– Что это? – спросил Владимир.

– Это подставка.

– Зачем она? – с неприязнью спросил Владимир, постепенно осознавая, что задал весьма глупый вопрос.

– Сегодня здесь будет совершен обряд жертвоприношения богу виноделия Дионису. Ты сам все увидишь чуть позднее. Жертвоприношение начнется лишь после приезда Диониса и начала главной оргии.

Не успела Лучиана произнести последнюю фразу, как музыканты дружно ударили в тимпаны и медные кимвалы, а после торжественно и тревожно загудели дудки и костяные тибии. Толпа взревела, а после стихла в восхищенном ожидании. Умолкли и музыканты. На миг весь атриум погрузился в тишину. Все звуки онемели. В сгустившимся воздухе, напоенном запахами человеческого пота, ароматами мускуса и благовоний, слышалось лишь пение цикад и гулкое уханье филина.

Спустя некоторое время тишину разорвали незнакомые звуки. Это был деревянный скрежет. С противоположного края атриума, прямо из молочных клубов речного тумана, показалась плывущая по земле речная ладья. Эту ладью, стоящую на огромной телеге, везли черные рогатые волы, запряженные в золоченую упряжь. От каждого шага ладья медленно раскачивалась. Со стороны казалось, что она плывет по невидимым глазу водным потокам. На ладье стоял высокий мужчина, облаченный в шкуру леопарда, украшенную гирляндами цветов и листьями винограда. На голове мужчины тоже был венок из гроздьев янтарной лозы и изумрудных листьев. А в правой руке, золотом маленьких крыльев, поблескивал кадуцей, обвитый цветами белой магнолии. Владимир догадался, что этот мужчина исполнял роль самого Диониса. Рядом с ним возвышались крупные мужчины, играющие роли сатиров. За спиной у Диониса стояла роскошная женщина с копной черных волнистых волос. Она была одета в светлую тунику без рукавов. Ее полные и прекрасные руки были увиты золотыми браслетами и цветами белых лилий и роз. На голове, подобно драгоценным турмалинам, красовались кисти розового винограда. Рядом с ней располагались амфоры с вином и бочки, полные сочных ягод спелой и сухой лозы..

– Это жена Диониса, Ариадна, – шепнула Лучиана. – После праздника их ждет священная брачная ночь.

Лучиана еще долго говорила ему о союзе Диониса и Ариадны, но он почти не слушал её. Чем больше он всматривался в лицо главного божества, тем больше ему казалось, что он знаком с этим человеком.

– Подождите, это же сам Виктор! – вдруг осенило нашего героя.

Да, актер, исполняющий роль Диониса, был точной копией его патрона. От потрясения Владимир смутился и отступил на шаг назад. Сейчас он предпочел бы стать невидимым или затеряться в толпе.

– О ком ты? – Лучиана удивленно посмотрела на Махнева.

– Я говорю о Дионисе. Он как две капли воды поход на Виктора. Даже волосы его – рыжие. И глаза и нос. И осанка! Это, несомненно, он!

– Да, нет же. Тебе это просто кажется. Роль Диониса играет маркиз Витторио Романо. Он служит первым советником у самого герцога Медичи. И председательствует в городской Управе.

– Витторио? – переспросил Владимир. – Как-то это всё странно.

Пока Владимир терялся в догадках, Дионису поднесли огромный кубок, наполненный молодой цекубой. Толпа с жадностью всматривалась в прекрасный лик божества. Участники вакханалии ждали его первый тост.

– Благочестивые граждане Флоренции, вам известно, как меня зовут?! – громогласно крикнул Дионис.

Гулкое эхо унесло звуки его голоса в тёмное небо.

Толпа смущенно молчала. В полной тишине слышалось лишь людское дыхание и шелест листвы.

– Ну, я не слышу вашего ответа. Так как же меня зовут?!

– Дионис, – послышался робкий и шелестящий шепот, – Дионис… – чуть громче отвечали те, что стояли «на галерке». – Дионис! – звуки усилились…

– Ну!? Громче!!!

– Дионис! – дружно грянула толпа сотнями громогласных глоток. – Дионис!!!

– Да, это так! Я сын Зевса и Семелы. Я приехал на ваш праздник, чтобы стать для вас желанным гостем! – торжественно продолжил предводитель, и Владимиру еще отчетливей показалось, что это был голос Виктора. – Наполните же свои кубки прекрасной цекубой или молодым фалернским вином.

Послышался плеск льющегося из бочек вина. Лучиана передала Владимиру большой кубок, полный багровой цекубой.

– У всех полны кубки? – поинтересовался Дионис.

– У всех! – раздался радостный гул.

– Я хочу, чтобы сегодня вы все были веселы и пьяны. Каждый из вас должен напиться допьяна и праздновать до самого утра! Вино – это моя кровь! Еще вчера оно текло по моим жилам, но я вскрыл свои вены и излил его в золотую лозу. А лоза родила это волшебное вино. И сегодня моя кровь вместе с вином войдет и в ваши жилы. Я даю вам поток вечной жизни. Я пришел к вам восстановить всё забытое и утраченное. Я подарю вам вечную жизнь. Я подарю вам мир, в котором жизнь побеждает смерть и тлен! Когда вы войдете в мое царство, то поймете, что жизнь не кончается со смертью вашего тела. И в ней вечна ваша радость. Радость не только этого, мирского бытия. Вы познаете и радость инобытия! Вечное блаженство! Так пейте же, мои славные гости. Напейтесь допьяна и не думайте о грядущем. Всё грядущее находится в этой ночи. Я продлю эту ночь дольше других, чтобы у вас хватило времени, повеселиться всласть. In vino veritas, мои славные братья! In vino veritas!!!

Людская толпа, внемля гласу Диониса, жадно пила льющееся из сосудов вино. Вместе со всеми пил и Владимир. Пьяными глазами он смотрел теперь на свою юную спутницу. Сквозь лунную дымку она казалась ему божественно прекрасной. В эти мгновения он почти позабыл о том, что перед ним стоит проклятая мастером статуя. Синие глаза Лучианы теперь казались почти черными – они искрились в свете живого огня. Она обвила его голову горячими руками и, приблизив прекрасное лицо, окруженное ореолом воздушных локонов, принялась его страстно целовать.

– Ты так похож на него, – шептала она. – Я останусь теперь с тобой. В твоём мире. Ты будешь меня любить?

– Конечно, – отвечал Владимир, все более зверея от сокрушительной страсти. – Пойдем в лес. Я безумно хочу тебя.

– Сейчас, уже скоро…

В чувственном угаре Владимир почти не видел того, что происходило вокруг. Толпа участников оргии уже плясала под звуки веселой музыки, возводя руки к небу и славя Диониса. Вино лилось рекой. Многие женщины уже скинули свои туники под ноги и плясали совсем обнаженные. Не отставали от них и мужчины. Владимиру казалось, что всем этим сборищем руководит один режиссер. А сам он будто влился в безумную и радостную мистерию, которая ликовала, хохотала, бесновалась и дышала одной большой глоткой. И чувствовала одним, общим нервом. Он был внутри этой неистовой стихии и чувствовал в ней себя вполне органично. Он и сам был этой стихией. И стихия была им самим. Кровь стучала в висках в такт ударам гулких тимпанов. В ушах стоял звон медных кимвалов. Владимир почувствовал, как его член налился багровой кровью, словно свинцом.

– Я похож на этих Приапов! – радостно кричал он.

– Ты и должен стать Приапом, – отзывалась Лучиана, танцуя рядом с ним.

Краем глаза Владимир видел и то, что у всех мужчин, принимающих участие в вакханалии, были эрегированы члены. Казалось, что их детородные органы настолько горячи, что от них шел пар.

«Не иначе этот плут Дионис всему сборищу подсыпал в вино шпанской мушки или иных афродизиаков», – сатанея, думал Владимир.

– Это и есть магия вакханалии, – читала его мысли Лучиана. – Тот, кто оказался здесь хоть раз, уже не сможет быть прежним и жить жизнью святоши. Ночь Диониса входит в кровь и плоть каждого, меняя его изнутри.

Оргия вовсю набирала силу, но вдруг некто невидимый ударил в бронзовый гонг. Музыка неожиданно оборвалась. А жадная до похоти толпа ахнула, будто задохнувшись. Все расступились. В центр атриума вышел Дионис и властно улыбнулся толпе.

– Я, Дионис, сын Зевса и Семелы, прерву ваш танец, мои братья и сестры. Но это ненадолго. Пришел час, отдать жертвы священному Приапу, – плотоядная улыбка играла на его тонких губах.

– Да, о, великий Дионис! – взревела толпа.

– Как это было уже не раз, сегодня мы отдадим Приапу в жены трех юных девственниц. И как только их кровь прольется на землю наших предков, мы продолжим нашу священную оргию.

– Да!

– Ввести невест Приапа…

Раздались мерные удары тимпанов, похожие на барабанную дробь. Владимир увидел, как толпа расступилась, освободив узкий проход, по которому шли три девушки, чьи головы скрывались под шелковыми покрывалами. Их вел крепкий и высокий мужчина, переодетый в сатира, с козлиной маской на загорелом лице. Он подгонял их ореховым прутом. Возле каменных изваяний появилось еще несколько мускулистых помощников. Они же помогли Дионису и его жене сойти с деревянной ладьи по широкому трапу. Недалеко от идолов поставили роскошные кресла. Именно эти кресла и заняли величественный Дионис и его супруга Ариадна.

Когда Дионис оказался еще ближе к нашему герою, тот уже почти не сомневался, что под маской бога виноделия скрывался его патрон. Та дама, которая играла его супругу, оставалась для Владимира неизвестной. Девушек подвели к идолам. Каждую поставили спиной к одному из каменных изваяний.

«Неужели их заставят совокупляться с этими гигантскими истуканами? – пронеслось в голове Владимира. – Но там же такие размеры…»

Он похолодел только от одной мысли об этом и, вместе с тем почувствовал чудовищной силы вожделение, охватившее его тело.

– Сейчас ты увидишь, для чего возле каждого фаллоса установлена подставка в виде седла, – шепнула на ухо Лучиана.

И он почувствовал дрожь, идущую от ее горячего тела.

– Я догадался, для чего эти изуверские приспособления, – тихо ответил он. – Как оказалось, ваши набожные флорентийцы весьма искусные ребята по части похоти. Но каменные штуковины у этих Приапов имеют весьма внушительные размеры. Они не бояться, что покалечат этих девиц?

– Нет, этот обычай существует уже много столетий. Как и сами идолы. В будни они хранятся в подвале одного из замков. И никому не известен адрес и фамилия той семьи, которая является хранителями этих идолов. Я только знаю, что в обычной жизни это весьма уважаемые граждане Флоренции. Каменных приапов достают из подвала лишь дважды в год. Во время главных Вакханалий с жертвоприношениями и свадьбой Припа. Приап всегда имеет множество жен. Но здесь повелось приговаривать к браку только трех девственниц.

– Больше желающих не нашлось? – хмыкнул Владимир. – Или у вас девственницы в большом дефиците?

– Учитывая южный темперамент, здесь их и вправду меньше, чем у вас в России…

– Да уж, – Владимир покраснел, вспомнив о своем крепостном гареме. – В моей вотчине я сам был первым мужчиной у многих моих крепостных. Я не отдал бы их на поругание каменному божку.

– Я всё знаю про тебя, – улыбнулась она. – А мне пришлось потерять свою девственность именно здесь, на Вакханалии.

– Вот как? – Владимир пристально посмотрел на Лучиану. – Значит, с тобой поступили точно так же? Отдали замуж за каменного истукана?

– Да, – кивнула она и покраснела. – О, сначала меня долго уговаривали, принять участие в этой церемонии. Мне предлагали деньги. А после я и сама уже хотела этого больше всего на свете.

– Даже так?

– Не удивляйся. Вагины этих девственниц готовят к дефлорации заранее. Меня густо обмазали оливковым маслом, настоянным на афродизиаках и обезболивающих снадобьях. Они делают женское чрево растяжимым и почти не чувствующим боли. А еще девушкам дают пить вино, в которое подсыпают какие-то порошки, настоянные на маковом опии.

– Ты совсем не чувствовала боли?

– Чувствовала. Несмотря на все ухищрения жрецов, я всё же ощущала боль. Но сильнее боли было безумное вожделение. Ты видишь, эти девушки дрожат?

– Вижу. Я думал, что это от страха.

– Они бояться. Да… Но дрожат они от жуткого желания. Смотри…

Владимир перевел свой взгляд на сцену, где готовилось жертвоприношение.

– Сорвите с них одежду! – скомандовал Дионис. – Я желаю видеть всю красоту наших невест.

Двое сатиров подошли к девушкам и сорвали с них покрывала, а после в мгновения ока были сняты и все одежды, прикрывающие спелые формы девиц. Все трое были хороши собой. Это были совсем юные создания. На вид им было не более шестнадцати лет. Но у всех троих уже были вполне женские формы и налитые груди, торчащие пухлыми розоватыми сосками. Одна девушка была светловолоса, а две другие имели черные волнистые волосы. Хорошенькие лица казались испуганными.

Увидев красоту девиц, людская толпа заметно оживилась. Послышались одобрительные возгласы. Но Дионис сделал жест рукой, от которого толпа вновь стихла. Дробно застучали, зашелестели тимпаны и кимвалы. В воздухе повисла адская смесь любопытства, страха, мистического почитания, животного вожделения и единения каждого участника мистерии. Толпа вновь дышала одним горлом. Медные кимвалы вибрировали нервным звуком так, что у многих закружилась голова. Кто-то из мужчин, не выдержав напряжения, грязно выругался. Другие исступленно зарычали, словно дикие львы в джунглях. Кто-то крикнул:

– Ну!??? Не томи нас, Дионис! Испорти этих девок!

В ответ Дионис махнул рукой, и озверевшая толпа взвыла от страсти. В мгновение ока каждую из девушек подхватили сатиры и, раздвинув на весу полные ноги, поднесли к каменным Приапам и замерли.

– Ну же! Давай!!! – послышался хохот, визг и грязная ругань.

Владимиру было отчетливо видно, как девушки побледнели от страха и зажмурили глаза. Колыхнулись их спелые груди, тугой волной свело от страха круглые, влажные от пота животы.

Но помощники Диониса не стали медлить и усадили каждую из девственниц на свой торчащий фаллос.

– Так пусть же бог плодородия и похоти Приап примет наши жертвы! – крикнул Дионис.

– Да!!!! – взревела бесноватая толпа.

Владимиру показалось, что его уши слышат треск живой плоти. Потом послышались женские крики и стоны. Потрясенный, он видел белизну раздвинутых ног, а после разорванную плоть. И кровь. Ручейки крови, текущей по каменным фаллосам. Казалось, что девушкам нанесен непоправимый урон.

– Неужели они выживут? – прошептал он.

– Конечно…

– Варвары…

Одна из девиц, та, что была светловолосой, потеряла сознание. Ее побледневшее личико казалось мертвым. Но к ней поднесли кувшин вина и кувшин с водой. И тут же привели её в чувства. Теперь она тоненько стонала от боли, беспомощно озираясь по сторонам. Она пыталась ухватиться за каменную голову идола и за бороды кружащихся возле неё сатиров.

– Бедняжки, – прошептал Владимир. – Когда же их снимут с этой «голгофы»?

– Смотри, это еще не всё… – шепнула Лучиана, облизнув влажные губы.

Дионис встал с кресла и подошел к первой девице. Две сильные руки мягко легли на плечи девушки. Он наклонился и поцеловал её в губы. Владимир отчетливо видел, что этот поцелуй был смешан с солеными слезами жертвы. Он так сладострастно целовал девицу, что та застонала. И Владимир готов был поклясться, что это был стон наслаждения, а не боли. Пока длился сам поцелуй, руки Диониса нежно гладили девичьи руки, опускаясь на груди и живот. Пальцы теребили девичьи соски. И после вновь гладили живот и начало лобка… Он отрывался от губ жертвы, и все участники оргии видели, как девушка хватала припухшими губами воздух, а после сама тянулась к своему палачу, распаляясь в неведомом ей ранее, сокрушительном желании. И он вновь дарил новоявленной вакханке свой сладострастный поцелуй. А после его ладони гладили ее голову, путаясь в прядях распущенных по плечам, роскошных волос. И в этот самый миг руки Диониса плавно возвратились на плечи девушки и с силой нажали так, что её зад осел ниже, а безжалостный вторженец проскользнул в её чрево еще глубже, до самого конца. Девушка вскрикнула, а Владимир увидел, что невеста Приапа плотно села на седло, расположенное у основания каменного фаллоса. А по ногам жертвы обильно заструилась кровь.

Ряженый Дионис повторил всё то же и со второй девицей, а потом и с третьей. Когда каждая из девушек сидела на каменной подставке, к ним подошла Ариадна и собрала девичьи слезы в один кубок, а капли девственной крови – в другой. Потом она налила в них вина, и Дионис с наслаждением опустошил оба бокала.

– Приап получил сегодня трех новых жен, а мы с чувством исполненного долга продолжим наше веселие. И пусть оно длится до самой зари!

– Да!!! – возликовала толпа.

В сторону полетели остатки одежды, и все участники оргии вновь оказались обнаженными. Музыканты заиграли радостную мелодию, и после первых аккордов толпа дружно пустилась в пляс. Вместе со всеми плясал и сам Владимир, держа за руку обнаженную, подвижную, словно лунный свет, Лучиану. Горячие руки флорентийки легли на его затылок, она притянула его голову и впилась в его рот страстным поцелуем.

– Давай забудем всё плохое, что было с нами. Ты так похож на моего мастера. Я люблю тебя, – опять шептала она. – Пойдем отсюда в мягкие кусты…

Владимир осмотрелся – теперь вокруг него никто уже не танцевал. Все участники вакханалии предавались любовным утехам прямо на мраморном полу перистиля. Мало того, все пространство, окружающее храм, до самой полоски темного леса, было заполнено совокупляющимися парами. Владимир успел разглядеть и акты содомии, и групповые утехи. В свете красавицы-луны все это выглядело настолько дерзко и потрясающе красиво, что он с наслаждением обнял Лучиану.

– Пойдем, скорее к роще… – шептал он, с жадностью целуя прекрасную грудь своей спутницы.

Но именно в этот момент ему показалось, что ее тело сделалось неподвижным. Он посмотрел ей в глаза. Синева ее зрачков стала почти черной, а розовые и влажные губы беззвучно шептали чье-то имя. Но это было вовсе не его имя.

– Джулиано…

– Что ты сказала? – он наклонился к ее губам, стараясь расслышать то, что она говорила. – Джулиано Конте, – вновь прошептала она.

– Где? – не понял Владимир.

– Он стоит возле колонны и смотрит на нас.

Владимир оглянулся. В зыбком мареве обнаженных тел он действительно увидел одинокую мужскую фигуру, одетую в черную тогу. Мужчина, не мигая, смотрел на Лучиану и Владимира. Его лицо искажала гримаса неподдельного страдания. Похоже, он даже плакал. Да, это был скульптор Джулиано Конте. Владимир сразу же узнал его. Только лицо этого Джулиано постарело еще сильнее. Перед Владимиром и его спутницей стоял седовласый и высокий старик.

– Джулиано, прости меня! – истошно крикнула Лучиана и, оттолкнув Владимира, стала пробираться к тому месту, где стоял мастер.

Владимир невольно бросился за ней. Но казалось, что ему не дают ходу множество обнаженных тел. Чьи-то длинные руки хватали его за ноги. Он продирался сквозь тела, словно сквозь густые заросли неведомого леса. Пару раз он чуть не упал. Когда он приблизился к ступеням атриума, то увидел, что фигура мастера двигалась по узкой тропинке, петляющей среди густой травы и обломков старого храма. Мастер не просто шел. Чудилось, что он летит, не касаясь земли ногами. Он летел, словно привидение. И фалды его темной тоги развивались на ветру, осененные клубами ночного тумана. А вслед за ним бежала обнаженная Лучиана.

Владимир присел на ступени атриума. Преследовать эту пару было бессмысленно.

– Как я устал, – произнес он вслух.

Позади себя он услышал чьи-то шаги. Оглянувшись, он увидел, что к нему вплотную подошел Дионис, собственной персоной. Даже по особому аромату, идущему от изящных кожаных сандалий, Владимир вновь заподозрил в боге виноделия своего родного патрона. Но он постарался не смотреть Дионису в глаза.

– Скоро рассвет, – произнес Дионис до боли знакомым голосом. – Как не оттягивай эту пьяную ночь, она всё же должна закончиться.

В ответ Владимир лишь кивнул.

– А завтра я должен как все, заниматься государственными делами. Завтра у меня важная встреча с герцогом Медичи.

Владимир едва заметно усмехнулся, но не стал возражать.

«Ты снова путаешь карты, мой самый лучший в мире мистификатор и наставник», – с улыбкой подумал Махнев.

Ему показалось, что Дионис в ответ тоже улыбнулся.

– Дорогой гость, эта ночь уж близится к концу, и я желаю угостить тебя вином, которое пью только я сам, – произнес Дионис. – В нём есть капли крови наших сегодняшних, посвященных в таинство вакханок, их первая девственная кровь. В вино добавлены и их слёзы. А еще в нем есть самый лучший виноград, созревший на жарком итальянском солнце, и капли росы, собранные на лугах прекрасной Тосканы. Пей его!

Он протянул Владимиру золотой кубок.

– Испей же эту божественную амброзию. Испей этот колдовской напиток и насладись его чарами!

Владимир прикоснулся губами к краю кубка. Голова закружилась от необычайного аромата. Он готов был поклясться, что ранее не пил подобного по вкусу вина.

– Выпей и отдохни немного перед обратной дорогой. А твоя мраморная блудница пусть бегает и ищет вчерашний день.

Владимир хотел было удивиться словам Диониса, но вовремя сдержался. Вместо этого он жадными глотками осушил кубок, дарованный ему богом виноделия. И в голове грянула музыка. Только это были звуки величественного органа и нескольких симфонических оркестров, исполняющих всё ту же мелодию, которую он слышал в доме мастера. Ту мелодию, которую еще не сочинил на земле ни один композитор. Теперь эта мелодия звучала в его голове – Luna tú.

После первых же пронзительных аккордов он почувствовал, как неведомая сила подхватила его и оторвала от земли. Он поднимался медленно, и ночная прохлада овевала свежестью его невесомое тело. Он летел, раскинув руки, все выше и выше. И вот пролом в крыше атриума оказался далеко позади. Сверху он увидел всех участников вакханалии. Он всё так же предавались чувственной любви, и их бледные тела теперь походили на сплетенные корни гигантского дерева или клубок белых змей, застывших в лунном свете. От людского моря струилось едва заметное жемчужное свечение. Помимо этого он слышал влажный шепот их горячих признаний и стук целого оркестра человеческих сердец. Владимир купался в лунном свете и бесстрастно наблюдал за той стихией, имя которой – Вакханалия. Это была её финальная часть. Тот самый сладостный миг, ради которого и собирались здесь все эти люди.

Он не стал слишком долго парить над разрушенным храмом Юпитера, стоящем на холме, в Тосканском лесу. В какой-то миг ему стала безразлична вся ночная оргия и ее участники. Он полетел дальше.

Внизу желтели поля с пшеницей и пёстрые луга полевых цветов, напоенные ночной росой. Он пролетал над виноградниками и вдыхал аромат сухой лозы, трескавшейся под тяжестью янтарных, рубиновых и сапфировых гроздей. Он пролетал над серебристыми оливковыми рощами, ореховыми и дубовыми лесами. Он видел разлив Арно – его воды таинственно блестели в лунном свете.

Он видел спящую Флоренцию, чьи черепичные крыши отливали шоколадом. Он видел строгую геометрию ее античных улиц. И, наконец, он видел знаменитый и величественный купол собора Санта-Мария-дель-Фьоре. Ночная Флоренция была прекрасна.

А далее он сам не заметил, как оказался за городской стеной, там, где совсем недавно он шел рядом с Лучианой. В мгновение ока Владимир миновал несколько лесистых рощ, виноградников и лугов, покрытых синими ирисами и маками. Пролетел он и мимо старой часовни. И оказался в саду. Этот сад рос возле виллы мастера Конте. Он ожидал увидеть его роскошную виллу, утопающую в зарослях розовой и белой бугенвиллии и кустов роз. Но вместо этого он увидел одни развалины. Казалось, что с тех пор, как Лучиана показала ему дом мастера, прошли сотни лет.

«Какая стихия уничтожила этот прекрасный дом и сад? – думал Владимир. – Отчего здесь царит такое запустение?»

Владимир с грустью парил над тем местом, где еще недавно возвышался дом мастера, и пытался рассмотреть хоть признаки былой роскоши. Вместо них он видел лишь остов разрушенного дома и груды камней, покрытых травой и мхом. Корни старых деревьев проросли сквозь куски белого и серого мрамора, подобно черным змеям. Он видел лишь обломки некогда великолепных скульптур, над которыми когда-то колдовала рука великого мастера. Их светлые и отрешенные лики спали в колыбелях из густой травы. И сердце Владимира сжалось от невыразимой тоски. В саду сохранился лишь портик, в котором когда-то стояла скульптура Аполлона. Но самого Аполлона уже не было. Обломки его прекрасного изваяния валялись тут же. И возле божественной головы одиноко рос куст белых роз.

«Господи, отчего всё самое прекрасное в мире рано или поздно становится тленом? Отчего беспощадное время рушит всё? Отчего погибает сама любовь? Вечная любовь… Или она не гибнет?»

Владимир парил над заброшенным домом мастера, того мастера, который умел творить живые скульптуры. А еще этот мастер умел любить…

Пока он летал над руинами дома Конте, в воздухе все так же звучала самая прекрасная мелодия, которую еще не придумал ни один земной сочинитель. Её придумают позднее, но она уже звучала над этой вечной как мир землей.

Владимир сам не заметил, как оказался в стороне от усадьбы, над небольшим холмом. На этом холме была построена маленькая церквушка имени святого Луки. А рядом с церквушкой был разбит небольшой некрополь. Владимир летел над могильными камнями, всматриваясь в надписи. Неведомая сила несла его прямо к цели. Меж двух высоких пиний находилось неброское захоронение. Это был серый гранитный камень, на котором было высечено имя великого мастера и скромная надпись: «Здесь покоится скульптор Джулиано Конте».

А рядом с могилой была установлена мраморная скамья. В свете луны Владимир увидал тонкую фигурку Лучианы, горестно склоненную над седой молчаливой плитой.

* * *

Очнулся он в своей кровати, в вотчине своего патрона. За окном стояла долгая лунная ночь.

«Неужели я дома? И в этот раз меня изрядно помотало», – подумал он и повернулся на бок, в надежде крепко выспаться.

Неожиданно к его бедру кто-то прикоснулся. Владимир вздрогнул и оглянулся. На краю кровати сидела прекрасная флорентийка собственной персоной. Сквозь лунный свет сияли ее длинные, распущенные по плечам волосы.

«Странно, что она не исчезла, как все прочие видения, – устало подумал он. – Я вернулся из старой Флоренции, но, похоже, этот город и его история еще не покинули меня…»

– Ты тоже бросил меня? – с грустной улыбкой произнесла она.

– Я? Наоборот, я даже пытался тебя догнать. Но ты убежала вслед за своим мастером.

В ответ она лишь протяжно вздохнула.

– Я пыталась его догнать, но всё тщетно. Вот уже два века я ищу его и пытаюсь вымолить прощение…

– Да, ты говорила, – Владимир сел на кровати и опустил ноги.

Он услышал, как Лучиана всхлипнула. Ему стало жаль её.

– Ну, иди ко мне, – он протянул руки и нежно обнял ее.

Её щека была совсем рядом, и он ощутил ее горячие слезы.

– Ну, не горюй ты так. Ничто не вечно в этом мире. Всё тлен, – прошептал он. – Ничто не вечно под луной… Но и не вечны наши наказания. Поверь.

– Откуда ты это знаешь?

– Я не знаю это. Я чувствую… Мне кажется, что рано или поздно мастер Конте простит тебя. Ибо любовь сильнее обид. Она побеждает всё. А он любит тебя. А раз любит, значит простит.

– Ты, правда, так думаешь?

– Я давно уже не вру, Лучиана.

Она улыбнулась сквозь слезы и вытерла мокрые глаза. А после прижалась к нему.

– Можно я немного полежу с тобой? – спросила она. – Прежде, чем я навсегда покину тебя и улечу в свою мерность, можно я немного побуду с тобой?

– Конечно, моя флорентийская мадонна, я с радостью сожму тебя в своих объятиях.

Они легли рядом, и Лучиана положила свою голову ему на плечо. Он обнял ее и почти целомудренно поцеловал в губы. Ему хотелось продлить минуты нежности перед тем, как он захочет обладать этой прекрасной женщиной. Её горячее и гибкое тело приятно волновало его. Рука скользнула по гладкому предплечью девушки… В истоме он прикрыл глаза, зная, о том, что вот-вот настанет тот восхитительный миг, который сблизит их как двух страстных любовников. Он чувствовал, что обнимает очень пылкую и очень страстную женщину.

И вдруг, совсем неожиданно для него, Владимир ухнулся в глубокий омут сна. Сколько это длилось, он не помнил. Краем сознания он подумал о том, что слишком устал от путешествия по Тоскане, и что перед любовной схваткой ему нужен лишь короткий отдых. Самую малость…. Чуть-чуть… Чуть…

Во сне он вновь видел синее Тосканское небо, в котором рядом с ним парил красавец-орел. Он видел край оливковой рощи, несколько высоких кипарисов возле реки, и синие поля ирисов. Среди безмолвия и жаркого солнца раздались гулкие удары. Это был камнепад. Владимир вздрогнул. Ему почудилось, что где-то обрушилась скала. И он увидел её. Это была беломраморная скала на берегу Лигурийского моря. Скала из каррарского мрамора. Он видел, как с высоты птичьего полета с треском и грохотом летели вниз обломки белого мрамора.

* * *

– Хватит спать, Махнев, – услышал он до боли знакомый голос Виктора. – Вставай и наведи в спальне порядок. Кстати, и кровать придется заменить. Слишком уж большая пробоина. Вовремя я тебя в сон-то вогнал. Не то бы вместо кровати, покалеченным оказался ты сам.

Владимир проснулся и непонимающе смотрел на демона. Тот сидел в кресле, в углу комнаты. Одет демон был в пурпурную римскую тогу, а на рыжеволосой голове поблескивал золотой венок.

Владимир смахнул с лица остатки сна и огляделся. Рядом с ним, на его широкой кровати, находилась пробоина, из которой торчали острые обломки доски. Вокруг пролома в живописном беспорядке лежали куски мрамора. Это были останки от статуи Лучианы. Владимир подскочил с кровати словно ужаленный. И тут же ударился голой пяткой об увесистый фрагмент камня. Это была голова Лучианы. Остекленевшим взглядом белых глаз она бесстрастно взирала на нашего героя.

– Как же так? – прошептал Владимир.

– А как ты хотел? Скажи спасибо, что я вовремя успел. Я вогнал тебя в сон и чуточку отодвинул от твоей физиономии эту флорентийскую блудницу. Всего лишь на пару дюймов. Ибо, не окажись я рядом, ты был бы раздавлен, как и прочие жертвы этой каменной девы.

– Да, почему?

– Махнев, плохо то, что ты невнимателен к деталям. Когда какая-то бабенка тебе что-то рассказывает о себе, ты мало слышишь её, а больше пялишься на её титьки, афедрон и смазливую мордашку. А если бы ты вникал в суть её болтовни, то сразу бы понял, что сближаться с этой мадам вовсе небезопасно. Что все её любовники погибали под тяжестью этой чудной каменной девицы. Она каменеет всякий раз, как только пытается с кем-то разделить ложе любви. Поверь, я даже не ожидал, что проклятие слабохарактерного мастера будет таким долгим и жестоким для Лучианы.

– Да уж…

– Понимаешь, всё дело в силе страсти. В любви. В таланте, наконец. Чем сильнее натура, тем сильнее её приговор. Я знавал таких личностей, кто не имел никакого отношения к магии, но сила их слова была крепка и нерушима миллионы лет! И никакие колдовки не могли тягаться с нею в приговоре.

– Не может быть! Бедная Лучиана…

– Бедная? Себя пожалей. Как и прочие, ты мог погибнуть под грудой тяжелого мрамора.

– Я не думаю, что она хотела меня убить.

– Нет, конечно. Она каждый раз надеется, что чары её мастера уже не действуют. Она увлекается, влюбляется, а итог один.

– И всё-таки мне жаль ее…

Хватит разводить сантименты. Лучше приберись у себя в спальне. Не люблю я, когда беспорядок. Может, тебе прислать кого-то в помощь?

– Не стоит. Я сам всё уберу. Стаскаю все обломки на задний двор.

Виктор присел рядом. Его взгляд коснулся куска с обломанной головой.

– А этот фрагмент ты вполне можешь оставить себе на память. Водрузи его на клумбе. И посади рядом ирисы. Ты знаешь, что сейчас это модно – держать в парках останки античных скульптур. Опять же – будешь смотреть на неё и смахивать скупую слезу в память о флорентийской блуднице.

– Ну, это уж слишком…

Виктор нагнулся и поднял мраморную голову Лучианы.

– Смотри-ка, почти как оригинал. Кстати, ты помнишь о том, что говорил мастер?

– О чём?

– Помнишь, как он рассказывал соседу, что его бессмертное творение пропало из комнаты в тот же день, как исчезла и сама Лучиана?

– Да, что-то припоминаю…

– Надеюсь, ты догадался, куда исчезла эта статуя?

Владимир удивленно приподнял бровь.

– Да, мой дорогой, это бессмертное творение теперь находится у меня в замке, в моей коллекции скульптур. Среди работ великих мастеров, – самодовольно произнес Виктор. – И если ранее, я более иных предпочитал работы великого Лоренсо Бернини, то теперь наряду с ними, я ставлю и мастерство Джулиано Конте, бесследно исчезнувшего в мире Яви. Ты был прав относительно того, сколько великих творений исчезло не только с лица земли, но даже из памяти людской. Хотя, память людская – это самая зыбкая субстанция. Прав был и художник Марио Бруно, когда рассуждал о быстротечности славы любого творца. A propos, этот сосед Бруно, при довольно невыразительной внешности, оказался весьма неглупым человеком.

– Наверное, вы правы.

– Он мыслил глубоко, приведя в пример комедию великого Данте о быстротечности славы любого художника.

– Да, мне понравились его рассуждения и о Савонароле и Лоренсо Великолепном.

– О, там столько глубины. Мы с тобою как-нибудь еще поговорим о многом. На темы, что он поднимал в разговоре с мастером. И знаешь, они были оба правы в том, что каждому таланту нужна поддержка сильных мира сего, а часто просто – деньги и связи. И сколько великих мастеров вот так же ушли из времени и мира бесследно, лишь потому, что рядом с ними не оказалось меценатов или…скажем… Римского папы, – Виктор хмыкнул. – Бернини был велик, но к его гению добавились и приличные связи со Святым престолом. А Конте тоже был велик, но связей у него, увы, не было.

– Пожалуй, он был излишне скромен.

– Как тонка и относительна такая категория, как скромность. Скромность хороша у юной девицы. Она делает ее еще очаровательней. А что являет собою скромность талантливого мастера в летах? Не есть ли она обратная сторона гордыни? Вернее, её яркая разновидность? Такой человек считает ниже своего достоинства, просить кого-то о помощи. Ему легче умереть, чем унизиться.

– О, это мне понятно. Для меня подобное поведение – это признак породы и аристократизма. Закон чести, если пожелаете.

– Ну, твоя-то гордыня родилась поперед тебя.

Владимир покраснел.

– И все же. Эти признаки и отличают истинного аристократа. Он очень редко о чём-то просит. И никогда не просит у чужих.

– Да, это так. И всё же… Я и сам до сих пор не разобрался в этих тонких материях – где есть гордыня, а где – порода и аристократизм.

– Это кровь…

– Ну? – хмыкнул Виктор. – И это тоже.

– Мне очень симпатичен был этот мастер.

– Наверное, еще потому, что внешне он так был схож с тобою?

– Да и поэтому тоже, – улыбнулся Владимир. – Сначала я был ошеломлен. Я увидел себя почти со стороны. У мастера Конте была та же фигура, что и у меня, и то же лицо. Он был почти мой полный близнец, не считая тех времен, когда он резко постарел от горя и болезней.

– Это любовь его сгубила…

– Я понимаю.

– А что касается вашего сходства, так эти вещи встречаются весьма часто. Природа иногда устает создавать всё новые варианты тел. Она берет иногда готовое из своих запасников. Скажем так, лучшие образцы. И ву а ля. Мы имеем твоего полного близнеца. Вернее, если брать по старшинству, то это ты скопировал его.

– Ну, да…

– А еще ты, глядя на него, имел небольшую возможность, представить себя слегка состарившимся. Ведь ты ушел из этого мира молодым. А в этом спектакле показали тебя таким, словно бы ты прожил на этой грешной земле еще пару десятков лет. Разве это было не забавно, увидеть себя почти стариком?

– Это было грустно.

– Ну, ничего… И заметь, что состарили этого человека вовсе не годы, а именно душевные страдания.

– Пожалуй, вы правы.

– О, я всегда прав.

– И все-таки мне странно, отчего при одинаковой внешности Лучиана не полюбила мастера, а меня, наоборот, любили многие женщины? Мне это не понятно, тем более, что Джулиано был так талантлив.

– Он был не просто талантлив. Он был гением.

– Так и я об этом!

– О, тут все просто. При одинаковой внешности вы имели разные души. У вас даже взгляды серых глаз были разные. Вы смотрели на этот мир – каждый по-своему. Он умолял, а ты – судил и правил. Он прощал, а ты – наказывал. Он плакал, а ты – смеялся. Он был добрым, а ты – жестоким. Он любил, а ты – был равнодушен. В его глазах был Бог, а в твоих – Дьявол.

Владимир смутился, а после прошептал:

– Бог, говорите…? Если Бог, то отчего он так и не простил её? Уж я бы, грешник, и то скорее простил.

– Надеюсь, что так, – Виктор, не мигая, смотрел прямо в глаза Владимиру. – А что касаемо их, так всему своё время.

Они оба молчали. Первым нарушил тишину Виктор.

– А отчего ты не похвалишь мой наряд?

– Вам очень идет эта пурпурная тога.

– Я знаю. В Риме пурпур носили только авгуры, курульные магистраты, салии и жрецы. И то пурпур они нашивали в виде полос. Пурпур был недешев.

– Вы в этой тоге выглядите просто потрясающе. Кстати, внешность Диониса вам тоже была к лицу.

– Правда? – Виктор хитро рассмеялся. – Ты меня с легкостью узнал?

– Еще бы. Вас, патрон, невозможно ни с кем спутать.

– Ну, тут ты прав. Ты же помнишь, я и ранее обещал сводить тебя на Вакханалии и Сатурналии. Вот ты и побывал на одной из них. Причем, многие традиции в семнадцатом веке уже были утрачены. В христианскую эпоху Вакханалии стали под запретом.

– Что-то я не заметил никакого опасения у её участников. Мне показалось, что в этой оргии принимали участие весьма почтенные горожане Флоренции. Разве нет?

– Всё так!

– Да, Вакханалия сия была незабываема. И потом воздух Тосканы делал ее особенно прекрасной.

– О, я бывал в качестве Диониса на празднествах в Венеции и в Риме. Везде есть свой собственный колорит. Я люблю эту древнюю страну. И Вакханалии – это моя природная стихия. Ты даже представить себе не можешь, каково это – целовать уста трепещущей девственницы. Уста, от которых пахнет слезами, кровью и страстью. А еще от них пахнет вином. Это самый лучший в мире афродизиак.

– Я понимаю…

– Знаешь, Махнев, я люблю всех морочить и путать.

– Кого?

– А вот этих людишек.

– Патрон, неужто вам к лицу такие простенькие забавы?

Ему показалось, что Виктор чуточку покраснел. После этих слов он хитро улыбнулся.

– Ну, так это моя природа. Я лукав от рождения. Не поверишь, иногда я, словно гимназист, хохочу от самых примитивных шуток. Я, знаешь ли, еще тот лихой пересмешник. Открою тебе секрет: даже среди своих я слыву несерьезным повесой и охальником. Многие демоны считают меня слишком легкомысленным. И все же, я словно мальчишка хохочу над их важными физиономиями, когда их путаю и морочу.

– Да, кого же?

– О, во многих веках, царствах и государствах меня знают, как очень почтенного гражданина. Местами я градоначальник, местами я бывал членом магистрата, авгуром, жрецом, сенатором, приором в правительстве. Боже, да кем я только не бывал! Я развлекаюсь от души, путая им все карты.

Владимир был удивлен откровениями Виктора.

– Нет, ты не подумай, мои шалости не выходят за рамки тех событий, которые записаны в исторических летописях. Я не смею изменять глобальные величины и влезать в судьбы государств. Я шалю по мелочам, подкладывая им местные анекдоты, шуточки и развлечения. Я сочиняю сплетни на слишком важных и гордынистых персон. Я порою распускаю такие небылицы, что впору любому сказать: «Ну, что за вздор! Этого не может быть!» А они, дурашки, верят. И заметь, чем нелепее слух или сплетня, тем быстрее в нее поверят все – от кухарок на базаре, до членов парламента. Да, вот так устроен человек. Он не просто слаб, он еще так часто легковерен.

– Мда…

– Ты что думаешь, что я тогда тебе лгал, что наутро меня ждал на приеме сам герцог Медичи? – хмыкнул Виктор. – Да, нисколечко я не врал. Он меня действительно ждал. И я был у него на приеме.

– И что?

– А ничего. Я дал ему несколько дельных советов, а промеж ними запустил одну милую глупость. Глупость сия должна была быть принята, как полный вздор. Но, нет! И её проглотил наш милый герцог, ибо я был с ним так убедителен. Да и глупость сия, повторюсь, была подана промеж двух дельных советов. В итоге и её приняли.

– Так чем же потом всё это обернется?

– Тем, что герцог Медичи будет крепко думать – кто из нас дурак. То ли я, его лучший советник, то ли он сам. Причем, на меня худое он будет думать меньше, ибо наивно полагает, что у его престола не может быть дурных советчиков.

– Так, стало быть, он придет к выводу, что сам дурак?

– Ну, не совсем так… Но пусть подумает. Думать, знаешь ли, всегда полезно.

– Экий вы проказник… И все же. Подсылать странные идеи, да еще на таком высоком уровне…

– Да, не усложняй. Спустя века эта глупость перерастет лишь в новую моду или увлечение. И всего лишь. Знал бы ты, сколько модных течений я внес в жизни многих государств. Люблю, знаешь ли, шалить и импровизировать.

– Да, вы правы, легковерен человек…

– Угу. А особенно люди верят в печатное слово. Уж если опубликуют какую-то новость в государевой газетенке, так все сразу же верят ей, словно «истине в последней инстанции». Знаешь, Махнев, люди отчего-то до сих пор благоговеют перед буквами. А буквами-то можно и в Святом писании истину изложить, а равно и слово знакомое начертать на заборе, – хмыкнул он. – Но, что-то я отвлекся…

Оба помолчали, глядя друг на друга с улыбкой.

– Я часто бываю в Италии. А во Флоренции я завсегдатай всех выставок в галерее Уффици. Там я скупаю лучшие картины и скульптуры. У меня их в замке огромная коллекция. Она занимает целый этаж. И теперь в ней весьма достойное место заняла скульптура Лучианы. Вовремя я её забрал. Не то бы эта глупая флорентийка продала бы этот шедевр за бесценок каким-нибудь проходимцам.

– Я думаю, что и это бы вас не остановило.

– Конечно, нет. Но, знаешь ли, легче взять там, где то, что тебе нужно, лежит свободно, нежели суетится возле каких-то невежд и проходимцев. Я сразу знал, что эта статуя будет моей. Я даже немного помогал Конте.

– Я думаю, что вы принимали в его творчестве значительное участие.

– Это да, и всё же… Я лишь немного помогал – рассеивал облака в лунную ночь. Делал свет Селены ярче, а прекрасную музыку громче.

– Да, музыка была поистине волшебна.

– Конте, повторюсь, я лишь помогал, а его талант и любовь творили чудеса.

– Отчего же вы не стали и дальше ему помогать? Если бы он прожил чуть дольше, то сколько бы прекрасных творений он смог подарить этому миру.

– Ну, во-первых, не над каждой душой в подлунном мире Я или мои собратья имеют власть. У каждого человека в этом мире отведен свой срок, который я не в состоянии изменить. Очень редко я иду на сговор с Епархией Света, чтобы удлинить или укоротить срок пребывания в мире Яви. История мастера она ведь не о творчестве, она о любви. Его главная задача была полюбить так, чтобы сотворить шедевр. Любовь всегда важнее творчества.

– Но, как же…

– А вот так! И не я это придумал, Махнев. А творить твой мастер будет и в иных мирах.

– Как же всё это странно.

– Это не странно. Это божественно. Вот и весь сказ. А статую я, конечно же, забрал себе. В епархии Света их итак хватает. Там всё земное не боль-то в чести. Зачем им образ той, кто проклята и всеми забыта? Зачем им образ той, кто вечно скорбит на могиле?

– Да уж…

– Ладно, Махнев. В общем, я рад тому, как прошел и этот наш урок. Тем паче, что в отличие от Египта, ты в нём вовсе не пострадал. Зато почерпнул много полезного. Засим мы с тобою простимся. Наведи в спальне порядок. А новую кровать я тебе пришлю. Отоспись, как следует. Скоро я вновь верну тебя к лабораторным занятиям.

– Опять кадавров замешивать? – поморщился Владимир.

– Чтобы кадавры в твоих ретортах не росли, аки плесень в старой кадке, придется тебе, Махнев, немного и попотеть. Arrivederci, amico mio[16].

– До свидания, патрон, – задумчиво отозвался Владимир.

На мгновение Виктор задержался у порога.

– Я вижу, что у тебя остались ко мне какие-то вопросы?

– Да, но они касаются иного, – Владимир запнулся.

– Ну, говори же…

– Скажите, зачем вы всё-таки сожгли мою баню?

– Ах, ты так и не забыл об этом? Я полагал, что сон и новые путешествия выветрят из тебя остатки прежней ностальгии.

– Но, вы же понимаете, что мои воспоминания – это не просто ностальгия. Это моя любовь…

– Молчи. Я не желаю это обсуждать… По крайней мере, ныне. Я и сам отвлекся от грустных мыслей лишь на Вакханалии. А потому, не станем ворошить прошлое…

– Увы, но для меня это не прошлое, а скорее настоящее, – тревожно глядя в глаза демону, настырно повторил Владимир.

– Наведи порядок в спальне и катись спать. Я всё сказал…

* * *

Обломки статуи Владимир постепенно стаскал на задний двор. Эти действия вызывали в нем большую грусть. Ему было безумно жаль свою несостоявшуюся флорентийскую любовницу. Пару раз его сердце сжималось от боли, когда он разгребал куски расколотого мрамора. Пока он выходил на улицу и подметал пол в своей спальне, он сам не заметил, как сломанная кровать вновь стала целой. У новенькой кровати появился более мягкий и упругий, полосатый матрас и витая деревянная спинка.

«Ну, наконец-то, я смогу как следует выспаться», – с наслаждением думал он.

Пару раз он прошел мимо своего комодного зеркала, с опаской поглядывая в его сторону. Наконец, он не выдержал и, подойдя вплотную к своему домашнему шуту, произнес:

– У меня нет времени. Исполняй свои фиглярские мизансцены, а я посмотрю. Может и похвалю.

Плутовское зеркало не заставило себя долго ждать. Оно дрогнуло. По блестящей поверхности пробежала затейливая и тонкая волна, замигали красноватые огни, и в серебристом овале появилась мужская античная скульптура. Это была точная копия нашего героя. Скульптура изображала Владимира в обнаженном виде, стоящего в академической позе, с кадуцеем в руках.

– Вон оно что! – хмыкнул Владимир. – Значит, всё так вот банально. Что же это вы, батенька? На большее не хватило фантазии?

Изображение смущенно дрогнуло, а после по гладкому телу скульптуры пошли мелкие трещины. Владимир услышал характерный звук, издаваемый расколотым мрамором. Не прошло и двух минут, как скульптура с грохотом разрушилась, опав на пол неровными кусками.

– Ну и это я тоже мог предвидеть, – хмыкнул наш герой. – Хорошо, что все эти пакости происходят лишь в твоем Зазеркалье, и мне не нужно убирать эти осколки. А то я уже порядком утомился и давно хочу спать.

Владимир сладко зевнул.

Ему показалось, что зеркало в ответ вздохнуло и мысленно развело руками. Да-да, если бы у его домашнего шута были руки, то он бы ими обескуражено развел по сторонам – дескать, чем богаты, тем и рады.

– Ну, раз других сюжетов у вас нынче не предусмотрено, то пошел я тогда баеньки.

Владимир разделся и с наслаждением нырнул в прохладную свежесть простыней. Как только его голова коснулась подушки, сон тут же смежил усталые веки. И Владимиру вновь показалось, что он куда-то полетел.

«Неужто я снова лечу? – думал он. – Но куда?»

И не успел он об этом подумать, как его лицо оживили знакомые струи ветра, напоенного ароматами Тосканы. В воздухе запахло кипарисами, платанами и луговыми травами. Он летел в звездном ночном небе, а прямо под ним куполами черепичных терракотовых крыш простиралась вечная как мир Флоренция. Шоколадной шапочкой мелькнул собор Санта-Мария-дель-Фьоре. Ночной ветер нёс его по направлению к тому месту, где он видел руины виллы скульптора Конте.

Внезапно его полет замедлился. Ему чудилось, что чья-то невидимая рука мягко управляет его курсом. Владимир сам не заметил, как оказался чуть в стороне от усадьбы, над небольшим холмом. И тут он вспомнил. Он вновь очутился рядом с церковью святого Луки, там, где в тени старых платанов и пиний, находилась могила мастера.

Лунный свет серебрил узкую тропинку, петляющую меж серых камней. Эта тропинка вела на холм. Листья спящих деревьев едва трепетали от порывов ночного ветра. А вверх по тропинке летело светлое облачко. Когда Владимир присмотрелся, то понял, что это было вовсе не облачко – это были волнистые локоны Лучианы. Блики лунного света играли в её волосах, наполняя их таинственным серебряным сиянием. На плечи Лучианы был накинут лёгкий плащ. Вся ее стремительная фигурка была осенена каким-то божественным и тонким светом. Настойчивая флорентийка вновь взлетала на вершину холма.

«Она опять всю ночь просидит возле его молчаливой могилы», – с тоской подумал Владимир.

Но, к счастью, он ошибался. Только сейчас он заметил на холме высокую и статную мужскую фигуру, окутанную клубами ночного тумана. Он с легкостью узнал в ней мастера Джулиано Конте. Прежнего, молодого мастера Конте. Он стоял на самой вершине и с нежной улыбкой смотрел на свою возлюбленную. Он протягивал к ней руки. А прямо над ними текла та самая мелодия, которую не придумал еще ни один из земных композиторов.

Очнулся Владимир в слезах.

– Мастер простил её… – прошептал он.