Джулиано сходил на кухню и принес бутылку вина и тарелку с виноградом и смоквой.

– Винограду я нарвал на заброшенном винограднике. Там, возле рощи, есть бесхозная лоза. Я и раньше собирал там виноград. Попробуй, он хороший. И смоквы свежие. На той стороне сада у меня есть три фиговых дерева. Есть еще ячменные лепешки, но они зачерствели.

– О, не хлопочи, мой друг. Я совсем недавно из-за стола. Я только вина и выпью.

Тяжело булькнуло бордовое вино. Друзья с наслаждением отпили по глотку.

– Это прошлогоднее Кьянти. Прекрасный букет.

– Да, вино у тебя было всегда самое лучшее.

В ответ Джулиано лишь вздохнул. Когда кубки были опустошены, мастер начал рассказывать.

– Марио, дорогой мой Марио Бруно, я никому не рассказывал всё то, что произошло со мной за эти полтора года. Если бы я до конца открылся перед кем-то, то меня бы приняли за душевнобольного и заточили в башню, где томятся все свихнувшиеся граждане этого города. А если бы я исповедовался в храме божьем, то мною бы заинтересовались церковники. Уж они-то вынесли бы правильный вердикт. Поверь, уж они-то бы точно определили, что дело моё нечисто. И что за этот год моя душа не раз побывала в лапах самого Диавола.

– Да, что ты! – Марио отпрянул. – Друг мой, ты всегда был очень нервен и впечатлителен. И я готов отнести эти волнения лишь на счёт твоей одухотворенной и тонкой натуры. Не более. Такова природа твоего духа. И всё.

– Ха! – рассмеялся Джулиано. – Если бы я имел лишь душевное расстройство, тогда мне было бы легче и спокойнее. Тогда я бы позвал лекарей. А кого было звать мне? Священников? С ними шутки плохи. Инквизиции давно нет, а гарью на площадях до сих пор пахнет… – мастер немного помолчал. – Condemno![13] – будет их приговор. Ты, верно, успел обратить внимание на тот самый постамент. Что ты на нём увидел?

– Он был пуст.

– Ну вот, – глаза Джулиано горели лихорадочным огнем. – Значит, ты тоже это видишь?

– Что вижу?

– Пустоту?

– А что там должно быть?

– Марио, на этом постаменте находилась статуя. Статуя Лучианы. Я изваял её.

– Так, где же она?

– Вот и ты задаешь мне этот же вопрос.

Джулиано вскочил с места и нервно заходил по террасе.

– Твой вопрос и есть самое лучшее доказательство моего душевного здоровья. Моё «психо» в порядке. Хотя, это весьма условно. Я давно уже болен. Но болен не рассудком.

– Ты говоришь, что изваял статую… Так, может, ты её продал? Или перенес в иное место?

– Я не трогал её, – Джулиано вновь сел на скамью и опустил голову. – Если ты помнишь, мы расстались с тобой именно в тот день, когда я впервые познал ветреный характер Лучианы.

– Да, я что-то припоминаю… Ты жаловался мне на то, что эта девица не желала тебе долго позировать.

– Долго? – мастер хмыкнул. – Да, она не желала позировать мне ни минуты.

– Да, отчего же? Ты говорил, что купил ей много дорогих нарядов.

– Да, купил. Это было только начало, – усмехнулся мастер. – Потом я покупал ей кучу других вещей, украшений и безделушек.

– Но, как это было неразумно, настолько баловать женщину.

– О каком разуме ты говоришь? Я смотрел на нее, словно очарованный. Она с первых минут околдовала меня. Я полюбил её, Марио, настолько глубоко, что без неё мне было трудно даже дышать.

– А что же она?

– О, это было мое проклятие. Чем сильнее, я влюблялся в нее, тем коварнее и ожесточеннее она становилась. Я целовал ей руки, а она отворачивалась от меня, словно от прокаженного и смеялась над моими попытками понравиться ей. В свои неполные шестнадцать эта девица вела себя так, словно была опытной обольстительницей. Иным гетерам до неё ой как далеко.

– О господи, да что же такого необычного она делала?

– Да, в том-то и дело, что ничего! Она была настолько естественная и непринужденна в поведении, сколь бывает естественна сама природа. Она порою даже не кокетничала предо мной. В ней не было ровно никакого женского жеманства. Она не желала произвести на меня никакого благоприятного впечатления. И, не смотря на то, что я купил ей множество нарядов, она иногда их вовсе не носила, а ходила в одном лишь стареньком платье, с нечесаными волосами. Она вовсе не стремилась мне нравиться. Но я отчего-то с радостью бежал выполнять любую её прихоть. Бежал, позабыв о собственной чести и достоинстве семьи Конте. Как только она поняла, что я влюблен до беспамятства и зависим от неё, она уже не просила меня о чём-то, она уже приказывала. Казалось, что ей просто нравится, бездумно тратить мои деньги. Порой мы приходили в лавки, где торговали лучшими флорентийскими и венецианскими тканями и кружевом, и она, даже не посмотрев на них, не приложив их к себе перед зеркалом, просто шла и, тыкая пальчиком в штабеля рулонов, говорила: мне это, это и это… А когда ей доставляли их домой, она бросала бесценные отрезы по углам комнаты, даже ни разу не взглянув на свои покупки.

В моем доме она облюбовала себе самую большую спальню и велела оклеить в ней стены самым роскошным гобеленом. Такие стены я видел лишь однажды, на приеме в доме Медичи. Я заказал ей самую дорогую мебель, какую можно только сыскать во всей Флоренции. Ее кровать с бархатным балдахином начиналась от самых дверей и заканчивалась почти на середине комнаты. Она стоила немыслимых денег. На таких кроватях спят сами королевы.

– Да, мой друг. Твоя история печальна, но вполне типична, – констатировал Марио. – Так довольно часто ведут себя влюбленные мужчины.

– О нет, у каждого дамского угодника иногда происходит хотя бы временное отрезвление. У меня же его вовсе не было. После нарядов я стал скупать драгоценности. Сначала ей это было весьма по нраву. Я покупал ей сапфировые и рубиновые ожерелья, бусы из лучшего жемчуга, изумруды чистейшей воды и много золота. Когда мне не хватало денег, я брал их в долг под расписку у Медичи. А она? Она, надевала их лишь раз, а после кидала в комнате, куда попало. Я до сих пор не понимаю, отчего она так делала. По глупости ли, и беспечности, или же ее душа была настолько испорчена, что готова была всё обесценить. Все то, что я делал для нее. Я находил ей самые лучшие духи и благовония. Потом пошли экипажи. Я раздобыл для неё роскошную карету и тройку арабских скакунов.

– Господи, ты точно лишился рассудка.

– Нет, тебе рано говорить мне об этом. Слушай дальше. А дальше было вот что. Я умолял ее хоть об одном поцелуе. Но она мне его не давала.

– Ах, коварная!

– Я, как помешанный, млел от счастья, только от того, если мне удавалось поцеловать ей руку или плечико.

– И после всех подарков она так и не отдалась тебе?

– Ну, что ты! Она носилась со своим целомудрием, словно с писаной торбой. Проще было бы соблазнить самую скромную монашку из Бенедиктинского монастыря, чем эту торговку луком. А как часто она дразнила меня. Жестоко и безумно. Она отчего-то вовсе не стеснялась, раздеваться предо мною донага. Обнажившись, она вышагивала по саду. Мне пришлось даже отсылать на время слуг, дабы не смущать их столь смелым поведением моей новой натурщицы.

Конечно, я был безумно рад тому, что так легко был допущен во святая святых – к лицезрению ее самого совершенного в мире тела. Об этом мог только мечтать каждый мужчина. Не говоря уже о том, что мне, как художнику и скульптору, была дорога такая свобода духа моей новой пассии. Втайне я благословлял Господа за столь щедрый дар, предоставляемый моим глазам. Но делал вид, что меня смущает ее, столь фривольное поведение. Я всё время боялся, что кто-нибудь из моих внезапных гостей или соседей увидит ее нагую, бегающую по саду. И потому вслух я часто пенял ей на такое безрассудство. Она же недоуменно пожимала плечами, объясняя, что обнаженное тело так же естественно, как сама природа. И что Господь нас создал от рождения нагими, без одежды, и что человек сам себя облек в ненужные тряпичные покровы. Она была логична в своих рассуждениях. Чем же я мог ей возражать? Однажды я спросил её:

– Если ты считаешь всю одежду столь ненужным рудиментом, то зачем же я покупал тебе столько нарядов?

В ответ она лишь пожимала прекрасными плечами. Но главное заключалось даже не в этом. Ты помнишь, как я рассказывал тебе о том, что внутри своего заветного каррарского камня я увидел её образ, и что сам камень светился по ночам?

– Да, я помню об этом, – кивнул Марио.

– Так вот, камень сей стал светиться ночами пуще прежнего. Мне надо было брать себя в руки и ваять скульптуру. Я умолял Лучиану, посидеть хоть немного на месте. Мне нужно было, хотя бы сделать наброски на бумаге. Но все мои просьбы оказывались тщетны. Она была подвижна, словно серебряная скифская ртуть. Ей вечно хотелось бегать, скакать и танцевать. И сколько я не объяснял ей, что мне эта работа очень важна, ей были безразличны мои резоны и доводы.

– Какое жестокосердие!

– Об этом еще впереди… Сперва она какое-то время жила на моей вилле, лишь изредка отлучаясь в родительский дом. Забыл сказать – я побывал в её семье и объяснился с отцом. Он вовсе не возражал, относительно того, что Лучиана будет мне позировать. У них в семье есть еще дети. Он лишь намекнул мне, что ее отсутствие на рынке ему вовсе не выгодно. Я просто предложил ему денег, и он легко их принял, отпустив свою шалую дочь на все четыре стороны.

– Но, что за нравы?

– Я тоже часто думал об этом. И мне пришло в голову лишь то, что может, её отец надеялся, что я настолько очаруюсь его дочуркой, что пожелаю на ней жениться.

– Может и так. А может, она и ему доставляла множество хлопот.

– Вполне резонно. Итак, какое-то время она жила в моем доме. О, для меня это были самые благословенные дни. Притом, что мы так и не были с ней близки, я испытывал ни с чем несравнимое сладострастие лишь от того, что мог в ранний утренний час, тайно лицезреть ее совершенное и такое пленительное тело. Стараясь не выдать себя шумом шагов, с самого рассвета я стоял в плотных портьерах её спальни и часами разглядывал ее розоватые ото сна прелести. Ее волнистые волосы походили на скифское золотое руно. Разметавшись по подушке, они казались очень густыми и удивительно прекрасными. А как прекрасен был ее лик! О Марио, даже если после смерти меня спросят о том, что же ты видел в этой жизни самого прекрасного? То я отвечу: это лик моей Лучианы в лучах утренней зари. И даже тосканские красоты – луга, поля цветов и рощи на восходе не сравнятся с красотой этой юной женщины.

Я смотрел и смотрел на изгибы ее стройной и удивительно мягкой фигуры, но её плотные девичьи груди, нежный живот, стройные ножки… Смотрел и сходил с ума от тайного восторга. Я настолько обожествлял эту женщину, что в эти минуты даже забывал о плотском влечении к ней.

– Мда… – пробормотал Марио. – Окрутила тебя эта бесовка.

– Марио, я сотни раз называл эту женщину бесовкой, но тысячи раз я звал её ангелом. Для меня так и осталась загадка: кто покровительствовал ее душе – бог или диавол. Настолько она была совершенна внешне, и совсем несносна по нраву своему.

Джулиано налил себе и другу еще вина. Отпив несколько глотков, он продолжил свой рассказ.

– Сначала она жила у меня. Но потом ей это наскучило. Я старался ее хоть немного развлекать. Несколько раз мы выезжали на выставки. Я много рассказывал ей о живописи и скульптуре. У нее было удивительное свойство – когда я ей что-то рассказывал об искусстве, то казалось, что она вовсе не слушает меня – настолько лицо ее было равнодушным и бесстрастным. Весь ее вид говорил о том, что все мои рассказы ей скучны и неинтересны. Она порою даже зевала. В галерее Уфицци она чуть не заснула от скуки. Меня брала горькая досада от подобного равнодушия. Но, каково же бывало мое изумление, когда она все мои академические лекции могла повторить слово в слово. За время нашего короткого общения она выучила наизусть все великие имена – живописцев и скульпторов и довольно хорошо разбиралась в живописи и художественных школах.

– Да уж, весьма странная особа!

– Да, она была настолько необычна, что я порою терялся в своих логических размышлениях. Ты вспоминал как-то моих прежних натурщиц и любовниц. Веришь, после знакомства с ней все женщины мира уже не интересовали меня. Я позабыл даже имена моих прежних, горячо любимых пассий. Увидев как-то на одной выставке мою прежнюю натурщицу, черноглазую Кармелиту, я долго стоял и смотрел на неё, словно человек, лишившийся памяти. Увы, как не старался, я так и не смог тогда сразу вспомнить, как её зовут и где я её мог видеть.

– Да уж…

– Поверь, я забыл обо всём на свете. Я ходил и всюду шептал лишь одно имя: ЛУЧИАНА! Я ложился спать с этим именем, и пробуждался с ним же – на устах и в сердце. И не было во всей Вселенной для меня иных имён. Да и вообще в ней никого не было. Была лишь моя златокудрая натурщица и огромный кусок Каррарского мрамора. Но, как только я решился, наконец, сесть за работу, моя любимая исчезла.

– Как исчезла?

– Рано утром, как обычно, я встал на рассвете, пока весь дом еще спал, и прошел в спальню к моей возлюбленной. Я уже не мог обходиться без лицезрения её спящей. И каково же было мое удивление – спальня Лучианы оказалась пуста. Отсутствовали в ней и некоторые мои подарки – ее роскошные платья, рулоны тканей и дорогие украшения.

– Вот как? Она всё-таки обокрала тебя?

– Я не сказал бы, что так. Кое-какие её вещи в шкафу все-таки остались. Было видно, что собиралась она впопыхах. Когда я проверил все комоды и сундуки, то убедился, что она не успела забрать с собою все украшения и ткани. Да и не это интересовало меня тогда. Я сидел в ее пустой спальне в таком ужасном потрясении, что мне казалось, что от горя на меня рухнут небеса.

– А её отец?

– Вот и я рассуждал так же. Я поспешил на Рыночную площадь, к его лавке. Пока я ехал туда, я лелеял надежду на то, что сейчас она меня встретит там, за лавкой с овощами. Но, увы, её там тоже не оказалось. Отец даже не знал, где она. Она не заезжала к нему. Долгие минуты, дни и недели я всё ждал ее возвращения, но ее всё не было и не было. Я обошел все окрестности. Я расспрашивал о ней у случайных путников на Тосканских дорогах. Я останавливал все проезжающие экипажи. Но ее никто не видел. Она исчезла так, будто канула в воду.

– Сколько же мучений доставила тебе эта девка.

– Ты прав, мой друг. В те дни я почти ничего не ел. Я сильно исхудал. И уже тогда начал кашлять. У меня ночами был сильный жар. Я вызывал лекаря. Он мне сказал, что я подхватил где-то лихорадку. Когда мне стало немного легче, я нанял сыщика, чтобы он попытался разузнать хоть что-то о моей сбежавшей возлюбленной.

– И что же он?

– Сыщику удалось добыть противоречивые сведения. Он говорил, что Лучиану Росси видели с каким-то юным неаполитанцем. Кто-то сообщил о том, что встречали ее с чернокожим мавром. А потом мне донесли, что любовались её плясками с цыганским табором на Пьяцца дель Дуомо и на Площади Синьории.

– Неужто она связалась с цыганами?

– Мне до сих пор это неведомо. Я верил и не верил в эти сказки. Потом сыщик сообщил о том, что она бывает на Чертовой горе и вместе с бродягами и пьяницами участвует в тайных вакханалиях.

– Вот в это я готов поверить. Не смотря на противодействие властей города и церкви, там до сих пор собираются дикие язычники для своих оргий. И никто не может найти на них управу. И знаешь, почему.

– Почему?

– Говорят, что на этих мистериях, помимо бродяг и безумствующих менад, в оргиях принимают участие даже знатные горожане с титулами и должностями.

– Я всегда знал, что в высших кругах порока еще больше, чем среди бедняков.

– Это точно. А что было дальше?

– Дальше? Я ждал ее возвращения несколько месяцев, не зная как приступить к работе. Мне нужно было что-то решать с моей скульптурой, либо заниматься прочими заказами. Потому что деньги мои были на исходе. Я был уже всем должен. И вот я собрался с мыслями и наконец-то приступил к работе. Я понимал, что не имею права раскисать. Мне это плохо давалось. Каждый шаг я делал с огромным трудом. Я проклинал себя за то, что вообще связался с этой скульптурой. Я не знал, как ваять мне ее, не имея пред собою оригинала. И тогда я решил высекать Лучиану по памяти. Однажды ранним утром я разложил пред собою все инструменты и приступил к работе. Но после первых же ударов по камню, я тут же нелепо поранил палец. Резец не слушался меня, и я не мог отсечь ни единого куска от этого белого и погибельного для меня монолита. В досаде я раскидал все инструменты и ушел спать. Я лег в спальне своей пропавшей возлюбленной, на её широкую кровать и зарылся головой в её подушках. Её вещи до сих пор хранили ее телесный аромат. И в этой комнате, как мне казалось, до сих пор витал ее бунтарский дух. Я накрылся с головой ее простынями и в слезах попытался отречься от всего земного. Тогда мне хотелось лишь одного – скорее умереть, чтобы сердце остановилось и перестало болеть от нестерпимой тоски.

В полночь я проснулся. Мне показалось, будто кто-то похлопал меня по спине, призывая к пробуждению. Я вышел на террасу. И просто обомлел – лунный свет заливал камень одним мерцающим потоком, и сам камень светился изнутри так, что предо мною появилась Лучиана. Она была отлита из камня так, словно была живая – из плоти и крови. И на лице ее сияла божественная улыбка. Казалось, что сама природа или лунный свет уже отсекли от мрамора всё ненужное, явив этому миру готовую скульптуру. Она была уже готова, понимаешь, Марио, готова…

Но, когда я подошел ближе, то увидел, что это был оптический обман. Скульптура не была готова. Но отныне я видел ее контуры так, словно вместо мрамора предо мною был лишь кусок стекла. Я тут же взял свой резец и стал потихоньку откалывать лишнее. За одну лишь ночь, работая до самого рассвета, я успел изваять голову и начало плеч прекрасной Лучианы. Ее волосы, прекрасные завитки золотистых волос, выглядели словно живые. И когда на небосводе появились первые лучи зари, они заиграли на нем, словно живые. А я, с благоговением глядя на творение своих рук, ушел снова спать.

Теперь я даже не помышлял более о дневной работе. Я знал, внутренне чувствовал, что божий день не принимает моей статуи. Что этой работе покровительствуют совсем иные силы. Во вторую ночь я уже слышал их и даже видел. Пока я работал с резцами и скарпелями, вокруг себя я слышал чарующие звуки. Мне казалось, что так может петь лишь сама луна. О, Марио, какие же это были голоса. Так поют только ангелы. Я слушал эти мелодии и плакал от такой тоски и счастья, каких я никогда не ведал в своей короткой жизни. Это было похоже на божественный экстаз. Ни одна работа в моей жизни не вызвала у меня столько покаяния и благоговейных слез. Я смеялся и рыдал – одновременно. А мои руки ваяли богиню. И творение мое получалось настолько совершенным, что я отходил в сторону и с немым восторгом любовался тем, что выходило из-под моего резца. Это было истинное чудо. Мрамор поддавался мне так, словно это был вовсе не мрамор, я мягкий воск. Он не крошился, он плавился в моих руках. Лунный свет помогал мне. Он был настолько ярок, каким бывает лишь свет дня, но его белизна и сила сами собой ткали нежный узор моей статуи. И ни одна линия не была в ней лишней. И ни разу не ошибся мой резец. Порой я боялся даже дышать. Кто-то неведомый, будто водил моими руками. Ибо некоторые движения резца были вовсе непривычны мне, а получалось всё идеально. И эта музыка, льющаяся с неба! Она была поистине божественна.

Временами я боялся оглянуться назад, ибо мне казалось, что я на террасе не один. Я слышал позади себя твердые шаги. Я слышал чей-то, то ворчливый, то восторженный шепот и дыхание. Когда наступал рассвет, я тут же прекращал работу, складывал все инструменты и накидывал на скульптуру простыню, дабы никто из слуг не смог увидеть моего творения. Да я и сам раньше времени боялся посмотреть на плоды сего творчества. Лишь по наитию я знал, что творение моё – совершенно.

К ночи третьего дня я почти заканчивал скульптуру, отсекая лишние куски от стройных ног моей прекрасной Лучианы. И вновь лунное небо развлекало меня таинственной музыкой. Никогда дотоле, на грешной земле, я не слышал таких пленительных и нежных мелодий и не наслаждался столь волшебными голосами.

– Постой, о чём же они пели? – взволнованно спросил Марио.

– Я не знал этого языка. Это был какой-то самый древний из человеческих языков.

Марио во все глаза смотрел на своего друга. Теперь он почти не сомневался, что Джулиано постигла тяжкая душевная болезнь и всё, что он рассказывает, не более чем плод его воспаленной фантазии. Но Джулиано продолжал.

* * *

– На третью ночь, помимо музыки, ко мне пришло видение. Позднее я много раз вспоминал о нем, и вновь и вновь пытался понять, было ли это реальностью, или это был лишь плод моего больного воображения. Моя галлюцинация. Позади себя я услышал твердые мужские шаги. Казалось, что кто-то движется ко мне с противоположного края террасы, оттуда, где летом стоял мой бархатный синий диван. Я похолодел, а по спине побежали мурашки. Я почувствовал, как капля пота скатилась ото лба и со стуком упала на каменный пол. Я собрал всю волю в кулак и решил оглянуться на шум этих шагов. И что бы ты думал? В лунной дымке, идущей от кустов олеандра, появился силуэт высокого мужчины. Сначала его контуры казались зыбкими, словно пар, идущий от ночной реки. А спустя мгновение я уже различал его черты. Они были породисты и прекрасны. Мужчина выглядел необыкновенно красивым и был дорого и со вкусом одет. Его голову украшала великолепная шляпа с пером. Бархатный камзол с кружевом на воротнике сидел безупречно на его широкоплечей и стройной фигуре. А выражение лица источало столько доброжелательности и благородства, что мне показалось, что я давно знаю этого господина и даже имел с ним некогда приятельские отношения. А так, как мой рассудок в последние дни находился в полном расстройстве, то я вполне мог допустить, что этот господин является моим давним знакомцем, и просто в данную минуту я вдруг позабыл его имя. Меж тем ночной гость поклонился мне и снял свою роскошную шляпу. В свете луны обнажились его рыжеватые локоны.

Я кивнул ему и сделал вид, что пытаюсь припомнить его имя. Он обворожительно улыбнулся и представился:

– Меня зовут Виктором.

– Прекрасное имя. Мы с вами уже встречались?

– О, несомненно, – отвечал он. – Я, как поклонник искусства, довольно часто бывал у вас в гостях.

– Вот как? Тогда располагайтесь, сеньор. Чувствуйте себя, как дома. Я принесу вина…

– Ах, не стоит, дорогой мой Джулиано. Я недавно только ужинал в компании верных друзей и решил на обратном пути, как обычно, заскочить к вам.

– Как обычно?

– Обычным это стало для меня лишь в последние несколько дней. Я иногда прихожу к вам инкогнито и наблюдаю за вашей работой.

– Вот как… – растерялся я. – А я вас, увы, не замечал. Простите, мой друг, я бываю так увлечен своей работы, что не замечаю никого.

– Это пустяки, – махнул перчаткой мой ночной гость. – Какая великолепная нынче луна, – с улыбкой заметил он.

– Вы правы, луна в эти ночи поистине божественна.

– Вам хватает света ее лучей?

– О, да… – с удивление отвечал я.

– Я старался. Я отводил все облака. Чтобы ничто не мешало освещению. Я и ночи сделал чуточку длиннее. На несколько часов.

Я недоумённо смотрел на странного гостя и думал о том, что тот просто шутит. А он обошел мою статую со всех сторон и воскликнул:

– А какие волосы! Они, словно живые. И лицо. Глаза, губы… Даже ресницы вы сумели изваять. Девица выходит поистине живой.

Я лишь прижал руку к груди и от благодарности чуть не прослезился.

– Ну, а как вам моя музыка? – поинтересовался гость.

– Музыка? Вы тоже слышите её?

– Как же… Как же… Мне ли ее не слышать? Среди прочих здесь звучали две вещицы, которых еще нет в проявленном мире.

– Как это?

– Это слишком долго объяснять, мой друг. Композиторы, что сочинят эти мелодии, еще не пришли в этот мир. Ну, а музыка? – он обаятельно хмыкнул и подмигнул мне. – Музыка уже существует. Она всегда была и есть на Тонком плане. Вселенная наполнена ею. А талант композитора заключается лишь в том, чтобы успеть уловить ее из огромного пространства. А это, знаете ли, не так-то и легко. Это не под силу обычному смертному. Ухо простого человека слышит лишь шум. И только ухо гения из этой какофонии звуков может вычленить удивительную мелодию. Взять её из пространства. О, этот век явит еще довольно гениев. Но среди них будут два имени – Бах и Альбинони. Именно их творения я и включал вам для работы. Хотя, я чуточку отвлекся на музыку и композиторов. Не меньше таланта и мастерства нужно иметь и художнику или скульптору. Ведь вы же сумели увидеть в этом мертвом камне живую плоть…

– О, мой камень никогда не был мертвым, – возразил я.

– Сила человеческого гения способна оживить даже мёртвый камень. И увидеть душу там, где её изначально не было. Вы полагаете, что этот камень светился изнутри сам по себе?

– Да, я видел это.

– Нет, мой друг. Он светился лишь в вашем присутствии. Ибо источник его света находится не в нём самом, в твоем сердце, мастер. Это твое сердце оживляло его. Твоя любовь сотворила это чудо. Только ЛЮБОВЬ творит чудеса.

– Вы так странно говорите обо всем, что у меня кружится голова, – отвечал я ему в великом волнении.

– Не беспокойтесь, мой друг. Я сейчас уйду. Я лишь хотел сказать, что именно это ваше творение превзойдет даже мастерство самого Бернини.

– Ну, в это я не верю. Бернини – гений. А я – лишь скромный мастер.

– Бернини гений. Но в этой скульптуре вы превзошли даже его. Потому что ваша любовь была сильнее. Хоть Лучиана и не стоит такой любви. В сущности – она пустая и вздорная девица.

– Она для меня ангел, – тихо возразил я.

– Вот – вот, – усмехнулся он. – Вы полагаете, что дело в объекте ваших чувств?

– А как иначе?

– Нет, мой друг, ЛЮБОВЬ всегда зависит лишь от субъекта. Иными словами от того, КТО любит. От его умения любить. От его таланта. Ведь любить – это еще один большой талант. И он сильнее всех прочих. При наличии его, лишь зажигаются иные. Талант «не умеющего любить» обречен на гибель и забвение.

После этих слов гость по имени Виктор надел шляпу и медленно спустился по ступеням террасы. Возле сада он еще раз поднял голову к небу и посмотрел на луну. Я тоже невольно задержал свой взгляд на белоснежной хозяйке небосклона, сияющей в ореоле собственных лучей. А когда я опустил глаза, моего гостя уже не было. Он исчез. Он будто бы растаял в клубах тумана, стелящегося от спящих деревьев.

* * *

– Да… – Марио развел руками. – Для галлюцинации он был слишком уж умён и тонок.

– Вот и я о том же говорю.

– А что было далее?

– Далее я еще долго работал в эту ночь. Временами мне и вправду казалось, что эта ночь была длиннее обычных в разы. К утру я закончил работу. Передо мной стояла мраморная Лучиана. И она была словно живая. Она была совершенна. Я сумел-таки вдохнуть жизнь в этот огромный камень. Я сумел отсечь всё лишнее и передать всю красоту мой возлюбленной.

Вьющиеся волосы струились волнами и, казалось, трепетали на ветру. Прекрасной и волнительной выглядела её фигура – руки, бедра, стройные ножки. Чудилось, что Лучиана то ли идет, то ли парит в воздухе. Даже ее обнаженные груди с острыми сосцами выглядели живыми и мягкими. От мрамора не шел холод. Он весь был теплый, словно нагретый на солнце.

– Нет, Джулиано, обожди. Всё-таки ты что-то путаешь. Ты не успел бы, изваять такое чудо всего за три ночи. На это у тебя ушло бы несколько месяцев.

– Я знаю, что все это звучит неправдоподобно. Отчего я и предварил свой рассказ словами о том, что со мной произошла поистине невероятная история. И если бы мне самому кто-то поведал о подобном, то я бы не поверил этому человеку, посчитав, что он меня дурачит.

– Джулиано, я знаю тебя долгие годы, и у меня не было ни одного повода, усомниться в твоей честности. Я лишь готов посчитать, что ты из-за болезни на время лишился рассудка и не мог объективно воспринимать ход времени.

– Увы, я не смогу убедить тебя в обратном. У меня нет свидетелей. А слуги мои не в счёт. Да, и нет их давно.

– Хорошо, оставим сей факт без доказательств. Я весь в нетерпении – мне хочется наконец увидеть твою статую.

– Увы, я не смогу удовлетворить твое желание, – Конте погрустнел и схватился руками за голову.

– Так где же она? Её купили?

– Нет… Многие желали её купить. Но я не продал ее.

– А где тогда она?

– Она исчезла.

– Как исчезла?

– Наутро следующего дня мне уж не спалось. Сначала я показал статую Орнелле. Она ахнула и чуть не лишилась чувств, увидев Лучиану в камне. Уже тогда я понял, что изваял что-то необычное. Право, Марио, мне не стыдно сказать о статуе, что она была совершенна. По причине того, что я, собственно, её и не ваял.

– Вот те раз! Опять… А кто же её изваял?

– Я хотел сказать лишь о том, что я мало трудился над ней. Мой резец работал сам. Он лишь отсекал всё лишнее и не более.

– Так говорят все мастера. Ладно, что было далее?

– Я опущу ненужные подробности и детали. Уже через день она стояла в галерее Уффици. В одном из главных залов. Сначала ее наблюдали лишь немногие посетители. Но уже на следующий день молва разнесла по городу о том, что Конте сотворил живую статую. Вокруг нее велись ученые и художественные споры. Много копий было сломано. Я мечтал о том, чтобы сам Лоренцо Бернини, либо Франческо Баррата или Джулиано Финелли – хоть кто-то из них посмотрел на мое творение. Но, увы, никого из них не оказалось тогда во Флоренции.

И ты был прав относительно церковников. Как ты и предрекал, они меня осуждали за мое творение. Отец Антонио Брунеллески из Пьяцца-дель-Дуомо осудил меня за то, что я изобразил обычную девушку, торговку луком. И дерзнул изобразить ее «в таком сиянии, словно это была сама Мадонна».

– О, в этом-то я и не сомневался. Ты помнишь тот наш разговор?

– Конечно, помню. Они хотели меня судить за мое дерзновенное творчество. Судить и предать анафеме. Кто-то из истовых приверженцев веры даже предлагал сломать статую. Они считали, что я сотворил ее в союзе с самим диаволом. Не иначе. Ибо не может человек создать такую живую скульптуру. Но не бывает худа без добра. У моего творения нашлись и ярые защитники. В основном среди местных богачей. Именно они и стали наперебой предлагать мне за неё деньги. Стоимость каменной Лучианы взлетела до небес. Они даже устроили тайный аукцион. Поговаривали, что ее хотели купить семейство Медичи.

– А что же ты?

– А я? Я не смог бы её продать даже самому Римскому папе. Я ее безумно любил.

– Ты любил Лучиану, но не статую.

– Лучианы не было рядом. И статуя была единственной памятью о ней. Как бы я смог её продать? Да, я оставался в чудовищных долгах. И не заплатил даже за аренду места в Уффици. И все равно я не хотел её продавать. Я перевез ее назад, на свою виллу, и запер в спальне, посадив возле нее одного из преданных моих слуг. Ночами я почти не спал. Под светом лампады я рассматривал ее прекрасные черты и плакал от восхищения. Я любил её больше жизни.

– Кого?

– Лучиану и ее образ, отлитый в камне.

– А дальше что?

– Дальше моя жизнь сделала вновь крутой поворот. Однажды вечером, когда я сидел на террасе, словно нежданный призрак или явление святого духа, из сада показалась Лучиана. Живая и невредимая. Она имела немного усталый вид, и платье ее было потрепано. Бедняжка сильно исхудала. Но все равно – во всём мире не было никого прекраснее её. Она пришла и села тихо рядом. Рядом со мной, Марио. А мое сердце чуть не разорвалось в груди.

– Как же она объяснила своё отсутствие?

– Почти никак. Сколь не пытался я расспросить её об этом, она не желала отвечать. А я? Я был настолько рад, что вновь забыл обо всём на свете. Я лишь суетился возле неё. И счастью моему не было предела. Я приказал согреть для нее воды и приготовить ванну. Я разыскал ее лучшие наряды. Я с наслаждением кормил её, ибо она была безумно голодна. Лучиана очень любила есть сыр с виноградом и запивать его молодым вином..

– О, господи…

– А далее я с благоговением отвел её в спальню и уложил спать. Марио, я так ее любил, что даже и не помышлял о том, чтобы воспользоваться правом человека, содержащего её. Я ничего от нее не требовал взамен за свою заботу и внимание. Тогда мне это казалось даже кощунством – требовать насильно от неё любви. И потом я думал, что она до сих пор невинна.

– Джулиано, прости, ну ты точно глупец.

– Да, наверное. Говорят, что любовь делает человека глупым и слепым. Как сказал мне мой ночной гость по имени Виктор: «Любовь рождает шедевры». И если бы я смог ныне иметь с ним разговор на ту же тему, то первое, что я бы сказал ему, это то, что «Любовь не столько окрыляет, сколько оглупляет и делает нас слепыми».

– И с этим трудно спорить.

– Увы, Марио… Лучиана вновь поселилась у меня. И да, она так и не стала моей любовницей. Однажды я был настолько распален своим плотским желанием, что стал с ней чуть смелее. Она твердо пресекла все мои настойчивые ласки, сказав, что девственна до сих пор, и что отдаст свою честь лишь в случае законного замужества. После этих слов я более ни о чем не думал, как о браке с ней.

– И дважды ты глупец. С твоим происхождением жениться на простолюдинке. А что бы на это сказали твои родители?

– Меня в тот момент тоже интересовал этот же вопрос. По правилам семьи Конте, в случае моей женитьбы я должен был получить в распоряжение небольшое состояние. А мне, как ты понимаешь, так нужны были деньги. Но деньги не были главным. Главным было иное – это надежда заполучить Лучиану в жены.

– Ты так нуждался в деньгах. Отчего же после приезда живой Лучианы, ты не решился все-таки продать каменную?

– Даже после ее приезда, мне было до безумия жаль своё творение. Деньгами отца я лишь хотел отдать долги и справить свадьбу. А потом я надеялся на другие заказы. Я знал, что смогу вскоре заработать себе еще денег. Тем паче, что слава о моем мастерстве разошлась по всей Флоренции и за её пределами.

– Обожди, а что же сказала твоя Лучиана по поводу статуи?

Джулиано нахмурился.

– Об этом отдельный разговор. И он для меня до сих пор слишком тягостен. Я отвел ее в комнату, где стояла ее статуя. Дело было днем. Из окна потоком лились солнечные лучи, освещая мое творение со всех сторон. И я в сотый раз был убежден, что статуя эта являет собой само совершенство.

– Она ей понравилась?

– Нет…

– Как же! Этого не может быть!

– Не то, чтобы она ей не понравилась… Дело в том, что она на неё даже не взглянула. Она равнодушно скользнула по ней взглядом и вышла из комнаты. Через минуту она уже говорила о каком-то новом платье.

– Боже, как это обидно… Обесценить твой шедевр.

– Самым обидным для меня было то, что я сотворил свою статую в честь ее красоты. Я воспел ее красоту в камне. Я увековечил ее образ. Навеки. Она же, вместо благодарности, явила к моему выстраданному творению полное равнодушие. Мало того, она вдруг похвалила мраморную собачку, стоящую в саду Боболи.

– Какую собачку?

– Один из студентов академии художеств сделал в качестве экзамена скульптуру маленькой мальтийской болонки. И именно эта собачка пришлась Лучиане по вкусу. Она столь долго восхищалась ею, что я буквально рассвирепел. Тогда в сердцах я попытался упрекнуть её в жестокосердии, глупости и неблагодарности. На что она мне ответила, что вовсе не просила меня, ваять с неё скульптуру. И что ей эта скульптура безразлична. И что было бы лучше, если бы я сумел изваять такую же собачку.

– Ох, Джулиано, где же ты брал силы, чтобы всё это терпеть?

– Веришь, Марио, я и сам до сих пор удивляюсь. Как не странно, но подобная жестокость вызывала во мне постоянное желание ей что-то доказать. Сделать так, чтобы она гордилась мною. Чтобы восхищалась, как мастером.

– Господи, Конте, ты создал шедевр, который был прекрасней, чем у самого Бернини. И все равно хотел создать нечто новое, за что бы эта жестокосердная девица смогла бы тебя одобрить?

– Да, Марио. Я даже делал наброски. Я хотел изготовить мраморных животных для сада. Только бы был повод, порадовать её.

– Ну, хорошо. А далее что было?

– Да, оставим мои игры с собственным тщеславием и гордыней, и я продолжу рассказ о другом.

– Какая там гордыня, Джулиано? Я знаю тебя, как самого скромного человека.

– Позднее я много думал о ее поведении. И понял, что она тут не при чём. Дело было в ином.

– В чём же?

– Я создал творение такой красоты, на которую могли бы обратить внимание не только смертные, но и боги. И я вложил в эту статую столько собственной души, что в том пространстве, где я творил, произошел некий перекос. Избыток моей творческой силы. Слишком тяжеловесно было мое творение. Пространство требовало установить равновесие. Значит, должен был найтись некто, кто бы облегчил его вес. Иными словами обесценил мою работу. А кто смог бы сделать это лучше, как не сама Лучиана? Кто бы смог урезонить мою гордыню больнее, чем сам прообраз сей скульптуры? Ведь боги понимали, каким ударом станет для меня обесценивание той, ради кого я всё это творил. Они понимали, насколько я буду уязвлен. Послав мне это испытание, они, можно сказать, даже позаботились обо мне…

– О, в какие дебри ты заходишь. Уволь, но всё это для меня даже слишком.

– Отнюдь, Марио. Я сильно идеализировал собственное творение. Оно и в правду получилось поистине божественным. Но я не был Богом. Я был лишь человеком. Пространство требовало, установит равновесие. И я его получил – щелчком по носу. Мою гордыню сломала та, на чью похвалу я надеялся, как на похвалу «Святого престола». Даже похвала самого Римского папы не была бы для меня более желанна, чем возможная похвала моей возлюбленной. Но возлюбленная осталась равнодушной.

– Ну, хорошо. Пусть даже так. Но, позволь, я скажу свое мнение? Твоя девка оказалась просто глупа. Вот и весь сказ. Она просто не достойна такой награды и такого посвящения. Можно иметь красивую форму, но при этом иметь пустое содержание. Лишь плоть твоей Лучианы была хороша, а сердце её не имеет той же цены. Она не более чем расписная амфора, с которой дети в школе рисуют натюрморты. О, эта амфора красива внешне, но внутри она – пуста!

– Твои слова жестоки, но справедливы, Марио. Тем паче, что мой дальнейший рассказ еще сильнее подтвердит верность твоих слов.

* * *

– Неужели тебе не понравилась статуя мастера? – холодно спросил Владимир, пытаясь заглянуть в синие глаза Лучианы.

Он откинулся на спинку дивана и медленно потягивал вино.

– Понравилась, – ответила она и сдула от лица золотистый локон.

– Так отчего же ты вела себя столь жестоко?

– Скажи, Владимир Иванович, а ты при жизни всегда ли был справедлив к людям?

– Нет. И я этого не скрываю, – он поставил бокал на край стола.

– Так и я этого не скрываю. Я сразу поняла, что Конте создал шедевр. Я была сколь угодно плохой девочкой, но я вовсе не была дурой. Уже тогда я замышляла продать скульптуру и выручить за нее кучу денег. Я готовила ее кражу. Я нарочно усыпила его бдительность, чтобы он потом не смог и подумать на меня.

– Господи, девочка из Тосканы, да ты же настоящее чудовище.

– Угу, – она кивнула и села чуть свободнее, обнажив почти до сосков красивую грудь.

– Но разве ты не понимала, что причиняешь боль этому человеку? Ведь он тебя по-настоящему любил.

– А у тебя в поместье, случайно, не было ни одной девицы, кому бы ты при жизни причинил много боли?

– Была, – серые глаза Владимира погрустнели. – А после я так об этом жалел. И жалею до сих пор.

– И я жалею… Теперь я даже его люблю. Люблю сильно… И не было дня, чтобы я не грустила о его печальной судьбе. Я каждый день проклинаю себя за собственную жестокость.

– Скажи, а почему ты его не полюбила при жизни?

– Почему? Да потому что в моей крови уже тогда находился яд. Мне было безумно скучно с ним. Он был для меня слишком хорошим и пресным.

– А ты любила только плохих?

– Да, я любила только плохих…

* * *

– И вот, Марио, в один прекрасный день я явился к моей возлюбленной в новом шелковом камзоле с букетом белых роз. И я стал на одно колено и торжественно сделал ей предложение руки и сердца.

– И что же она?

– О, я волновался, словно безумец. Если бы она отказала, то я бы, верно, сошел с ума от горя. Но, к счастью, она согласилась. И был назначен день нашей свадьбы. Моей радости просто не было предела. Я не ходил, я летал от чувств, переполняющих мое сердце. На правах жениха она разрешила мне хотя бы целовать ее руки и нежную шейку. А когда я, распаленный желанием, пытался быть более настойчивым, она перехватывала мои ладони и решительным образом отказывала мне.

«Я стану вашей только после венчания», – твердила она.

– Перед свадьбой мне нужно было повидаться с отцом и решить свои финансовые вопросы. Собрался я быстро. Мой отец живет на юге Италии. В Неаполе. Я собирался уехать дней на десять – поговорить с отцом о наследстве, оформить кое-какие бумаги и вернуться. Собрался я довольно быстро. Со мной ехал один из моих слуг, по имени Адриано, – это сильный и рослый корсиканец. Да, ты помнишь его кулаки.

– Да, помню.

– Хотя, причем тут он… Я неуклонно подхожу к кульминации всей этой истории. От того и цепляюсь за всякие ненужные мелочи. Я не стану, Марио, слишком подробно описывать мою поездку к родителям. Скажу только, что дорога вышла довольно сносной. Нам даже не пришлось менять колес или лошадей. Правда, мое пребывание в отчем доме не оказалось столь уж безмятежным. Отец, узнав о моем выборе, был вне себя от гнева. У него была на примете совсем другая девушка. Дочь местного судьи. Очень почитаемая в городе семья. И он так надеялся, что я исполню его волю. После многих трудных разговоров, в которых я пытался ему объяснить, отчего не могу жениться ни на ком, кроме Лучианы, он так и не принял мои доводы ко вниманию. Он так и остался противником моего возмутительного, как ему казалось, выбора. Он так же сказал, что ни за что не будет присутствовать на моей свадьбе и не даст своего благословения на этот брак.

– И ты посмел ослушаться его?

– Я, Марио, уже не юноша, чтобы во всем слушаться родителей. Даже он не смог меня переубедить, женится на Лучиане Росси.

– Ну, в общем-то, этого следовало и ожидать.

– Конечно. И мой бедный отец, как не печально, был прав, – Конте вскочил и нервно заходил по террасе.

А после вернулся вновь к Марио. Глаза несчастного мастера были мокрыми от слез.

– Ах, если бы я только знал! – крикнул он.

Но крик этот вышел хриплым. Он поперхнулся и вновь закашлялся. Кашлял он довольно долго и надсадно. А когда кашель отступил, он побледнел и вновь присел на скамью.

Марио показалось, что плечи друга дрожат.

– Джулиано, ты замерз? Пойдем в дом.

– Там еще холоднее, – отмахнулся он. – Я продрог, Марио, до костей. Но это не от холода. Это всё от тоски… Даже сейчас я безумно тоскую по ней.

– Да, похоже, что эта девица стала твоим проклятьем.

– Она – моя любовь и моя смерть, Марио.

– Ну, что ты такое говоришь?

– Я знаю, о чем говорю. Я уже не жилец. Я скоро умру. И дни мои сочтены. Я проклял её, но это проклятие убивает и меня самого.

– Господи, Джулиано, очнись. Мы наймем лучших врачей. Ты поправишься. Я помогу тебе. Ты переедешь на время ко мне.

– Марио, – в голосе Джулиано вновь слышались слезы. – Прости меня. Я всегда считал тебя немножко занудным. Но ты оказался самым настоящим другом.

Несколько минут они сидели молча. Луч солнца вновь пробился из-за хмурых туч, осветив белоснежные бюсты возле балюстрады.

– Что ж, мне нужно окончить свой рассказ. Хоть мне и совестно пред тобою, Марио.

– Да, за что?

– За то, что он, возможно, покажется тебе чудовищным. Но, слушай же. С отцом я все-таки поссорился. А мать. Моя мать лишь плакала при расставании. Мне, правда, удалось занять денег у своего дяди, и раньше намеченного я отправился в путь – назад во Флоренцию. Как ты понимаешь, я собирался пробыть в отчем доме несколько дней, но из-за ссоры уехал оттуда на три дня раньше. С тяжелым сердцем я возвращался в Тоскану. Но, по мере приближения к дому, мое сердце оживало всё сильнее. По дороге я посетил несколько магазинов и купил много подарков для своей невесты. Вместе со всеми гостинцами я въехал в ворота Флоренции поздним вечером. Погода в тот день хмурилась. Капал, как сейчас, дождь. Когда мы с Адриано подъехали к вилле, я приказал ему спешить лошадей, не доезжая до сада. Я хотел сделать Лучиане сюрприз. Я прихватил с собой подарки и тихо вошел во двор, а после поднялся по ступеням террасы. И через несколько минут я уже был возле двери в ее комнату. Час был довольно поздний. Я знал, что она уже крепко спит, и видит сладкие сны. Я думал, что зайду осторожно и встану, как прежде, укрывшись в фалдах толстых бархатных портьер. Я так и сделал. Я старался почти не дышать… Я двигался, словно дикий барс. А дальше было вот что. Оказалось, что Лучиана вовсе не спит. Вся ее комната была освещена множеством свечей. Они источали такое сонмище света, что каждая деталь была видна, словно ясным днем. И что бы ты думал? Лучиана была в комнате не одна. На кровати с ней лежал обнаженный мужчина. Даже в сиянии свечей я успел разглядеть, что мужчина этот был мулатом. Тон его кожи отливал цветом спелых каштанов. Он был довольно красив и физически развит. Крепкие бугры мышц переливались и играли в свете живого огня. Прекрасным было и его лицо. Его внешность напоминала внешность грубого и сильного гладиатора. Да, он был мулат, но это был весьма красивый мулат.

– Джулиано, прекрати! Зачем ты так подробно? Зачем ты терзаешь себя? – крикнул Марио.

– Нет, друг мой, я хочу быть честным до конца. Этот чужестранец был необычайно привлекательным. Лучиана не могла бы полюбить неподходящего мужчину. Я повторю – он был прекрасен и атлетически сложен. Но он был плебей! Во всём плебей. Пока я отсутствовал, она не погнушалось тайно пригласить ко мне в дом своего любовника. Плебея с мужским достоинством, как у козлоного Приапа.

– Она же говорила, что девственна… – ахнул Марио и закрыл руками лицо.

– Говорила, Марио. Но как же я смешон и жалок в том, что верил ей. Представь мое состояние, когда я увидел, как огромный фаллос этого сатира входил в ее вагину. Разве смогла бы юная девственница выдержать подобное вторжение? О, нет! Она была давно не девственна. А я стоял за портьерой и во все глаза смотрел за ними. Я лицезрел собственную погибель. У меня так заболело сердце, что казалось, я от боли рухну без сознания. Я чуть не вскрикнул. Но устоял, сжав зубы. Я, жалкий человек, в горе своем всё же любовался ее обнаженным и таким пленительным телом – ее оттопыренным задом, которым она двигала, насаживаясь на огромный член. Её нежная кожа походила на спелый персик. Она мерцала в свете огня. Она источала легкое сияние. А волосы, ее волосы струились по пленительным и нежным плечам. А когда они переменили позу, и эта вакханка села на своего жеребца верхом, воткнув в себя его дубину, я не выдержал и вскрикнул.

Они тут же увидели меня…

– Господи, а что же она?

– Я думал, что она падет от стыда на колени и станет предо мной виниться. Я был так слаб и так ее любил, что если бы она умоляла меня о прощении, то я, верно, бы её простил. Пусть и не сразу, но всё равно – простил.

– Несчастный Джулиано, ты просто одержим.

– О, она была моей невестой. Но нежный цветок оказался ядовитым.

– До чего же ты наивен, Джулиано! Ведь она уже сбегала от тебя. Тебе же говорили, что видели ее на вакханалиях и среди цыган.

– Любовь приносит оглупление и слепоту, о мудрый Марио. Я так ее любил, что не мог даже в мыслях опорочить её образ.

– Надеюсь, ты её прогнал?

– Ах, Марио. То, что я тебе сейчас расскажу, повергнет тебя в огромное смятение. Я не прошу мне верить. Но, то, что я расскажу, было сущей правдой. Ты можешь меня осудить или вновь посчитать сумасшедшим. Но… Когда я вскрикнул, она не упала ниц. Она, наоборот, начала надо мною громко смеяться. Мулат в поспешности оделся и выпрыгнул в окно. Он лазил по стенам, словно ручная обезьяна. А голая Лучиана всё сидела на кровати и хохотала, будто ведьма. В какой-то миг она перестала смеяться и легла на кровать, запрокинув за голову прекрасные руки. Её волосы разметались по подушкам.

– Что же вы, так рано прибыли? Я вас не ждала сегодня, – спокойно произнесла она.

– И у тебя еще хватает совести так говорить?! – вскричал я.

– Как же ты мне надоел, глупый мастер, – произнесла она, и в этот миг ее лицо вдруг сделалось чужим и некрасивым.

– О, боги! Ты чудовище, – прошептал я. – Как ты могла? У тебя внутри каменное сердце. Это не у статуи в груди камень. Камень находиться внутри тебя!

– Что поделать… Я просто тебя не люблю…

– Да, будь тогда ты проклята, каменная блудница! – закричал я.

И после этих слов случилось страшное. Сильный ветер вместе с громом ворвался в открытое окно. Сверкнула молния. И вдруг я увидел, что нежное тело Лучианы стало белеть от пальцев ног. Послышался странный треск. Так трещит камень под резцом. Тело Лучианы стало превращаться в мрамор. Оно стало каменеть. Она жалобно вскрикнула, и этот её крик был последним. После него окаменели её губы, щеки лоб… Окаменели даже шелковые локоны. Предо мною лежала на кровати моя мраморная статуя. Или её точная копия. Я плохо соображал. Как только Лучиана окаменела, ветер сразу же стих. И сквозь ночные облака выглянула луна. Белый свет Селены делал каменную Лучиану поистине прекрасной. Но она была уже неживая. А я, Марио, в этот миг потерял сознание.

Когда я очнулся под утро, Лучианы рядом не было. Я отправился в свою комнату, где у меня хранилось моё рукотворное чудо, но на месте статуи остался лишь пустой постамент. Слуги мои ничего не слышали в ту ночь. А тот слуга, что охранял ее, божился на кресте, что в комнату никто не входил.

От потрясения я слёг. И проболел три месяца. Долги мои росли. Работать я не мог. А нервы и рассудок были в таком печальном состоянии, что мне всюду мерещились видения и призраки. Почти всех слуг я рассчитал. И остался в доме один.

Однажды ко мне пришел мой верный Адриано и поведал о том, что в городе творится какая-то чертовщина. Что якобы моя Лучиана жива и невредима. И что ее часто видят в тех местах, где любит собираться знать нашего города. Что она живет теперь при средствах. И что собиралась даже замуж за какого-то графа. Но, что графа того после свадьбы нашли мёртвым. А его верные слуги под присягой сообщили о том, что якобы во время первой брачной ночи его невеста превратилась в статую и, рухнув на жениха, придавила его насмерть. Адриано рассказывал, что через месяц тоже самое случилось с одним знатным аристократом из рода Висконти. Он тоже хотел жениться на очень красивой девице, а она впоследствии окаменела и придавила насмерть жениха. А потом еще двух.

Я не знаю, сказки ли это, или правду люди говорят. Но, похоже на то, что моя проклятая любовь, блудница по имени Лучиана Росси, ходит теперь по этому свету и собирает жертвенный урожай. Она, Марио, бывает – то живой, то каменной.

– И рад бы я тебе не верить, Джулиано, да слышал я такую же нелепую историю, когда ехал во Флоренцию из Рима. Мне ее гвардейцы кардинала по дороге рассказали. Я не поверил им…

– Вот видишь. Дыма без огня не бывает.

– А что же настоящая статуя? Куда же она пропала?

– Эх, если бы я знал. С тех пор я её тоже не видел. Лишь в лунном свете, по ночам, она иногда мерещится мне. И в эти минуты я слышу самую прекрасную музыку. Ту музыку, которой еще нет на земле. И будто ангелы поют мне:

* * *

– Через три месяца после этого разговора он умрет, – прошептала Лучиана.

Её тонкие пальцы смахивали набежавшие слезы.

– Мне жаль твоего мастера, – отвечал Владимир, будто очнувшись от глубокого сна.

Он с упоением слушал последние аккорды прекрасной мелодии, которую еще не сочинил ни один композитор.

– Я устал, – произнес он охрипшим голосом. – Проводи меня домой, в царство моего патрона. Я сильно хочу спать. Меня порядком утомил весь этот трагический спектакль.

Он старался отвернуть от Лучианы мокрое лицо.

– Я не слышал музыки лучше, чем звучала сейчас. Это – гимн неразделенной любви. В прошлой жизни я был лишен это чувства. Ты знаешь, я ни разу не страдал от неразделенного чувства. Наоборот, я нёс его многим женщинам. А сейчас моя душа, утончившись, чувствует всякую чужую боль, словно свою собственную. Когда страдал твой мастер, мое сердце болело вместе с ним. Пошли… – он решительно поднялся с дивана.

– Подожди, – она потянула его за руку. – Мы скоро вернемся в твой дом, и ты, возможно, уже никогда более не увидишь меня.

Какое-то время она сидела молча. Изображение террасы вместе с мастером Джулиано Конте и его соседом, художником Марио Бруно, постепенно стало плоским, словно графический оттиск на старинной и седой гравюре. Потухли все краски. А после порыв ветра снес всю картинку, словно кусочки истлевшей бумаги.

Лучиана и Владимир оказались теперь в оливковой роще, возле дороги, ведущий во Флоренцию.

– Теперь ты, верно, презираешь меня? – спросила Лучиана, заглядывая в его серые глаза.

– Я себя презираю, – тихо отвечал он, отворачивая от нее лицо. – Я был таким же, как и ты. По сути своей.

Она обняла его за плечи и всем телом прижалась к нему. Её губы искали его губы. Но отчего-то Махнев не почувствовал ни привычного желания, ни даже нежности к красавице Лучиане.

Её пальцы касались его щек.

– Ты так на него похож, Володя, – шептала она. – Если бы в теле Конте был твой дух. Такой же решительный, твердый и мужественный. Пусть даже чуточку жестокий. Пусть!

– Чем тебя не устроил именно ЕГО дух? – отстранился Владимир – Ведь он любил тебя. Любил всем сердцем. И он был гением.

– Я знаю… – её руки опали в немом бессилии.

Она отошла в сторону и тихо заплакала.

Владимир подошел к ней и снова обнял, пытаясь утешить.

– Я знаю, что любовь не поддается никакому анализу. Каждый из нас проходит свои уроки. Кто я такой, чтобы осуждать тебя?

– Прости меня… – шептала она, все сильнее прижимаясь к нему. – Прости. Прошу…

– Ты не у того просишь прощения. Я – это не он. А я? Я сам был настолько жесток, что погубил бы даже такую красавицу, как ты. При жизни я не знал жалости ни к одному человеку.

– Я всё знаю, но пока я была рядом с тобой, я все время представляла себе, что ты – это он.

– Ты из-за нашего сходства привела меня в свою Флоренцию?

– Отчасти. Понимаешь, когда я увидела тебя, то поняла, что ты полная копия моего мастера.

– Интересно… Видимо, природа иногда создает очень похожие тела. Вот только души в них разные.

– Всё так. С первых минут я понимала, что ты – это не Он. И всё же… Меня к тебе безумно тянуло. Мне захотелось обо всем тебе рассказать. Казалось, что ты меня поймешь.

– Я и так тебя понял. Мало того, я слишком близко к сердцу принял всю эту историю. Историю о «каменном сердце».

– Более всего мне хотелось попросить у тебя прощения. Я знаю, что это глупо. Но мне казалось, что после этого мне может стать легче.

– Ну, ты же можешь попросить прощения и у него самого.

– Уже два века я только это и делаю, – тихо отозвалась она. – Два века почти каждую ночь я хожу на его могилу. Я найду туда дорогу даже с завязанными глазами. На том некрополе, где он похоронен, я знаю каждую дорожку и каждую плиту. И когда я плачу на ней, то вовсе не знаю, слышит ли он меня. Его камень – самый молчаливый на всем кладбище. Все души этого некрополя слетаются на мой плач. Все меня жалеют. Все, кто там похоронен. Они утешают меня. Но только не ОН. Он до сих пор безмолвствует. Он не хочет меня прощать.

– После смерти твой Джулиано Конте стал жестоким и бескомпромиссным? Разве не этого ты хотела?

– Нет, он не стал жестоким, – она качнула головой. – Он просто справедлив.

– Зачем ты туда ходишь так часто?

– Я хочу, чтобы он меня услышал. Я пытаюсь прорваться к нему.

– Но два века? Не пора ли смириться и отпустить его душу? Иногда мы вынуждены остаться без покаяния и прощения. Мы это просто не заслужили. Возможно, что ваши души еще сведут в иных рождениях. Тогда ты и попросишь у него прощения.

– Может и так. Только когда же это еще будет. И сведут ли? Вряд ли он этого захочет.

– А его проклятие? Оно утратило свою силу?

– Нет… Но даже проклятие бессильно перед моими страданиями. Я просто хочу, чтобы он меня простил. Я люблю его.

– Отведи меня домой, – вновь попросил Владимир. – Пусть твой «ветер времени» перенесет меня в вотчину Виктора. Туда, где я сейчас живу. Я устал, моя флорентийская дева. Меня утомило это путешествие.

– Я скоро отведу тебя домой, – пообещала она. – Я лишь хочу перед тем, как мы покинем Флоренцию, показать тебе немного иную реальность. Немного другой спектакль. Я отведу тебя на вакханалию.

– Куда? – Владимир удивленно приподнял брови.

– Я привела тебя в самую прекрасную страну, но показала тебе очень грустную историю. А сейчас я хочу немного загладить свою вину.

– Не стоит. Я сильно устал. Я иду домой.

– Я не отпускаю тебя, – она ухватила его за руку. – Закрой снова глаза. Через минуту мы будем на Чертовой горе. Перед тем, как нам расстаться, я хотя бы напою тебя самым лучшим молодым вином.

Не успел Владимир возразить, как теплый воздух солнечной Тосканы, похожий на прозрачную, размытую водой пастораль, сгустился, словно взбитые сливки, и полетел диковинным вихрем, поднимая с земли траву, листья и луговые цветы. Владимиру показалось, что он попал в сердцевину ветровой воронки, в которой густо мешались краски, стекая жирными подтеками на землю. Чтобы не измазаться в липкой субстанции, он действительно зажмурил глаза. А когда открыл их, воронка захлопнулась, выпустив его в обычную ночную прохладу. Декорации поменялись. За считанные секунды он переместился из светлой и солнечной равнины, в темный ночной лес. Владимир поднял голову – в вышине шелестела листва густых и ветвистых крон. Судя по запаху, здесь были дубы, каштаны, пинии и еще какие-то, незнакомые деревья.

– Ну, давай же снова руку, – весело отозвалась Лучиана. – Здесь темно. Но я хорошо знаю дорогу.

– Где мы?

– Мы в лесу. Я проведу тебя по тропинке. Доверься мне.

Владимир присмотрелся к своей спутнице. Оказалось, что она сменила роскошное бархатное платье со стоячим кружевным воротником на легкую светлую тунику. Её фигурка парила рядом с ним, почти не касаясь земли стройными ногами. Здесь, в темноте густого леса, ее облик напоминал ему бестелесное привидение. Золотистые волосы струились по плечам влажным туманом. Вся ее голова была овеяна ореолом мерцающих в лунном свете волос. Она стремительно неслась по неширокой тропинке, петляющей меж высоких кустов папоротника. Справа и слева в траве попадались поросшие мхом обломки старых колонн с кручеными капителями и пальметтами.

– Раньше здесь стоял древнеримский храм, – пояснила она. – Или несколько храмов. Почти все они разрушены людьми и временем.

Дорога поднималась всё выше, петляя меж валунов и густой травы. Постепенно стало светлее. Владимир поднял голову и увидел, что ночные облака рассеялись, выпустив на волю ночную хозяйку неба, их вечную спутницу, луну. Её лучи теперь освещали им дорогу так, что стали отчетливо видны мелкие камни на дороге и спящие головки лесных цветов. Владимиру показалось, что где-то вдалеке звучит музыка. Он не мог уловить ее мелодии. Она, то пропадала, то становилась звучнее и отчетливей. К музыке добавились и ароматы ночного леса. Запахло ночными фиалками, колокольчиками, синей горечавкой и пестрыми лилиями.

Этот лес не был похож на те леса, которые росли в его родной Нижегородской губернии. Здесь всё казалось иным. Этот лес выглядел более влажным, пахучим и древним. Тут и там высились могучие платаны, дубы, пинии, каштаны и буки. Но среди них попадались вечнозеленые кусты розмарина с гроздьями голубоватых цветов. Были здесь и высокие ели, и сицилийские пихты.

Незаметно кусты розмарина расступились, поредели и ряды деревьев. Пространство стало шире. Среди зелени Владимир заметил светлеющие в лунном свете фрагменты каменных строений. Через несколько мгновений они оказались на широкой поляне, усеянной обломками древних скульптур и ребристых колонн. Но самое главное оказалось впереди. Огромное пространство, свободное от высоких деревьев, занимало гигантское древнеримское сооружение. Судя по виду, это был древний полуразрушенный храм, похожий на знаменитый Афинский Парфенон. Высокие колонны поддерживали дорический ордер с массивным фронтоном, разрушенным прямо по центру. Три высокие ступени вели на просторный перистиль[15]. В свете луны это древнеримское сооружение выглядело поистине монументально и таинственно. Перистиль походил на грандиозный атриум, конец которого терялся в клубах тумана, тянущегося от маленькой речки. Часть колонн была разрушена у основания, и их обломки скрывала высокая трава, в которой, словно капли крови, щедро пестрели головки спящих маков. Другие были обломаны на середине и походили на кости древнего чудища. Те, что оказались целыми, подпирали своими фигурными капителями с листьями аканфа и пальметтами остатки разрушенного фронтона.

От росистых трав, ночных цветов, деревьев и, казалось от самой земли и звездного неба пахло пьянящей свободой. У Владимира тревожно и радостно заныло в груди.

Темный небосвод, освещенный Селеной, и таинственный лес, и древний храм – все это сливалось в огромный шар, несущийся вне времени и вне пространства.

– Что это? – прошептал Владимир.

– Это храм Юпитера. Он был возведен на этом месте еще до нашей эры. А сейчас здесь тайно устраивают праздники в честь Диониса.

В небе громко вскрикнула ночная птица, а по телу Владимира пошли мурашки.

– Но тут же никого нет.

– Это пока. До полуночи осталось совсем немного. Сейчас здесь появятся участники мистерии. Пойдем, пока займем свои места в храме.

Она потянула Владимира за руку. Они шагнули по мраморным ступеням на площадку открытого атриума. С этого места высокие колонны казались особенно монументальными. А над головой, меж кривых обломков фронтона, синело звездное небо. С обеих сторон послышался легкий гул людских голосов. От темной полоски леса потекли молочные струи. Когда он пригляделся, то понял, что это были люди, одетые в светлые туники. Они сливались в одну широкую белую реку, текущую к подножию разрушенного храма.

– Видишь их сколько? – шепнула Лучиана. – Для тайной мистерии они все переодеваются в старинные туники, чтобы их никто не узнал. Многие надевают на лицо маски.

– Они стесняются своего тайного участия в этом мероприятии?

– Ты прав. Среди них много знатных горожан. Есть банкиры и торговцы вином, тканями, шерстью и прочими товарами. Есть среди них и очень знатные сеньоры. Есть даже члены парламента, приоры и гонфалоньеры.

– Вот даже как?

– В прошлый раз здесь был сам гонфалоньер правосудия.

– А как на это смотрит Святой престол?

– Конечно же, плохо. За участие в Вакханалии им грозит отлучение от церкви, суд и даже смертная казнь, – прошептала Лучиана. – Участников вакханалий преследует не только церковь, но и Римский Сенат. Консулы производят розыски нарушителей по всей Италии.

– И, тем не менее, их это не останавливает…

– Нет. В крови каждого итальянца живет страсть к языческим оргиям. Мы очень свободолюбивый народ.

Пока они шептались, по ступеням храма уже поднимались первые участники. Владимир увидел пред собою крепких и стройных красавцев, одетых в легкие светлые туники и тоги более темных оттенков. У многих даже эти, старинные наряды, были исполнены из самых дорогих тканей. Владимир увидел нескольких модников, чьи туники и тоги были пошиты из византийского шелка, отороченного золотым орнаментом. Их крепкие ноги были обуты в мягкие и изящные сандалии, а на головах красовались венки из золоченых листьев лавра. Но не у всех мужчин были открыты лица. У большинства их прикрывали маски, напоминающие лохматые морды козлов с крутыми рогами. У прочих на лицах красовались обычные театральные маски – с перьями и разноцветной мозаикой. После мужчин на платформу перистиля поднялись и женщины. Большинство из них тоже были одеты в светлые туники, струящиеся шелковыми и льняными фалдами. На головах прелестниц красовались венки из водных лилий и полевых маков. На шеях многих гостей свисали гирлянды из виноградных листьев.

Слева от атриума Владимир увидел две подводы с винными бочками. Слуги разгружали их возле помоста и катили в конец перистиля. Народу становилось все больше и больше. Недалеко от того места, где стояли Лучиана с Владимиром, образовался небольшой ансамбль музыкантов. Здесь были древние рогатые кифары с натянутыми струнами, костяные тибии, медные кимвалы, кроталы, рожки и авлосы. Были здесь и систры с тимпанами. Музыканты настраивали свои инструменты, доставая листки со стихами.

– Они читают под музыку отрывки из Вергилия и Горация, – шепотом поясняла Лучиана.

– Как всё серьезно, – усмехнулся Владимир.

– Ты зря усмехаешься, – улыбнулась Лучиана. – Пойдем, я покажу тебе каменных Приапов.

– Кого?

– Приапов… Сегодня здесь будет жертвоприношение, – прошептала она с горящими глазами.

Людская толпа становилась все больше и оживлённей. От нее шел ровный гул восторженных голосов. Среди толпы Владимир разглядел несколько весьма привлекательных женских лиц, не скрывающихся под масками. Они прошли к середине атриума. Помимо света яркой луны пространство в этой части было хорошо освещено несколькими факелами. Их держали в руках слуги. На небольшом мраморном подиуме, похожем на низенькую театральную сцену стояли три каменные фигуры, покрытые холщевой тканью.

– Это и есть Приапы, – горячо шептала Лучиана, обдавая висок Владимира горячим и чистым дыханием.

Но не успел он удивиться, как кто-то из распорядителей взошел на подиум и сорвал с фигур покрывала. Толпа приветственно загудела.

Пред очами Владимира предстали три идола – это были каменные изваяния бога плодородия Приапа. Каменные лица изваяний застыли в немых усмешках. Казалось, что они скалят зубы в беззвучном хохоте. Образы этих божков походили на низкорослых крестьян, чьи головы и коренастые фигуры были сплошь покрыты курчавыми волосами. Но главным было не это. Меж ног у каждого из трех идолов красовались огромные каменные фаллосы. Ниже фаллосов шла небольшая подставка, похожая на лошадиное седло.