, – безутешно плакала она.

– Да, почему же?

– Да, потому… Потому… Потому что ты меня не любишь.

– Да, кто же тебе это сказал? – повторял я, целуя ее в соленые от слез щечки.

Мои ладони прижимали к себе ее лохматую голову. Я целовал мелкими поцелуями ее шею и вновь перешел к груди. Когда мои поцелуи стали все более сладострастными, она перестала плакать и быстро скинула с себя рубашку. Перед глазами во всей красе заголилось ее длинное стройное тело. У меня кружилась голова, и ныло в паху. Я сам не знаю, как терпел чудовищной силы вожделение. И все-таки я продолжал оттягивать самый пик нашей совместной симфонии. Я прилег рядом с ней. Мои ладони погладили ее живот и спустились ниже. В это время я шептал ей что-то на ушко. Какую-то смесь легких комплиментов и совершенно нелепых объяснений. Помню, как я ей сказал:

– Машенька, я не хочу быть с тобою грубым. Ты еще девочка. Мы будем приучать тебя ко всему этому постепенно. Если ты не против, то я сейчас же чуточку поласкаю тебя пальчиком. Хорошо?

В ответ она кивнула, закрыв глаза длинными ресницами и сама, о, боги, сама чуть раздвинула предо мною ноги. Меня не стоило долго упрашивать. Я впустил свои пальцы в ее девственное лоно и ощутил там такой поток влаги, какого я вообще не встречал у женщин. У моей бедной нимфетки настолько распухли все лепестки плоти, что я чуть не вскрикнул от удивления. Она была полностью готова к соитию. Она и жаждала его больше всего на свете. Она сама раздвигала от страсти ноги.

А что же я? Вместо того, чтобы скинуть с себя одежду и, подвинув ее ближе, вогнать в ее скользкое нутро свое раскаленное докрасна орудие, я лишь приласкал ее пальчиками, и она сладко кончила.

– Ну, вот и славно, – прошептал я ей на ушко. – На первый раз достаточно.

На следующий день я повторил свой опыт. Я делал Мари приятное, доводя ее до пика девичьего наслаждения. Все остальное я оставлял на потом. Так прошло еще около двух недель. Наши смелые игры дошли до такой степени, когда до решающей кульминации оставался лишь шаг. Она закрывала глаза и раздвигала предо мною ноги так, что я мог пристально рассматривать устройство ее девственной вагины. Она уже не стеснялась меня. Я садился рядом и, подложив подушку ей под попку, долго теребил пальцами ее нежные лепестки. Теперь я ясно видел, что предо мною лежит нетронутая девственница. Как я об этом узнал? Поверьте, господа, накануне я изучил довольно медицинских атласов. Были дни, когда мне приходилось делать ей приятное по три, четыре раза на день. В какие-то минуты мне казалось, что она почти насаживается на мои длинные пальцы, пытаясь сама порвать преграду, мешающую нашей полной близости. А я делал удивленные глаза и спрашивал, не больно ли ей. Она мотала головой… Она желала большего.

Потом пошла совершенно нелепая игра. Эдакое изуверское оттягивание того самого, решающего момента. Сначала это был один палец, потом нам обоим этого показалось мало. Она так гибельно и так решительно желала большего. Она сама напрашивалась и требовала от меня вторжения. И я, наконец, уступил ей. Я разделся тогда, когда у Мари были закрыты глаза. Разделся, а мои руки ухватили ее круглые колени. Решительным движением я подтянул её к себе. О, как долго я ждал этого мига. Как же я вожделел его с первого дня нашего знакомства. И вот оно свершилось.

Бедная Мари даже немного всплакнула, уткнувшись носиком в подушку. Я аккуратно сменил окровавленную простыню. В этот день я больше не трогал ее. Я только целовал ее ручки, щечки и бледный лоб. Я носил ей в спальню молоко, чай с печеньем и сливочными тянучками. Я ухаживал за ней так, словно она была больна. Все эти действия доставляли мне чудовищное наслаждение. Мне нравилось её жалеть. Ведь я полагал, что нанес ее девичьему телу совсем непоправимый урон. И я, разумеется, знал, что впереди нас ждет целая пропасть чувственного наслаждения.

В моем больном воображении мне рисовались такие немыслимые картины полного и разнузданного разврата, сочетаемого с элементами нежности, жалости и утонченного сладострастия, что от этих мыслей у меня перехватывало дыхание. Я даже решил оборудовать одну из моих больших гардеробных под комнату, предназначенную для наших с Мари плотских утех. Мысленно я называл эту комнату «чувственным парадизом». Я понимаю, насколько всё это пошло звучит. И звучит пошло, и всё, что я вам сейчас описываю, тоже безумно пошло…

У вас никогда не было такого, господа, что вот, к примеру, ты охвачен эдакой неземной страстью и даже любовью, и при этом находишься в полной слепоте и тотальной глупости? Ты сюсюкаешься со своей возлюбленной, как последний малахольный идиот. Придумываешь какие-то нелепые ласковые словечки и прозвища. Точно такими же, непристойными и полными кретинизма словечками, вас величает и временный предмет вашей страсти. Причем, в этот период тебе вовсе не думается о том, как вся эта чепуха могла бы смотреться и слышаться со стороны. Какое бы отвращение ты испытал, услышав весь этот ласковый бред, спустя какое-то время. Тебе было бы непременно стыдно. Стыдно и гадко от того, насколько ты был глупым, слабым и пошлым. Пошлым, вот, что самое отвратительное.

Но до подобного открытия иногда должны пройти годы. Годы, господа. Рано или поздно всегда происходит отрезвление.

Но пока ты еще не чувствуешь собственного падения, ты всё еще разговариваешь на этом жалком птичьем языке: «Сюси-пуси, моя котенька, моя птичка и прочее…»

– Бывало, Родион, всё бывало, – рассмеялся Владимир.

– Не думаю, Владимир Иванович, что и ты мог быть точно таким же идиотом, каким часто бывал я, – вздохнул Травин. – На тебя это непохоже.

– Ой, ли… Родион, ты слишком высокого мнения о моей персоне. Не скрою, в последнем воплощении я чаще брал и присваивал себе женскую любовь, вовсе не заботясь о том, что обо мне подумают обманутые и соблазненные женщины, – вздохнул Владимир. – Я редко утруждал себя словесными реверансами. Но, пару раз было. Совсем в ранней юности.

– Вот видишь, как я и предполагал, в тебе было намного меньше глупости, чем в прочих. Однако я отвлекся.

«…Вернусь к собственному ослиному словотворчеству. Итак, я мысленно называл эту комнату «чувственным парадизом». И с этой комнатой я связывал свои самые смелые фантазии. Во-первых, я пожелал немедленно сменить в ней обои. Мне казалось, что стены этой комнаты должны отливать цветом бордо. Мне кто-то внушил, что этот цвет сильнее прочих распаляет плотское вожделение.

Там должна была стоять ученическая парта, мой стол, шкаф с книгами и… красная шелковая оттоманка. Очень удобная и мягкая оттоманка с загнутым полированным верхом. Оттоманка или кушетка Рекамье[17]. Я знал, что буду на ней наказывать мою непослушную ученицу. Я фантазировал о том, как она будет бояться меня и моего гнева. Бояться так, что дрожать. И как станет покорно задирать подол ученической формы и ложиться на оттоманку нежным животиком. А дальше я стану делать с ней всё, что захочу. Я даже планировал использовать мягкую плеть или розги. И я бы приказывал, чтобы под форму она никогда не надевала белья и панталон. Только фильдекосовые чулочки на подвязках… Я грезил об и иссиня черном лобке. Совсем беззащитном животе и лобке… Помимо плети, у меня в шкафу лежала бы и прочая иезуитская атрибутика.

Когда я думал об этом, то впадал в полное оцепенение…

Да, господа, перед вами исповедуется закоренелый и утонченный развратник. А юные ученицы, как вы давно уже поняли, это моя вечная слабость. Я не могу даже представить себе физическую близость со зрелой женщиной. Это выше моих сил.

Итак, до самого вечера я ухаживал за моей девочкой, как самая лучшая и внимательная в мире сиделка. А к ночи я предложил ей принять ванну. Я не прикасался к ней почти неделю. Но после она сама попросила меня о близости. О, это было самое восхитительное время…

Понимаете, господа, я по жизни еще тот волокита. Я не люблю ни в чём спешки. Прежде чем что-то сделать, я многажды все обдумаю, обмозгую, подготовлю, и только потом что-то делаю. А уж в любви и тонком ремесле соблазнении я и вовсе умею быть долготерпеливым и сдержанным. «Festina lente»[18] – мой извечный девиз. И я часто ему следую.

Итак, я неторопливо готовил комнату для чувственных наслаждений – мой бордовый парадиз. До времени я туда не пускал свою милую женушку. И даже не показывал ей всего внутреннего убранства. Я нанял отличных маляров. И они оклеили мне стены в шелковистые обои цвета темного бордо. Точно такого же цвета была куплена мною великолепная итальянская оттоманка. Нет, она была немного светлее цвета бордо. Её цвет можно было назвать почти алым. С загнутым верхом. Всё, как я и хотел. В этой комнате было небольшое окно, ведущее во внутренний дворик, перед которым были посажены густые кустики сирени. Я не стал их вырубать для притока света. Наоборот, я занавесил окна бархатными портьерами, в тон. На стенах теперь красовалось несколько картин с метафизическими сюжетами, в которых присутствовала тематика средневековых пыток для женщин. Пыток, связанных с гениталиями. Правда, изображения эти не бросались в глаза сразу. Талантливый художник поместил их в какую-то странную абстракцию, некое подобие тумана. Но, при внимательном рассмотрении этих неврастенических сюжетов, внутри зрителя начинала рождаться необъяснимая тревога и даже страх, вкупе с нарастающим и зудящим вожделением. Пытки обнаженных женщин с растянутыми веревками ногами, в согбенных и унизительных позах, всегда вызывают совсем уж непонятные и непристойные эмоции.

О, эта женская беспомощность. Но об этом я готов поговорить как-нибудь в другой раз. Я знаю несколько удивительных мастеров прошлого века, которые изготавливали гравюры и литографии, посвященные эротизму наказаний.

Я полагал, что моя глазастая и любознательная нимфа со временем непременно рассмотрит все детали этих изображений. И то, что она испытает, даст мне повод для новых чувственных познаний.

Как вы уже поняли, я желал не только ласкать ее как муж и единственный в её жизни любовник, но и повелевать ею. Как господин… Господин, чьи действия невозможно предугадать. Меня заводит страх в глазах юного создания. Для меня это – дикий яд кураре, смешанный с клубничным сиропом. И я собирался пить эту адскую и пьянящую смесь долгие годы…

О, если бы я знал, что уготовило мне будущее. Ох, если бы я только знал…

Я, словно безумец, наслаждался предвкушением полного счастья.

Вы знаете, господа, я и сейчас совершенно точно уверен в том, что предвкушение счастья намного сильнее и приятнее, нежели само счастье.

Желание и вожделение важнее, чем обладание. Человек никогда не оценит сладость плода, если плод упадет ему в руки слишком быстро.

Итак, я велел оклеить стены в обои цвета бордо…

Помимо оттоманки здесь появилась весьма добротная ученическая парта, обычная ученическая парта, окрашенная неприметной краской. За этой партой и должна была сидеть и учить уроки моя девочка. Рядом с партой стоял высокий шкаф с книгами. Я собрал туда много дельной литературы по языкознанию, экономике, юриспруденции и биологии. Не подумайте, что всё это было собрано мною лишь для блезиру. Я и на самом деле намеревался дать моей нимфе приличное домашнее образование. И лишь только потом договориться с преподавателями, чтобы они оценили знания Мари на экзаменационной комиссии в институте благородных девиц. Вы только представьте, сколько труда бы понадобилось мне для того, чтобы дать непослушной и нерадивой ученице хоть какие-то основы академического курса. Я, конечно, весьма слабо представлял себе итог этой учебы. Да и не желал я раньше времени пугать Мари объемами необходимых знаний. Я думал о том, что наказания в виде чувственного разврата на тонкой грани между жестокостью и лаской, подсадят мою девочку на штудирование учебников, словно потенциального наркомана на чистый кокаин.

– Ловко, Родион Николаевич! – не выдержал Махнев. – Да, вы, батенька, на десять голов выше всех нас. Пока мы, неразумные, лишь постигали тонкую науку обольщения, вы уже давно ходили в наставниках.

В ответ Травин лишь покраснел. Глаза его лихорадочно горели, словно у больного чахоткой.

«… Напротив ученической парты, на расстоянии в несколько шагов, стоял мой преподавательский стол. А на столе лежали стопки тетрадей, учебники и писчие принадлежности. А внутри, под замком, хранились некие предметы, которые я не желал до поры показывать моей маленькой жёнушке. В общем, комната была почти готова к назначению. Я запирал ее, а ключ хранил в своем рабочем кабинете. Я лишь немного оттягивал прекрасный миг знакомства Мари с «парадизом чувственности и образования». Я остро предвкушал будущее наслаждение.

Хорошо было то, что Мари казалась совсем нелюбопытной. Мне нравилась ее безалаберность и не включенность в бытовые вопросы. За всё время, пока я делал ремонт и стаскивал в эту комнатку мебель, она даже ни разу не поинтересовалась тем, чем я занят, и для чего там идёт ремонт. Присутствуя физически в моем доме, она, увы, отсутствовала в нём своей юной и мечтательной душой. Лицо ее, часто задумчивое и отрешенное, выражало собой сильную сосредоточенность на каких-то, только ей одной известных фантазиях. Она была настоящей аристократкой. Слишком мечтательной и слишком романтичной. С легкой сумасшедшинкой в карих глазах. Словом, ей были безразличны все наши хозяйственные и денежные дела.

Наше чувственное познание друг друга шло семимильными шагами. Машенька с удовольствием отдавалась мне не только ночами, но даже и днем. Все наши сношения происходили в её спальне. Боже, с каким же наслаждением я познавал каждый дюйм её прекрасного девичьего тела. Я просто млел от счастья, господа.

А после случилось так, что мне надо было уехать на неделю в соседний город, по делам службы. Меня вызывали для отчетности в комиссию по опеке. И я оставил Машеньку одну, поручив присмотр за ней моим горничным. А я забыл вам сказать, что почти вся моя прислуга проживала в собственных квартирах. Повар и горничные приходили ко мне на службу к восьми утра, а уходили тогда, когда я самолично их отпускал. Я не был зловредным сатрапом с собственной прислугой, и часто в будние дни отпускал их по домам сразу после обеда. При мне, в небольшой сторожке, проживал лишь дворник. Уезжая, я договорился с одной из горничных о том, что если Мари захочет и ей станет неловко находиться в одиночестве, то горничная должна была остаться с нею ночевать. Хотя, Мари заверила меня, что в этом нет никакой необходимости. Забегая вперед, хочу сразу сказать о том, что в тот злополучный день у горничной заболел ребенок, и она не смогла остаться с Мари на ночь. А моя коварная женушка обернула это обстоятельство себе во благо.

Благо ли?

Ну, да ладно – оставим ложные сентенции и дешевый трагизм. Я рассказываю вам обо всей этой нелепице так серьезно, словно всё это случилось со мной не во сне, а в яви.

– Кто знает, Родион Николаевич, чем на самом деле был для вас этот долгий сон, – вздохнул Владимир.

– И всё-таки, судя по всему, это был лишь сон… Сон! Но какой! – Травин опустил голову и вытер набежавшую слезу. – А сейчас я думаю о том, неужели же эта Машенька была ненастоящей? Неужели она – лишь продукт моего сновидения или фантом? А если это не так, то где же она? Нет, она не может не существовать в каком-то из миров… Уж, слишком она ЖИВАЯ!

– Родион, не мучь себя этими вопросами. Если мы будем уходить в такие дебри, то нам придется и самих себя признать лишь декорациями в одном большом спектакле.

Продолжение рассказа Травина Родиона Николаевича:

«…Вы спросите меня, любил ли я ее? Или все мои пляски с бубнами вокруг этой нимфетки были связаны лишь с разгулявшейся похотью? Кто ж знает… Но теперь, при воспоминании об образе Мари, я твердо уверен в том, что всё-таки любил эту девочку. Любил нежно, всем сердцем. Но она, увы, так и не полюбила меня. Да и не смогла бы. Никогда бы не смогла меня полюбить…

Ладно, не буду я разводить сантименты, ибо они в моем долгом рассказе ещё впереди. Перед отъездом я оставил Машеньке несколько интересных книжек – Фенимора Купера и трагический роман Ричардсона «Кларисса, или История молодой леди». Словом, моей девочке было чем заняться. Когда я был в училище, то встретился с Иваном Ильичем и заручился его обещанием, что он навестит Машеньку во время моего недолгого отсутствия.

Перед прощанием я расцеловал Мари в ее пахнувшие фиалками щечки и с легким сердцем сел в крытую карету, которая должна была довезти меня прямо до города N.

Описывать поездку я не стану. Она была весьма тривиальной, но и продуктивной по объему проделанной мною работы. Я старался как можно скорее закончить все свои дела и, к счастью для меня, управился с казенными вопросами на пару дней раньше обычного. Я вовремя собрал все нужные документы и подписи важных персон, а также провел необходимые встречи. Я даже успел посетить обед местного градоначальника. В общем, поездка моя оказалось удачной и быстрой, и я выехал домой на два дня раньше намеченного срока.

Пока я ехал по унылой дождливой дороге, я мечтал поскорее оказаться в моей теплой и пропахшей Машенькой квартире. Мои некогда холостяцкие комнаты теперь пахли ровно так, как пахла сама Маша – ванильными печеньями и ароматом пушистых первоцветов. У этой чертовки был удивительный природный запах. Никогда до нашего с ней знакомства, ни тем паче после него мои ноздри не вдыхали подобного трепетного и чистого аромата. Ранее я упомянул о том, что иногда покупал ей духи. Но, если честно, они ей были вовсе не нужны. Я даже запрещал ей душиться и пользоваться пудрами. Её родной природный запах был намного желаннее для меня. И она об этом знала.

Помимо приступов нежности, я, как водится, испытывал по дороге минуты острого вожделения. Я знал, что завтра я отомкну свою заветную комнатку, мой «чувственный парадиз» и познакомлю Мари с её убранством. Я знал, что в этот же день она впервые ляжет животом на оттоманку, широко разведя стройные ножки, и прогнется навстречу моему беспощадному «наказателю».

Приехал домой я чуть за полночь. Часы показывали половину первого. На улице темнело рано. Стояло начало осени… Окна в доме не горели.

«Наверное, спит моя птичка, – с нежностью подумал я. – Не стану ее будить. Может, только поцелую спящую, и пойду отсыпаться к себе».

Стараясь не шуметь, я аккуратно отомкнул входную дверь и зашел в коридор. Судя по пустой вешалке, прислуги в доме не было. Я осторожно снял мокрые калоши, а потом и штиблеты. И, крадучись, прошел в сторону своего кабинета. Когда я шел мимо спальни жены, то увидел, что свет в ней не горел. Значит, она спит, думал я. Я тихо, почти на носочках, сходил в столовую и выпил стакан воды. А после я решил идти спать – глаза слипались от усталости. Но перед сном я подумал-таки обойти квартиру. Мой тайный «бордовый парадиз» находился чуть в стороне от прочих комнат, почти в конце коридора. Мне нечего было в нём смотреть. Он был заперт на ключ. Я прошел в конец коридора и вдруг стал словно вкопанный. Я не поверил своим глазам… Чем больше я всматривался в темноту, тем сильнее понимал, что из потаённой комнаты проступает полоска яркого света. Но этого не может быть, думал я, холодея от страха. Кто же там, если ключ от этой двери лежит в моем кабинете, в ящике запертого стола. А ключ от самого кабинета я увозил с собой. Что за бред я вижу! Кто там может быть?

Сердце бухало в моей груди так, словно это был чугунный молот, а не человеческий орган. Голова раскалывалась от тревоги и страха. Во рту пересохло. Я даже захватил из столовой длинную кочергу и был готов защищаться от грабителей. Еще я думал о том, что эти грабители могли ворваться в Машенькину спальню и… Дальше я думать не мог. Я решил не шуметь, а застать воров врасплох. Я аккуратно отворил двери и, словно привидение, затаился за толстой портьерой. И тут я увидел всё то, что еще долго мне снилось ночами.

– О, господи… – прошептал Макар.

«… В комнате ярко горели свечи. На оттоманке, раскинув руки, лежал голый мужчина с темной головой. А на нём верхом сидела обнаженная Мари. По характерным скачущим движениям я понял, чем она занята. Она была похожа на дикую и необузданную дьяволицу, настолько ее захватила вся похотливая скачка… Какое там смущение? Какие школьные формы, и укладывание животиком на шелк оттоманки… Господи! Мысли и образы плясали перед моими глазами так, словно я сел на ярмарочную карусель, а она сломалась, и дикий механизм внутри нее кружит и кружит меня до приступов тошноты. Почти до рвотных спазмов моего голодного желудка. Меня и вправду в тот вечер рвало. Но это случилось позже. А ныне я всё стоял и вбирал глазами детали этого зловещего абсурда, в котором главным действующим персонажем была моя милая и нежная супруга. Мои глаза не просто смотрели, они всасывали в себя это страшное видение. Я удивляюсь только тому, как сдержался в тот миг и не закричал. В этой фантасмагории я даже не сразу узнал образ мужчины. А когда присмотрелся, то понял, что под моей женой лежит ее родной дядя – Иван Ильич Грачев. Собственной персоной! О, как это было мило! Эта парочка умудрилась запятнать себя преступным инцестом! Но, зачем и когда? Господи, как это всё было чудовищно.

Мелькали половинки упругих белоснежных ягодиц, приоткрывая красный зев над толстым, очень толстым и внушительным орудием. Забегая вперед, надобно отметить, что у Грачева при его худобе и жилистости, оказалось весьма заметное мужское достоинство… И он умело им пользовался…»

Первым не выдержал Макар:

– Родион, ну отчего ты их не спугнул? Отчего не избил обоих? Ах, они, канальи! – Макар покраснел от гнева и тряс огромными кулаками.

– Да уж, интересная история получилась, – хмыкнул Владимир и, вскочив со стула, нервно прошелся по комнате.

Травин же, наоборот, опустил руки и сник:

– Надо уже заканчивать мне, господа, рассказ об этом длинном и дурном сне. Уж и так моя история вышла в два раза длиннее истории Макара Тимофеевича.

– Нет, что ты! Ты уж, батенька, не прерывайся. Расскажи всё до конца, – глаза Булкина горели от гнева. – Куда нам нынче торопиться. Рассказывай весь свой сон. Ты хоть вдарил этому чернецу?

– Нет, – Травин мотнул головой.

«… Я словно завороженный смотрел на картину их долго соития, на то, как она стонала от страсти. А после был и животик на красном шелке… Он долбил ее так сильно, как не делал я сам. Никогда. Я боялся причинить ей боль с первых минут. И потом мои природные размеры оказались намного скромнее, чем у этого вороного жеребца. Но главным, простите, было даже не это. Главным было то, что когда Грачев брал ее сзади, то он входил вовсе не в узенькую вагину. Для своего тарана он приспособил совсем иное отверстие. И, как ни странно, она спокойно переносила акт чудовищной содомии. Но, как? Боже, что это было? Когда они успели сойтись? Неужели она не выдержала разлуки и позвала его в наш дом? Но, нет. Уж слишком они выглядели бывалыми любовниками. Бывалыми, а не случайными. Множество вопросов рождалась в моей голове и тут же гибло, и снова рождалась, приводя с собою новые полчища безумствующих фантомов.

Вы спрашиваете меня, отчего я не выдал своего присутствия и не вспугнул любовников гневным криком? Да, я выдержал всю эту муку. Я хотел услышать их разговор и понять, что я пред собою вижу. Что!? Мне нужно было во всем разобраться, чтобы потом не сойти с ума!

И знаете, в тот самый момент я, как ни странно, почти не испытывал никакой ревности. Нет! Ревности вовсе не было. Я испытал лишь опустошение и чудовищной силы разочарование. Я сразу же понял, что все мои труды с «бордовым парадизом» оказались напрасными. Я ведь создавал эту комнату для неопытной нимфы. Для соблазнения юной и неискушенной девочки, той девочки, которая совсем недавно лишилась невинности. Куда теперь пропала моя девочка? Очевидно, она куда-то уехала… Сбежала… Растворилась, исчезла, словно мираж. Утекла… Где она, моя девочка, от которой пахло весною и ванильными печеньями?

Вместо девочки предо мною была искушенная и развращенная молодая женщина. Излапанная и истерзанная крепкими руками учителя математики Грачева. В свете свечей она казалась мне старше. Намного старше. На какой-то миг мне почудилось, что моя Маша выглядит даже старше, чем Елена Захаревская. Да, это была не игра моего больного воображения. Это было именно так. Передо мною была вовсе не нимфа, а опытная растлительница, гетера и стерва.

Она билась в конвульсиях страсти, закусывая нижнюю губу, и извивалась подобно змее, когда он, словно тиран, долбил ее сзади. Боже, как же меня тошнило… Его узловатые, худые ладони хватали ее маленькие груди, мяли, тискали и оттягивали их. Он зацеловывал ее пунцовые мокрые губы. Он ставил ее в развратные позы, а она шипела, подобно дикой кошке.

А моя сломанная балаганная карусель все кружила и кружила меня по узкому, цветастому, словно платок, кругу. Я удивляюсь себе, как я не бухнулся в глубокий обморок, а выдержал лицезрение этого спектакля.

Наконец он кончил, излив поток густого семени ей прямо в анус. Она, словно мертвая, опала на красный шелк оттоманки и отключилась. Он сидел рядом и ждал, когда она придёт в себя. Он гладил ее прекрасные, распущенные волосы. Спустя несколько минут она открыла глаза и потянулась к его шее. Она вскочила на колени и, словно котенок, обвила своими нежными лапками его широкие плечи, а потом и вовсе забралась ему на руки. А далее я услышал их разговор. Они говорили негромко, но мне всё было слышно. Иногда их речь прерывалась нежными поцелуями. Моя нимфа настолько страстно целовала Ивана, что я искренне завидовал ему.

Только позднее я понял, что её вечное отсутствие и взгляд внутрь себя были связаны вовсе не с её мечтательностью. Она просто отсутствовала рядом со мною. Отдавшись телом, эта девочка никогда, ни разу, не отдала мне собственную душу. Она просто не любила меня. Теперь я видел, как горели её глаза, когда она смотрела на Грачева. О, в них не было отстраненности. Она вся присутствовала в этом моменте – здесь и сейчас, в каждом его миге.

Хриплым голосом он спросил ее:

– Он ни разу не вошел в твою попку?

– Нет, – лукаво шепнула она и ухватила острыми зубками мочку его уха. – Он даже не догадывается о том, что я хочу… О том, как я люблю.

«О, я добрался бы и до твоей нежной попки, – думал я. – Всему своё время. Только теперь мне это уже не надо. И никакого времени у нас больше нет. И нет больше в этом доме бордовой комнаты. Пусть она теперь сгорит вместе с алой оттоманкой и твоим чернявым дядей, моим бывшим приятелем…»

Господи, каким обманутым я чувствовал себя. Не просто обманутым! Я чувствовал себя поверженным. Я был раздавлен и убит… Мои ноги отяжелели так, будто на них повесили пудовые кандалы. Во рту сделалось сухо, а язык распух и одеревенел.

– И как он тебя ласкал? – с оттенком ревности расспрашивал свою племянницу Грачев. – Говори…

– Да, никак, – отмахнулась она.

– И всё же? – он развернул ее к себе.

– О, это всегда было довольно скучно… – по-детски коверкая язык, протянула она. – Он так предсказуем. Поиграл со мною в искусного соблазнителя. Тянул время. А мне было смешно. Я давно заметила, что он ремонтирует эту комнату и покупает в неё мебель. У нашего директора в голове столько чепухи. Наверное, он воображал, что станет меня учить и наказывать за нерадивое поведение или плохие отметки. У него в ящике лежит всякая пакость, – хмыкнула она.

– Какая? – глаза Грачева оживились.

– Ну… – она надула губы. – Не хочу…

– Покажи…

– Потом… – игриво отозвалась она. – Ключ от стола хранится у него в кабинете. В другой шкатулке, – беззаботно сообщила Маша.

– И как это ты всё углядела?

– О, это было вовсе не трудно. Я давно обо всем догадалась. Я доставала ключи тогда, когда он уезжал к своим кадетам.

– А тут мило, – хмыкнул Иван. – Значит, наш Родиоша большой затейник?

– Не знаю, я не желаю быть с ним в этой комнате.

– И ты решила опробовать её вместе со мной?

– Да. Как только я увидела эту дурацкую оттоманку, я сразу же захотела, чтобы ты меня на ней… Сзади…

– И всё же, это было слишком дерзко и неразумно с нашей стороны. А вдруг он заметит?

– Ничего он не заметит. Я утром приберусь.

– Он скоро вернется из командировки и воспользуется своим супружеским правом. Он будет с тобою… прямо на этой шелковой штуковине. Так же… вот, – с легкой грустью произнес Грачев. – И ты не сможешь ему отказать. Он же твой муж.

– Я не стану с ним… Тут…

– Как же, милая, не станешь? Он муж…

– Прекрати, Ванечка…

Проговорив это, она заплакала:

– Он душится противными духами, – в слезах жаловалась Мари. – И еще у него рыжие усищи, словно у таракана. И мерзкие шерстяные бакенбарды на красных щеках. Они царапают моё лицо и шею.

– Ну, а мне казалось, что он довольно милый… Можно сказать, что у него приятная наружность.

– Зачем ты выдал меня за него? Я его не люблю! Понимаешь, не люблю! Ни капельки, нисколечко. И не полюблю уже никогда!

– Перестань, Маша, ты привыкнешь к нему.

– Я тебя люблю, дядечка. Забери меня от него. Меня от него тошнит.

В ответ он целовал ее пальцы долгими поцелуями и утирал слезы с её щек.

А далее я понял, что спектакль подходит к финалу, и наконец-то наступила моя партия.