– Представьте себе, господа, меня тоже от вас тошнит, – хрипло произнес я, сделав шаг из-за портьеры.

По правде говоря, в этот миг я сам не узнал собственного голоса. Мне с трудом давалось каждое слово, а голова была стиснута болью, словно железным ободом.

– Я ужинал в одной скверной гостинице. Видно, пирог и масло оказались несвежими. А ныне меня тошнит.

От неожиданности и страха они оба застыли в немой и трагичной позе. Маша вскрикнула и закрыла лицо ладонями. Потом она встала с шелковой оттоманки и, отойдя в сторону, отвернулась от меня. В свете огня я отчетливо видел, какими пунцовыми стали ее белые щеки. Неожиданно она пошатнулась и упала на пол. Грачев подскочил к ней и стал трясти её за плечи.

– Помогите, она потеряла сознание, – нервно говорил он.

– Да? – протянул я. – Возможно…

Я наблюдал за его голым худым телом и едва сдерживал в себе рвотный позыв. Иван поднял её на руки и перенес с пола на оттоманку. Несколько раз он хлопнул Машу по щекам. Она моргнула и очнулась. А после она повернулась на бок и вновь крепко зажмурила глаза. Я видел, как ее плечи тряслись от беззвучного плача.

Грачев взял со стула свою одежду и стал лихорадочно одеваться. Я стоял напротив и рассеянно наблюдал за тем, как он натягивал на себя штаны.

– Ты давно здесь стоишь? – спросил он дрожащим от волнения голосом.

– Прилично, чтобы многое понять, – беззлобно отвечал я.

– И все же, Родион, тебе не стоило этого делать.

– Ты полагаешь?

– Да… Подсматривать – это неприлично.

– Да я, вроде, Иван Ильич, нахожусь в собственном доме. Мало того, в той комнате, о которой не знал ни один человек на свете. Ну, да ладно. Теперь это не имеет ровно никакого значения.

– Родион, я всё тебе объясню, – отрывисто говорил он. – Нам надо поговорить и объясниться. Возможно, ты поймешь меня.

– Тебя? Едва ли, – хрипло отвечал я. – Хотя…

– Пусть Маша уйдет в свою комнату, а мы с тобой спокойно поговорим.

– Нет, не сейчас. Я сильно устал. Поговорим после…

– Хорошо, я завтра приду в твой кабинет и всё тебе расскажу. А сейчас я уйду.

После его слов Мари зарыдала еще громче и, вскочив с оттоманки, подбежала к Грачеву и спряталась у него за спиной.

– Ванечка, милый, забери меня отсюда. Я не останусь с ним на ночь! – рыдала она.

– Маша, прекрати! – сбивчиво одергивал её дядя. – Ты ведь остаешься не у чужих людей, а в доме своего законного супруга.

– Не-ет, дядя, – канючила она плачущим голосом. – Он меня задушит этой же ночью.

– Ну, что за бред! – кричал Иван. – Что ты вечно несешь? Родион Николаевич – всеми уважаемый преподаватель и директор нашего училища. Он не тронет тебя. Правда, Родион?

В ответ я молчал. Мне была омерзительна вся эта сцена. И вдвойне омерзительны Машины нелепые слова. Я боролся с подступающей к горлу тошнотой.

– Маша, я приказываю тебе остаться! – громко говорил Грачев.

– Нет, – рыдала она.

А он вновь пытался ее уговорить.

– Иван Ильич, – не выдержал я. – Я прошу вас, сделайте одолжение – заберите Марию Александровну к себе на квартиру. Или куда вы там хотели ехать. Я прошу вас, избавьте меня от вашей querelle de famille[19]. А заодно и вашего присутствия в моем доме. Я умоляю, уйдите оба. Я слишком устал с дороги.

Голая Мари выбежала из комнаты. Очевидно, она пошла одеваться. А я всё сидел и слеп от красного шелка нелепой и пошлой оттоманки. Голова моя клонилась к столу. Через четверть часа я услышал, как хлопнула входная дверь. Наконец-то я остался в квартире один. Я встал и медленно поплелся в сторону своей спальни. Оказавшись в уборной, я освободил свой и без того пустой желудок. Меня рвало чем-то мутным и горьким. Казалось, будто мой желудок полон полынной настойки. А после я ухнулся в сон, словно в чёрную бездну.

Проснулся я на рассвете и сразу же сморщился от боли. Ужасно болела голова и живот. Мне даже показалось, что я подхватил в дороге холеру, и у меня начинается горячка. Я нашел в себе силы, чтобы встать и пойти на кухню. До прихода прислуги оставалось два часа. Я сам заварил себе кофе. А после умылся. Как ни странно, мне стало значительно легче, и звон железного молота в голове стал постепенно ослабевать. Пальцы коснулись лба – на удивление он был холодным. Нужно было собираться на службу.

Через силу я заставил себя вернуться в бордовую комнату – мой жалкий парадиз для чувственных утех. Когда я вспоминал это нелепое название, меня начинали душить приступы гомерического хохота.

Вчера, выходя оттуда, я даже не погасил огня. В комнате стоял душный полумрак. Свечи прогорели за ночь. Медные витые канделябры были густо испачканы белым воском. В комнате до сих пор пахло чужим потом и спермой. От отвращения меня вновь затошнило. Но я сдержался, чтобы не выплеснуть изо рта мой утренний кофе.

«Я попрошу горничную навести здесь порядок и промыть полы с карболкой, – думал я. – Пусть она протрет ею все ручки, шкафы и эту гадкую оттоманку. Я постараюсь разыскать мебельного мастера и велю ему, перетянуть эту лежанку другой тканью».

Теперь мне было противно даже смотреть на красный шелк этой пошлейшей конструкции. Когда я вглядывался в него пристальнее, мне казалось, что на глянцевой поверхности появились вмятины и заломы. В полумраке мерещилось, что шелк испещрен и подозрительными пятнами. Нет, я не стану ее обтягивать другой тканью, думал я, я лучше вынесу её на задний двор и порублю в щепки. А после заставлю Тихона сжечь всю эту гадость на большом кострище. Я открою фрамуги и буду долго выветривать этот подлый запах, запах их предательства и разврата. С этими мыслями я вышел из комнаты и запер её на ключ.

Потом, по привычке, я добрался до Машиной спальни. Здесь царил полный беспорядок. Вещи из шкафа валялись на стуле и на полу. Тут же лежали охапки ее чулок и нижнего белья. На полу, бархатистыми ртами шелковых подкладок, ухмылялись раскрытые обувные и шляпные коробки. Её кровать оказалась разобранной. Я присел на край и покосился на то место, где еще недавно спала моя юная нимфа. Смятые простыни еще хранили тепло ее белоснежного тела. Я не выдержал этого зрелища и, упав на подушки, громко разрыдался. Плакал я долго и безутешно, взывая к пустому дому, где царила мертвящая тишина.

Успокоился я только тогда, когда услышал медный щелчок и стук входной двери. Судя по всему, это был мой повар. Он приходил с утра раньше других. Я утёр глаза и вышел из Машенькиной спальни, подумав о том, что здесь тоже необходима влажная уборка.

Когда я проходил мимо зеркала, то словно карась на крючок, поймался на собственное отражение. О, боги! Передо мной стоял немолодой, а скорее стареющий сутулый мужчина, одетый в немодный домашний халат. У этого мужчины было одутловатое лицо, красные глазки и полуоткрытый рот, словно у какой-то речной птицы. Казалось, что птица хочет пить и раскрывает от жажды рот. Помимо этого я разглядел у себя узкие плечи и небольшой животик.

«Экая гадкая личность, – глядя в зеркало, с усмешкой думал я. – Отчего я не видел в себе этого раньше? Я прикрывался блестящим оперением директорского мундира. Его лживым щитом. Или глянцевой мишурой дорогих фраков. А что я есть безо всей этой амуниции? Я же откровенно некрасив. Даже обнаженный Грачев выглядел куда лучше, чем я. Он строен и широкоплеч. Он похож на греческого атлета. А на кого же похож я сам? Пожалуй, что я похож на старую жабу из болота…»

Я продолжал себя жестоко бичевать. Я скинул халат и разделся догола. И вновь пристально посмотрел на собственное отражение. Я увидел эти худые, слабые руки, которые не держали ничего тяжелее писчего пера. С откровенной гадливостью я разглядывал наметившийся живот и скромное мужское достоинство, висевшее между ног жалкой сморщенной тряпкой.

– А Машенька права! – хохотал я шепотом, словно сумасшедший. – Как можно полюбить эдакое животное, вообразившее себя сугубым самцом и господином? Я и вправду похож на рыжего таракана.

А потом я стал надувать щеки и вращать глазами. Я корчил перед зеркалом отвратительные рожи. Я кривлялся, словно одержимый, мычал и танцевал какую-то дикую тарантеллу. Хорошо, что в этот миг меня никто не видел.

«Она сказала, что её от меня тошнит, – вспоминал я. – Ей не нравились мои бакенбарды. Господи, как же я отвратителен. Маша права, я недостоин её любви».

Я пошел в уборную и, густо намылив щеки, стал с остервенением сбривать усы и бакенбарды. У меня тряслись руки, и я дважды сильно порезался. Когда с бритьем было покончено, я вновь взглянул в зеркало и рассмеялся в голос. Из седого овала на меня глядела бледная крысиная морда с красными бусинами маленьких глаз.

«Ну и пусть!» – зло подумал я и стал собираться на службу.

В этот день я опоздал на занятия. Хорошо, что с утра у меня не было лекций. Возле кабинета меня уже поджидал черногривый и поджарый Цербер. Я внимательно посмотрел на этого человека, который еще совсем недавно был самым близким моим приятелем. Теперь между нами лежала огромная пропасть.

– Вы что-то хотели? – отчужденно спросил я у Грачева.

– Родион Николаевич, мы можем с вами поговорить?

– А есть ли смысл в нашей беседе? У меня мало времени. Скоро лекция, а потом совещание.

– Ну, может, у вас найдется хоть несколько минут, чтобы выслушать меня?

Я отворил двери кабинета и кивком головы пригласил его к себе. Там я сел за стол, а он сел напротив, словно ученик перед учителем. Я спокойно перебирал бумаги, а он мялся и молчал. Было видно, что он сильно волнуется, у него дрожали кисти рук.

– Так о чём вы хотели со мной говорить? – мой голос отзывался небольшим эхом, ударяясь о стены просторного кабинета.

– Я не спал всю ночь, – пробормотал он.

– Оставьте эти ремарки для своей племянницы, – холодно заметил я. – Вопросы вашего душевного и физического здоровья могут интересовать лишь ваших близких родственников.

– Простите, я не это, конечно же, хотел сказать. Родион Николаевич, Родион… Мне зверски стыдно перед тобой. Если можешь, то прости меня. Хотя, такое невозможно простить. Я знаю, что мне нет, не может быть прощения.

– Это всё?

– Да, нет же. Я просто не знаю, с чего начать.

– Начните с главного.

– Это трудно. Я преступник и не снимаю с себя чудовищной вины. За эту вину мне придется гореть в аду.

В воздухе повисла тишина. Первым нарушил ее я.

– Это давно у вас? Или ты навестил её в моем доме, соблазнился и решил воспользоваться моим отсутствием?

– Нет, Родион. Это всё произошло давно.

– Вот как? – кровь бросилась мне в лицо.

Я соскочил с места и нервно прошелся по кабинету.

– Значит, вы сожительствуете давно? Так?

– Так… – тихо отвечал он.

– А тебя не смущает то обстоятельство, что всё это действо называется инцестом и карается у нас если не по юридическому праву, то по закону божьему?

– Смущает, – спокойно отвечал он. – Я давно уже живу с этим грехом. Только, справедливости ради, хочу сказать, что у нас с Машей не было никакого инцеста. Она не приходится мне ровно никакой кровной родней. Мы не кровные родственники.

– Ну, хорошо, коли так, – зло отвечал я. – Так отчего бы тебе самому не жениться на ней, раз вы так любите друг друга.

– Я не мог этого сделать. Я очень боялся осуждения знакомых и родни. В их глазах и формально я оставался и остаюсь ее опекуном и дядей. Меня бы не поняли в обществе и прокляли мои пожилые родственницы.

– Ах, какие условности. Неужто вы настолько боитесь мнения толпы?

В ответ он промолчал.

– Ну, конечно, вы боялись людского осуждения. Но вы совсем не боялись плюнуть мне в душу.

– Прости меня, Родион. Я так запутался. Запутался давно. Я бьюсь в этом пороке, словно мотылек в паутине. И не знаю, как мне из этого выбраться. Я не желал тебе зла, поверь. Ты ведь первым попросил у меня Машиной руки. Твое предложение застало меня врасплох. Я не знал, как тебе отказать и чем мотивировать свой отказ. Ты был прекрасной партией для Маши. Лучшей кандидатуры в Машины мужья трудно и представить. Я мог только мечтать о таком зяте.

– Конечно, где бы вы еще нашли себе подобного болвана. Мужа-рогоносца…

– Нет, ты не прав. У нас с Машей не было, и нет желания тебя обидеть.

– Я слышал весь ваш разговор и то, как я ей неприятен.

– Нет-нет. Это ее юношеский максимализм. Бывало, что она очень хвалила тебя и говорила, что ты к ней внимателен и щедр.

– Да, то, что я не жалел на неё денег, то правда, – усмехнулся я. – Отчего бы и не похвалить щедрого осла? Зато любила она только своего обожаемого дядю.

Он опустил голову на руки.

– Понимаешь, когда ты поведал мне о том, что полюбил Машу, я даже не знал, как сказать тебе всю правду. Еще тогда, летом, у меня несколько раз возникало желание, открыться тебе во всём, как самому близкому другу. Исповедаться перед тобой, как перед священником. Я ведь любил тебя, Родион, и почитал за старшего товарища и наставника. Я так хотел тебе всё рассказать.

– Ну, и отчего же не рассказал?

– Я не решился. А потом, когда увидел, что ты любишь ее всей душой, то надумал смириться. Я понимал, что рано или поздно мне придется с ней расстаться. Так почему не сделать это сразу? Повторюсь, я не мог и мечтать о лучшем зяте, чем ты. Ты окружил её такой заботой и вниманием, какое не мог ей дать даже я.

– Да, я любил Мари.

– А теперь? Теперь ты ее презираешь?

– Не знаю, – глухо ответил я.

– Пойми, Родион. Она просто еще юная девочка. Она тоже запуталась. Прости ее… Она станет другой. Она уже сильно пожалела обо всём. Обо всех поспешных словах. Она тоже не спала всю ночь. Всю ночь она проплакала.

– Ей надо было жалеть обо всём намного раньше. Тогда, когда ты её соблазнил.

– Да, это так. И все же, это скорее она меня соблазнила, нежели я её.

– Это как же?

Я даже остановился, услышав его последнюю фразу.

– Понимаешь, эта девочка имеет от природы довольно сильный темперамент. Одна из моих престарелых тетушек предупреждала меня о том, что Мари похожа на свою мать, а та, упокой господи её душу, слыла в своем поместье настоящей Мессалиной. Поговаривают, что ей было мало одного мужа. Она оприходовала в уезде многих холостых мужчин, не брезгуя даже представителями подлого сословия – конюхами и кузнецами. Так вот, Мари проявляла интерес к мужчинам совсем с юных лет. И когда я видел в ней эту откровенную страсть к соблазнению, я понимал, что в словах моей тетушки есть огромная доля истины. Видно, и вправду моя Мари пошла породой в родную мать. Ей было только семь, а она уже напропалую кокетничала со мной. И не только со мной, но и с моими приятелями, которые в ту пору еще навещали нас в моем поместье. Будучи еще девочкой, она прижималась ко мне так, как не делают другие юные леди в её летах. Она постоянно норовила потрогать и поцеловать меня. Любила, когда я тоже целовал её на ночь. Старалась иной раз, перед сном или купанием, донага раздеться предо мной. И глядела на меня при этом почти по-женски, а не по-детски. С любопытством и неким вызовом. От нас тогда уволились две гувернантки – они не могли справиться с её слишком свободным нравом.

– Сочувствую, – холодно отозвался я.

Внутри меня шел некий мысленный диалог, полный недоумения и тревоги. Да, я и ранее ощущал в моей нимфе задатки присутствия сильного темперамента. Её девичье возбуждение было, пожалуй, слишком сильным. Но всё же, я надеялся жениться на неискушенной девице. Мне хотелось самому ее соблазнять, и делать это очень медленно, распаляя ее желание постепенно, открывая ей всё новые грани науки любви и страсти. А теперь, оказывается, что я жестко просчитался. Я просто не знал, что этот невинный цветок уже и сам давно пропитан ядом обольщения. Я чувствовал себя обманутым, словно на базаре. Словно бы мне всучили дешевую рванину в блестящей упаковке, вместо «панского товара».

– Я ничего не понимаю, но она же была девственницей, – неожиданно брякнул я.

В ответ Иван вновь густо покраснел и отвел тревожный взгляд.

– С самого начала я осознавал, что когда-нибудь Мари придется выходить замуж. И потом я опасался того, чтобы не случилось нежелательной беременности. Поэтому… Мы жили с ней иначе, чем…

– Не продолжай, – почти крикнул я. – Я не желаю слышать все эти мерзкие подробности.

– Я знаю, что всё это мерзко…

– Ну, почему? Я весьма наслышан о таких забавах. Только никогда не думал, что нечто подобное случится и со мной. Я слышал даже о проститутках дворянского происхождения, которые хранят свою невинность для потенциального богатенького муженька, а сами в это время вовсю сношаются посредством своих задних врат. Такие девочки развращены еще с младых ногтей. И когда в их короткой судьбе начинается обычная половая жизнь с супругом, она им кажется безумно пресной, словно еврейская маца. Им она не нравится, потому что они привыкли получать совсем иное, изощренное удовольствие. Я теперь понимаю, отчего мог показаться Марии совсем неинтересным…

– Да, нет же. Дело не в этом. Она ведь еще совсем недавно стала полноценной женщиной. И мне не в чем тебя упрекнуть – ты был с ней очень нежным и внимательным супругом.

– Был… Эх, если бы я тогда уже знал, с кем имею дело…

– Родион, прошу тебя, не говори так. В жизни многое бывает. Вы венчаны с Марией в церкви. Значит, что «в горе и радости». Ты прости её великодушно. Прости и меня за мой грех. Я не хотел Маше худого. Я просто и сам сильно любил ее. Сегодня ночью я решился, уйти в мужской монастырь на вечное моление. Отмаливать собственный грех. И я сделаю это с легкой душой сразу, как только почувствую, что ты простил её, и между вами воцарился мир.

– В монастырь, говоришь? Отмаливать свой грех?

– Да, Родион. Мой грех, ибо её греха в том нет. Она не виновата в том, что господь дал ей любящую душу и горячее тело. Всё ведь зависело от меня в тот момент. Я мог бы начать жить с ней, как с женой. Тогда бы не было и греха. И лгать ей было бы без надобности. Весь ее грех заключался лишь в том, что она меня сильно полюбила.

– Ты же только что сказал, что она тебя соблазнила, а теперь всё иначе представляешь.

– Соблазнила, и тут я не вру. Но, на то она и женщина, чтобы соблазнять. И Ева и Лилит – в одном лице.

– Как же всё это у вас случилось?

– Всё просто. Однажды ночью была сильная гроза. Моя испуганная племянница прибежала ко мне в комнату. Совсем нагая. И легла ко мне в постель. Она не просто легла, она прижалась ко мне всем своим горячим девичьим телом. А потом она стала меня целовать. Силы небесные! Сам святой Антоний бы не устоял перед чарами моей невинной девочки. Она была невинна и порочна – одновременно. А потом она просто попросила положить ладонь ей на лобок. Уже тогда он был покрыт у нее легким пушком. Она совсем бесхитростно призналась мне в том, что когда думает обо мне, то у нее там всё становится мокрым и припухает. Она так и сказала: «Дядя, миленький, вот потрогай…»

– Остановись! – крикнул я.

– Вот и я в тот момент кричал себе: остановись! Но, отчего-то не смог этого сделать. Я приласкал ее так, как делал это с прочими женщинами. Ей было так сладостно, что я опешил. А потом она долго спрашивала меня о том, что же с ней такое произошло. Сам факт половой разрядки потряс её сильнее, нежели возможное падение луны на землю. Два дня я ей читал лекции о женской физиологии. Я просто понимал, что это нужно сделать, и что кроме меня ей об этом никто не расскажет. Тогда я нанял очередную гувернантку и попросил ее побеседовать с девочкой обо всех интимных подробностях и средствах гигиены. Но немка сбежала от неё на следующий же день. А дальше я вновь остался один на один с моей маленькой и ненасытной до ласк нимфеткой. Ты понимаешь, что больше она не покидала мою постель. И каждое её открытие било меня не только в голову и в сердце, но и прямиком в пах. Повторюсь, я ведь лишь простой смертный, а не святой Антоний. Родион, если бы я был женатым человеком, то, возможно, всего этого бы не случилось. Умная жена бы пресекла все эти вольности. Но я был холост. И не имел на тот момент постоянной любовницы. А все мои предварительные манипуляции в попытках сбросить напряжение до прихода Маши, были, как ни странно, бесполезны. В ней была какая-то дьявольская сила обольщения. Это была смесь неискушенной наивности и жажда познания плоского греха. Жажда безумная. Она не стеснялась вытворять со мной такие вещи, от которых у меня закипала кровь. Её тонкие пальцы на моем приапе… Доводили меня до обморока.

– Довольно, я не желаю всё это слушать, – я заткнул уши.

Меня снова начинало мутить.

– Родион Николаевич, прости нас! – сквозь пелену, застилающую глаза, я увидел, что Иван бухнулся передо мной на колени. – Не гони Машу! Она станет тебе хорошей женой. Ты только потерпи немного. Она образумится. А я уеду отсюда. Уеду далеко. Вы больше обо мне никогда не услышите. У вас всё будет с Машей хорошо. У вас будут дети и общее счастье.

По правде говоря, мне стало его даже жаль. Наивный, он почитал меня порядочным человеком, а я, на самом деле, в душе был хуже, чем он сам. Какие дети, думал я? Ведь я и сам порочен настолько, что в моем браке меня интересуют вовсе не дети, а лишь юность моей законной жены. Я даже не представлял, что бы мне пришлось испытать, если бы я узнал, что Маша беременна. Мне не нужна была ее беременность и тем паче сами дети. Я думал совсем о другом. Я злился лишь от того, что Иван оказался у Маши первым! Он, а не я сам! Вот, что меня обидело больше всего. И потом, при новых обстоятельствах, она стала мне совсем неинтересна…»

– Погоди, Родион, – не выдержал Макар. – Ты вообще никогда не хотел иметь детей?

– Вы забываете, господа, о том, что я находился не в том мире, откуда мы все недавно выбыли. В том мире у нас больше выражена мораль и необходимость думать о будущем, и о предстоящей старости. Я же описываю вам один из вариантов измененной реальности. Я говорю о мире, где более присутствует не разум и мораль, а природа и инстинкты. Я даже не сомневаюсь, что если бы моя жизнь в прежней реальности продлилась лет до сорока, я непременно бы захотел родить собственных детей. Тогда же мною руководили лишь одни инстинкты и похоть. Не более.

– Макар, ну, чего ты? К чему эти попытки, давления на совесть? А я и в прошлой жизни был таким же, как Родион во сне. Меня даже мораль нисколько не волновала. А доводов совести я и вовсе не слышал. Отсутствовало во мне и тщеславие, направленное на продолжение рода Махневых.

– Да, я чего? Я ж просто так спросил. Из интересу.

– Ты Макар, в следующей жизни сразу в праведники попадешь. Это я тебе точно говорю, – хмыкнул Владимир.

– Это почему?

– Потому что ты чадолюбив, и имел двух детей.

В ответ Макар лишь обиженно засопел.

Продолжение рассказа Родиона Травина:

«… Чем дольше Иван Грачев убеждал меня в том, что из Маши получится хорошая жена, тем сильнее во мне разгорался огонёк сомнения. После всех его откровений, я уже ненавидел этого человека – моего недавнего приятеля и почти друга.

– Я уеду, – твердил он.

– Да, прекрати, – резко отвечал я. – У меня нет другого учителя математики, и мне некем тебя заменить.

– Найдешь. Из столицы пришлют, – упорствовал он в запале.

– Ну, какой монастырь? – морщился я. – Тебе, как математику и естествоиспытателю, там будет невыносимо. Что за бред тебе пришел в голову?

– Это не бред. Мне просто надо убедиться, что вы помирились, и у Маши всё хорошо.

– У твоей Маши и было всё хорошо, если бы ты, словно вор, не проник в мой дом, когда я был в отъезде.

– Грешен, Родион. Я пришел в твой дом, как вор и бандит. Но меня извиняет моя любовь к Маше. Я сходил с ума без неё.

– Довольно. Я добьюсь развода, и вы будете снова вместе.

– Нет, это невозможно. Вы обвенчаны в церкви. Это вы будете снова вместе, как муж и жена, – твердил он без умолку.

Он уговаривал меня, чтобы я вновь принял Мари в своем доме и простил её.

– Можно мы приедем к тебе сегодня же?

– Нет, – резко ответил я.

– А когда же? Маша и сама уже хочет. За эту ночь она сильно изменилась.

В душе мне хотелось смеяться от его лживых слов. Я всё еще живо помнил их смелые экзерсисы на моей идиотской оттоманке. О, они еще слишком долго стояли перед моими глазами. Днём и ночью.

– По-хорошему, Иван, я должен был тебя убить, – прошептал я. – То, что мне довелось увидеть в ту ночь, не может быть прощено. Никем и никогда.

– Я знаю, – обреченно кивнул он. – Я потому осмелился говорить с тобою, Родион, что имею надежду на твою безграничную мудрость. Ведь ты же не похож на среднего обывателя, начиненного множеством поповской зауми и светской моралью.

– А на кого же я похож? – усмехнулся я.

– Ты похож на самого мудрого человека в нашем дешёвом обществе.

– Довольно грубой лести.

– Родион, не губи ни меня, ни Машу… Ни самого себя… Умоляю…

– Привезешь ее на следующей неделе, – отчеканил я.

Вы спросите меня, почему я сразу не отказал им от дома? И я отвечу: это произошло от собственного любопытства. Мне было просто интересно заглянуть в её глаза. И посмотреть на то, как она станет лгать. Знаете, я иногда люблю препарировать человеческие слабости и получать от этого удовольствие. Это похоже на мини-спектакль на камерной сцене, где я из действующих лиц плавно перехожу в партер.

Как мы и договорились, он привез Машу на следующей неделе. Все трое старательно делали вид, что между нами ничего не произошло. Маша не к месту смеялась, Грачев острил, а я, нацепив на себя улыбку вежливой и холодной учтивости, делал вид, что мне всё нравится. Возможно, что чета Грачевых подумала о том, что одураченный ими учитель словесности, вновь заглотал наживку и прочно зацепился за крючок Машиного обаяния и юности.

Надобно сказать, что наша милая нимфа надела на себя очень трогательное, почти детское платье, в синюю полоску, с шитьем по пышной юбочке. И заплела две тугие косы. Ни дать ни взять – юная весталка – кроткая и покорная. Я старался не смотреть ей в глаза. Я и на Грачева, собственно, не смотрел. Стоило мне чуть дольше задержать на них обоих взгляд, как меня сразу начинало мутить. Я, кстати, собирался навестить моего доктора. Мне вовсе не нравилась моя постоянная тошнота.

Я смотрел на них и не видел вовсе. Я пребывал в некоем полусне, стараясь не просыпаться к яви той ночи, когда я их застал в моем «бордовом парадизе». Я даже не помню четко того момента, как он ушел, оставив нас снова вдвоем с Машей. В тот же вечер она пыталась рассказывать мне что-то забавное и громко смеялась своим же шуткам. Я делал вид, что слушаю. Потом я курил прямо при ней, бесцеремонно пуская дым ей в лицо. А она снова что-то рассказывала. Кажется о ежах и чижах. Не помню, если честно. И чем больше она старалась отвлечь меня разговорами от тяжких дум, тем я всё сильнее понимал, что полностью утратил интерес к этой девушке. Теперь она была мне безразлична.

Она очаровательно улыбалась и грациозно двигалась по квартире. Когда я отворачивался и делал вид, что занят чтением газеты, то её яркий взгляд тут же тускнел и делался тоскливым и тревожным. А после она спохватывалась и вновь начинала улыбаться. Только теперь её улыбка казалась мне жалкой и немного навязчивой.

Вечером я даже не стал заглядывать в ее комнату. А проснувшись, я позвал к себе дворника Тихона и попросил его передать по нужному адресу записку. В этой записке был такой текст:

«Иван Ильич, приезжайте за вашей племянницей. Я не стану с ней более жить. Я дам ей развод».

А дальше всё было, словно в тумане. Он приехал через пару часов. Он долго мне что-то говорил. А Мари при этом громко плакала. Потом они оба ругались. Я вообще плохо помню суть того, что они пытались мне донести. Единственное, что меня потрясло, это было лицо Мари. За это короткое время она сильно изменилась. Как я уже сказал ранее, мне стало казаться, что она чудовищно повзрослела. Или даже не так. Передо мной стояла вовсе не Маша, та Маша, от которой пахло подснежниками, чистым льдом и ванильными печеньями. Передо мною стояла совсем чужая женщина. Это была не Маша.

* * *

А дальше всё покатилось, как и прежде. Днем я ходил на службу, а вечерами сидел в своем кабинете и готовился к занятиям. Бордовую комнату я приказал-таки вымыть с карболкой. И крепко запер её на ключ. В Машиной комнате я тоже провел полную уборку. Её тоже продезинфицировали, и по моему приказу выбросили и сожгли на заднем дворе останки всех ее вещей – от чулок, которые она не успела забрать, до платьев, гребешков и постельного белья. Я запретил горничным забирать всё это богатство себе домой. Я наврал, что Мари больна заразной формой тифа, и что её вещи надобно срочно сжечь. Тихон послушно исполнил мою просьбу. Вдобавок ко всему, он сжег и все книги по биологии, и атласы с пресмыкающимися и птицами. Всё, чем интересовалась Маша, я уничтожил. Чтобы ничто не напоминало мне о ней. Я не испытывал каких-либо страданий при этом. Мне не было жаль моих чувств. Меня преследовало лишь чувство недоумения и стойкого разочарования. Я вспоминал изменившийся образ Марии и не понимал, как я мог полюбить эту, совсем чужую и некрасивую женщину.

На службе я старался не замечать Грачева. Вскоре он привез мне документы о разводе. И я с легким сердцем их подписал.

Забегая вперед, хочу сказать, что ровно через три месяца мне сообщили о том, что Грачев женился на собственной племяннице. Он смог-таки преодолеть общественное осуждение и взял власть над собственной судьбой. Где-то в глубине души я даже порадовался за них и мысленно пожелал им счастья. А вскоре после этого Грачев уволился из училища.

* * *

– На этом и закончился твой несчастный сон?

– Если бы… Если вы позволите, то я еще немного злоупотреблю вашим вниманием, господа.

– Валяй, – весело отозвался Владимир.

* * *

Сначала я старался больше заниматься и читать. Я с головой уходил в подготовку к лекциям и написание научных статей. Но всё это получалось у меня не очень. Я сам не заметил, как стал по вечерам пить бурбон или коньяк. Спиртное приносило мне временное облегчение. А утром мне вновь становилось худо. По утрам меня всё чаще стало мутить.

Однажды, приняв для смелости на грудь и переодевшись так, чтобы меня никто не узнал, я пошел в один из местных борделей и попросил аудиенции с содержательницей, по-нашему с мамкой. Я подождал ее в безвкусно обставленном кабинете, и вскоре она пришла. Это была женщина с неприятным, красным лицом и рыжими, крашеными волосами. Женщина была дурно и вычурно одета. Но суть не в этом. Я решил говорить с ней без обиняков. Я знал, что во всяком борделе, помимо рабочих, рядовых жриц любви, всегда имеется в наличии особый и дорогой товар. Речь, как вы догадываетесь, идет о совсем юных девственницах. У каждой подобной профуры в одной из тайных комнатенок томятся подобные девицы, которых тщательно кормят и одевают лучше других. Это тот товар, который ждет самого богатого и щедрого покупателя. Я не стал слишком долго ей всё объяснять. Тетка оказалась весьма смышленой. В самом начале она попыталась темнить, но я успокоил ее, что никаких сложностей с законом не будет, и торговаться с ней я тоже не стану.

– Я возьму у тебя девочку на пару вечеров, а если она мне понравится, то я и вовсе заберу ее к себе.

– Как это к себе? – хмыкнула тётка и затянулась дымом пахитоски. – К себе он её заберет. А знаешь ли ты, сколько денег я тогда потеряю?

– Я же сказал, что торговаться не стану и оплачу всё с избытком.

– Пусть так и все же…

– Что вас смутило?

– Уж больно ты, дядя, какой-то нервный. Ты, случаем, не из этих? Глаза у тебя какие-то шальные.

– Какие?

– С чудинкой. Смотришь ты нехорошо. Потому и спрашиваю, ты, случаем, не из убивцев? А то в прошлом годе один вот такой же дядечка на Ремесленной трех проституток порезал. Не моих, правда. Из другого борделя. Но, всё же. Их хозяйку потом по участкам затаскали. А по итогу бордель-то прикрыли. Да, и девушек жалко. Они же мне все, как дочки.

– Нет, я не маньяк и не душегуб. Я вполне себе здоровый. Просто плохо сплю.

– А, ну ладно тогда. Слушай, у меня невинных девушек сейчас только три. Недавно купец Селиверстов купил самую молоденькую.

– Жаль, я не успел.

– Да эти тоже совсем еще зеленые. Двое из крестьянок. Их матери продали. А одна из дворянок. Тебе какую надобно?

– Желательно с хорошим происхождением и грамотную.

– Дворянку зовут Ларочка. Она даже в гимназии училась. Не знаю, правда, сколько классов окончила. Но девушка она образованная. По-французски немного лопочет.

– Когда я могу на нее посмотреть?

– Да, хоть сегодня.

– Хорошо. Только имей в виду, если обманешь насчет девственности, то я ни копейки тебе не заплачу.

– Ты что такое говоришь! Свят-свят! И тьфу на тебя…

– Я-то знаю, что за деньги ваши эскулапы зашьют всё, что угодно. И десять раз вы потом одну и ту же за девственницу продадите.

– Ну, уж нет. Я такими делами не занимаюсь, – она сделала вид, что ее оскорбили мои досужие предположения. – Ты у меня не один эдакий ушлый покупатель. Зачем мне оно? Девки глупые, язык за зубами не умеют держать, особенно, когда винца глотнут. И пошло-поехало. За доброту мою – меня же и продают. Языком наметут, а мне потом разгребай и оправдывайся. А мне битой ходить неохота. Я смолоду честно дела веду. Раз сказала, что девка нетронутая, значит – нетронутую и приведут.

– Хорошо, веди к девочкам.

– Да, ты посиди немного. Я их прямо в свой кабинет доставлю. Через четверть часа. Приведу малость в порядок. Может, кофию пока попьешь?

– Спасибо, я не хочу, – буркнул я.

Время тянулось медленно, а я всё сидел и разглядывал узоры на лиловых обоях кабинета местной содержательницы борделя. И чем долее я сидел, тем всё сильнее сомневался в правильности предстоящего решения.

«Зачем ты это делаешь, Родион? – говорил я себе. – Зачем тебе чужая девица? Да, еще неизвестно, какой у неё будет характер. Ну, возьмешь ты её к себе в дом, как сожительницу. А дальше что? Будешь прятать от людских глаз и выдавать за прислугу? И всё это ради твоего «бордового парадиза?»

Но тут же я находил себе оправдания.

«Да, я мужчина и имею право заниматься в свободное время тем, чем хочется. Тем, к чему стремится моя душа и плоть. Но для подобных развлечений я вовсе не обязан жениться. И более того, мой прошлый брак оказался большой ошибкой. Мне не нужна жена. Мне нужна лишь временная любовница. И только. А что потом? Потом, когда она мне надоест, я оставлю ее в качестве работницы при доме. Вот и всё. Или дам денег и свезу назад в бордель. Здесь главное, не иметь к этой девице никакой душевной привязанности. Я должен отбросить собственное благородство и жалость. Я буду брать от жизни всё, что мне положено. Довольно с меня глупых сантиментов. Довольно ежей и ужей….»

Дверь скрипнула, и в комнату робко вошли три девушки. Я затруднюсь назвать их точный возраст. Да, они, несомненно, были еще очень молоденькими. Возможно, что им уже было по шестнадцать, а может, и чуть меньше. Поверьте, мне отвратительно сообщать вам эти детали. Да я и сам себе кажусь слишком отвратительным…»

– Опять началось это ненужное самобичевание, – протянул Махнев.

– Как это ненужное? Если бы оно было ненужным, то мы бы с вами не находились в этих, весьма примечательных местах.

– Вы полагаете? – хмыкнул Владимир. – А я вот, чем дальше, тем больше признаю для себя то обстоятельство, что здешние места ничуть не хуже прочих.

– Да, – подтвердил Макар. – И мне иногда тоже самое в голову приходит. По крайней мере, здесь мы находимся на полном и бесплатном пансионе.

– Вот-вот! – рассмеялся Владимир. – Да и чудеса здесь такие, что только успевай дивиться. Так что, Родион, выше нос. Ты уже заканчивай со своими исповедями. Исповедуйся или нет, всё одно – в Раю не окажешься.

– Ладно, я продолжу…

«Две девицы мне не понравились сразу. Несмотря на молодость, в них отсутствовали даже минимальные признаки породы. У обеих девочек был весьма неряшливый, деревенский вид. Мне даже показалось, что в комнате запахло луком, навозом и козьим молоком. А еще мне показалось, что у самой младшей среди густых волос бегали вши. Я внутренне содрогнулся, увидев всё это. Нет, их молодости я решительно не желал. Даже бесплатно. Кстати, одна из них была немного рябая. В общем, я был сильно разочарован. Третья девушка оказалась высокой и худой. Именно её и звали Ларисой. Вы спросите меня, какая она была внешне. И я отвечу вам, что главным украшением этой особы и была её молодость. Не более того. Я бегло осмотрел ее худенькую фигуру и неразвитую грудь. В ней не было ровно ничего соблазнительного. Она казалась даже немного угловатой. На лицо девица была весьма миловидной, но далеко не красавицей. Русые волосы были заплетены в тугую косу. Чистенькое скромное платье. Как вы поняли, именно она оказалась носительницей дворянских кровей. У нее даже была какая-то известная и звучная фамилия. Сейчас я, верно, не вспомню её. Что-то, вроде, Сербиной. Я помнил одного графа с такой фамилией.

Она сделала книксен и улыбнулась мне, при этом я отметил, что у девицы были неплохие и ровные зубы. Она осиротела в юном возрасте. Ее хотели с малых лет отправить в детский приют, но старая тетка пожалела и оставила девочку у себя. Жила тетка скромно, но находила деньги на учебу девочки. Потом тётка внезапно умерла. Но отыскался откуда-то ее блудный сын, который и продал Ларочку в бордель.

– Ну что, батюшка, кого выберешь? – деловито осведомилась рыжая сводня.

– Этих двух уведи, – кивнул я на деревенских дурнушек. – А эта пусть еще побудет. Я хочу посмотреть на неё и подумать. Оставь нас на несколько минут.

– Как тебя зовут? – спросил я у девицы, когда мы оказались вдвоем.

– Лариса, – отвечала она тихо.

Голос ее не показался мне противным. Он просто был глухой и какой-то бесцветный.

– Лариса, ты тут давно живешь?

– Почти два месяца.

– Ты уже была с мужчинами?

– Нет, – ответила она и покраснела.

И именно ее стыдливость прибавила мне решимости.

– Скажи, я тебе нравлюсь?

Она пожала плечами.

– Я учитель. Ты хотела бы пойти ко мне?

– Может быть, – она вновь покраснела. – Вы лучше, чем тот господин, что приходил вчера.

– Вчера тебя кому-то уже показывали?

– Да… Он больно щипал меня.

– Вот как?

– А что еще он с тобой делал?

– Заставил открыть рот и показать зубы.

– Мило… А если я попрошу тебя открыть рот, ты откроешь?

Она кивнула и широко открыла рот. Мне была отвратительна роль римского рабовладельца. И, тем не менее, я подошел ближе и, взяв ее за подбородок, заглянул ей в рот. И даже этого мне показалось мало, я велел ей подойти к окну. Так я мог рассмотреть ее зубы намного лучше. А после я велел ей расстегнуть пуговицы блузки и показать мне свои груди. Она покорно освободила ворот. Трудно было назвать женской грудью то, что оказалось спрятанным за её платьем. Это были чуть припухшие и слишком маленькие бугорки, увенчанные болезненными расплывчатыми сосками. Но меня поразила чистота и белизна ее нежной кожи. Её длинные пальцы стыдливо перебирали ворот дешевого платья. Ногти! У нее были ужасно неухоженные ногти…

Я подозвал к себе хозяйку борделя.

– Я беру эту.

– Надолго?

– Пока не знаю. Я оплачу неделю. Если что-то пойдет не так, я привезу ее назад. Если же она меня устроит, то я внесу всю сумму, как мы и договаривались. В накладе вы не останетесь.

Рыжая содержательница радостно кивнула, и мы с Ларисой поехали ко мне домой. Правда, не сразу. По дороге я завез ее в дамскую цирюльню. И заплатив приличную сумму, приказал помыть и завить ей волосы, а также привести в порядок руки и ноги. Пока мою новую пассию отмывали и чистили, я съездил в соседний дамский магазин. Смешно, но хозяин этого магазина встретил меня с нескрываемой радостью. Он знал меня потому, что я часто делал в нём покупки для Машеньки.

– Господин Травин, рад вас видеть! – учтиво произнес торгаш.

В ответ я поклонился.

– А нам как раз привезли великолепные дамские туалеты для юных девушек, – затараторил он. – Шик-блеск из самого Парижу. Вы в прошлый раз просили для своей юной супруги. И вот мы доставили. Парижский корсет а-ля севинье, тончайший шелк, тюль и газ. От мамзели Роше.

Он вытащил из-за прилавка немыслимой красоты платье. Оно было похоже на бисквитный торт, в кружеве сладких сливок. По лифу шли какие-то гипюровые вставки с вышитыми золотистыми стрекозами.

– Стрекозы… Надо же, – подивился я.

– Представьте себе. Это золотая Люневильская вышивка.

– А у вас нет таких платьев, на которых были бы на лифе или по подолу вышиты ежи или ужи?

– Чего? – не понял он и странно посмотрел на меня.

– Знаете ли, моя супруга очень любит пресмыкающихся.

– Нет, ежей не встречал, – он вновь пожал плечами. – Но если желаете, то я могу заказать.

– Не стоит. Не трудитесь, голубчик, – поспешно отозвался я. – Платье и вправду весьма роскошно. Только моя супруга уехала снова в деревню. А мне нужно другое платье. Да и размером чуть меньше.

– Она похудела? – он подозрительно посмотрел на меня.

– Нет, что вы. Она в добром здравии. Мне нужно платье для… – тут я замялся. – Для её младшей сестры. Совсем недорогое и скромное платье. Лучше, если это будет синяя шерсть или камлот.

– Мы не торгуем камлотовыми платьями, – продавец обиженно поджал губы.

– Не торгуете? Жаль. Но, может, у вас есть нечто ситцевое, незатейное?

– За «незатейным» вам надобно идти к Стечкину в лавку. Там одеваются мещанки и простолюдинки. Прислуга тоже.

– О, благодарю вас. А парижское платье я куплю тогда, когда моя жена вернется из гостей.

В ответ он кивнул и сухо поклонился. А я покинул магазин и отправился к купцу Стечкину. Там я довольно быстро купил все, что мне было нужно. Темно синее камлотовое платье, которое я купил для Ларисы, походило на платье ученицы или прислуги. Я даже купил ей беленький скромный передник и пару белья. Всё остальное, если понадобиться, я куплю ей позднее, думал я.

Я заехал в цирюльню и взял оттуда изменившуюся Ларису. Вы ждете, когда я скажу, что после работы мастеров куафюры, она внезапно похорошела? Нет, это не так… После того, как ей завили и уложили в прическу волосы, она стала выглядеть еще более жалко и безвкусно. Пышные локоны смотрелись на ней так же нелепо, как седло на корове. Как только мы сели в карету, я запустил руки в ее волосы и разлохматил их.

– У тебя есть гребень?

– Есть, – тихо ответила она и заплакала. – Я думала, что вам понравится.

– Расчеши волосы и заплети косу, – приказал я.

Всю дорогу она убирала из головы шпильки. Она плакала и послушно расчесывала спутанные пряди. Эта её сиюминутная покорность даже немного подняла моё настроение.

– Покажи пальцы, – отрывисто произнес я.

Она протянула худенькую ладонь.

– Ну, хоть ногти они сумели привести в порядок.

Когда мы подъехали к дому, у Ларисы с головы исчезла ее новая дикая прическа. Из кареты робко выскользнула худенькая девочка, похожая на ученицу гимназии. Я хотел было провести ее в спальню своей бывшей жены, но понял, что этого делать не стоит. Я отвел Ларису в маленькую комнату для прислуги. Она была временно свободной. В комнате стояла кровать, заправленная пикейным покрывалом, стол и старый комод. В углу за шторкой висела иконка с лампадкой.

– Пока будешь спать тут.

– Хорошо, – кивнула она.

– И вот, возьми. Надень это платье и передник, – приказал я.

Я видел на её лице тень разочарования.

«Ничего-ничего, – мстительно думал я. – Баловать вас здесь никто не станет. Тебя будут употреблять здесь по назначению. И только…»

Когда наступило время ужинать, я не стал звать Ларису к столу, а велел горничной отнести ей еду прямо в комнату. Она не станет принимать пищу за одним столом со мной, рассудил я. Она с первых минут должна знать своё место в этом доме. Я даже приказал убрать с подноса все сладкое, и отнести Ларисе только кусок пирога с капустой и чашку чая без сахара.

Этого вполне достаточно, думал я.

– Новой жиличке сладкого не давать, – приказал я. – Я сам буду давать распоряжения относительно еды. Понятно?

Горничная кивнула.

«Еще не хватало, чтобы и эта мадемуазель набрала хоть грамм лишнего веса, – думал я, вспоминая о хорошем аппетите Мари, и о том, какими вкусностями я её кормил. – Довольно с нас мильфеев и круассанов с икрой и сливками. Теперь будете поститься».

Перед сном я зашел в ее скромную спальню.

– Ты в порядке? – поинтересовался я.

– Да, – отвечала она тихо.

– Замечательно. Завтра у нас суббота. И я не иду на службу. По вечерам в обычные дни и по выходным я стану с тобою заниматься чистописанием, русским языком и литературой.

– Зачем?

– Ты не должна ни о чём спрашивать. Понятно?

– Да…

– Ты должна только слушаться и исполнять то, что я прикажу. Завтра после завтрака, я жду тебя в своем кабинете. Ровно в девять утра. Не опаздывай на занятия. Утром помойся, как следует. Кувшин и тазы принесет Дуняша. Потом надень на себя чулки и то платье, которое я тебе дал накануне. И передник не забудь. Спокойной ночи.

С этими словами я пошел к себе в комнату. Как ни странно, в эту ночь я впервые спал довольно крепко и без сновидений. Даже желудок мой чувствовал себя намного лучше, чем прежде.

Утром перед тем, как позавтракать самому, я подозвал к себе горничную и проверил содержимое того подноса, который она собиралась нести в комнату к Ларисе. Я убрал булку с маслом и кофе, оставив на подносе только овсяную кашу и стакан теплой воды.

– Отнеси ей только это, – приказал я.

– А яйца?

– Ты плохо слышишь? Только это. Кстати, ты дала ей с утра воды для туалета?

– Дала, – ответствовала моя пышнотелая Дуняша.

Она вздохнула и потащила поднос с кашей в комнату моей новой пассии.

На часах было ровно девять. Я сидел в своем кабинете и ждал прихода Ларисы. Она опоздала на пять минут. О, как меня радовала каждая минута ее опозданий. Я с наслаждением наблюдал за стрелкой на моем брегете. Наконец, в дверь робко постучали.

– Войдите, – отвечал я.

Она смущенно переступила через порог.

– Почему ты опоздала? – спросил я и, пропустив ее за порог, плотно закрыл двери кабинета на ключ.

– Я пошла не в ту сторону. У вас очень большая квартира. Я стучала совсем в другую дверь. Но там не открывали. Я подумала, что надо подождать. И…

– На первый раз я накажу тебя ударом одной розги, – с желчью в голосе я перебил ее глупые объяснения. – Зато в следующий раз ты будешь всюду приходить вовремя. Покажи, что у тебя под этой камлотовой юбкой.

Она не понимала меня. На ее лице застыло какое-то испуганное, почти овечье выражение. Это была смесь страха и тупой безысходности.

– Ну, живо, я сказал. Подними юбку. Выше…

Она покорно исполнила мою просьбу. Худые ноги были облачены в шерстяные чулки, а выше топорщились белые миткалевые панталончики. Такие панталоны носили бедные ученицы гимназий.

– Чулки можешь оставить, а панталоны снимай и клади на этот стул, – сухо приказал я. – Сегодня ты будешь заниматься без них.

Я с наслаждением наблюдал за ее мимикой. Её серые глаза удивленно округлились, ресницы дрогнули, а щеки покрылись пунцовыми пятнами. Бледный рот мгновенно скривился в плаче. В эти минуты она была особенно некрасивой. Да, господа, она даже плакала так, что вместо жалости вызывала во мне лишь ничем не объяснимое раздражение и желание, сделать ей еще больнее.

– Не стоит плакать, мадемуазель. Я купил вас вовсе не для сантиментов. Либо вы будете исполнять все мои требования, либо вы будете наказаны мною еще более жестоко.

Шмыгая носом, она испуганно стянула с себя панталоны. Я вырвал из ее рук мятый кусок ткани и приказал повернуться спиной. Моя тяжелая ладонь грубо наклонила ее вперед. А после я извлек из ведра размоченную накануне тонкую розгу и, обойдя девицу, сжал ее голову меж своих ног. Так поступали с мальчиками начальных классов в прошлом веке. Сжав плотно девичью голову, я полностью задрал камлотовый подол и вместо одного раза, трижды с силой ударил Ларису по сжатым худеньким ягодицам. Мои крепкие ноги ощутили, как дернулось ее тело. А после она истошно вскрикнула. Я отпустил её. Она упала на колени и стала тихонько плакать.

– За непослушание и пререкания вместо одного удара я подарил тебе сразу три. И ты должна поблагодарить меня за подобную науку.

В ответ она лишь всхлипывала, дрожа всем телом.

– Скажи, что ты благодарна за нее и поцелуй мне руку. Ну, же!

Она потянулась к моей руке и, обмочив ее слезами, послушно поцеловала.

– Повторяй за мной: «Я очень благодарна вам, господин учитель».

– Я очень благодарна вам, господин учитель, – эхом повторила она.

– Мы будем заниматься в моем кабинете, – решительно заявил я. – Прекрати плакать. Ты получила по заслугам. В следующий раз будешь приходить на занятия вовремя.

Решение заниматься в рабочем кабинете пришло ко мне довольно спонтанно. Я просто понял, что не смогу начать свои чувственные опыты в «бордовом парадизе». Слишком много та комната хранила воспоминаний. А мой кабинет был достаточно просторным для занятий с девочкой. Здесь даже стоял огромный черный кожаный диван, который мог пригодиться мне в моих «опытах». Здесь были кресла, стулья и место для ученической парты. Я тут же приказал Тихону, перенести сюда ученическую парту.

Первое наше занятие с Ларочкой носило скорее ознакомительный характер. Я лишь проверил ее знания и остался удовлетворен огромными пробелами в гимназическом курсе.

– Итак, Лариса, нам предстоит с тобой огромная работа. Я стану давать тебе уроки. А после проверять твои знания. За ошибки я стану тебя наказывать. Иногда это будет больно. Иногда во время наказаний ты будешь получать порции сладострастия. Ты еще очень незрела и потому не умеешь получать удовольствие через лёгкую боль. Но тебе придется этому научиться. Я стану постепенно давать тебе все новые и новые знания и одновременно погружать тебя в мир, наполненный чувственными наслаждениями. Ты поняла?

В ответ она кивнула. Я осознавал, что она мало, что поняла из моей вводной лекции. Ну и бог с ней, думал я. Поймет позднее. А если не поймет, то я отвезу ее назад и верну в руки рыжей мамки.

– Как обстоят твои дела с учением стихов?

– У меня плохая память, – уныло отвечала Лариса.

– А это худо… Ибо я дам тебе задание – до завтрашнего утра выучить наизусть оду Державина. Она довольно объемна. Две страницы. Но и времени у тебя на нее будет весь день и даже ночь. Завтра я спрошу у тебя сию оду, и ты должна будешь продекламировать её наизусть с выражением и без запинки. Поняла?

– Поняла… А если я не смогу её выучить?

– Не выучишь, будешь наказана, – холодно отвечал я. – Иди. Завтра я жду тебя здесь, ровно в девять.

Она ушла, держа под мышкой толстую хрестоматию по литературе. А я выпил кофе и пошел отдыхать в свою спальню. Я долго курил и думал. Я входил в густое облако своих необузданных фантазий. Они роились в моей голове, словно стадо безумствующих и рогатых фантомов. Какую же бездну порока рождает порою наша душа. Она, словно пытливый ребенок, готова препарировать этот мир и испытывать его на прочность, отметая при этом все доводы здравого смысла, логики, морали и стыда. Иногда нашей душой овладевают демоны, готовые идти на что угодно, ради удовольствия, получаемого посредством элементарной жестокости.

Ничего с ней не станется, думал я. Помимо сладострастия и животного наслаждения, которое она начнет испытывать со временем, я дам ей за время наших уроков довольно приличное образование. А это дорогого стоит. В те минуты я даже не задумывался о том, нужно ли этой девочке вообще приличное образование. На кой ей оно, если ее жизненный путь будет связан с работой в борделе. Но так далеко я вообще не думал. Я был слишком одержим своей похотью.

То, что мне так и не удалось испытать с Машенькой, я хотел испытывать теперь с этой глупой девицей. Только в отличие от Маши, я не питал к Ларисе Сербиной ровно никакой жалости, нежности или симпатии. Напротив, эта худенькая девушка не привлекала меня ни внешне, ни внутренне.

«А это даже лучше… – мстительно рассуждал я. – Я буду упражняться с ней в своих опытах до бесконечности. Ровно столько, сколько захочу. И кто мне в этом может помешать? Никто! Я не понес бы ровно никакой ответственности даже в том случае, если бы забил или замучил эту девку до смерти. Кому она нужна? У нее нет даже родственников, чтобы защитить её».

Но я не убийца. И у меня нет желания калечить её, или тем паче убивать. Тот опыт, который я желал получить, казался мне намного гуманнее, нежели то, на что Лариса могла рассчитывать в борделе. Меня с головой захлестывала лишь одна похоть. Похоть, рожденная на почве полной власти и безнаказанности. И я уже живо представлял себе этапы соблазнения. Я уже фантазировал о том, какие игрушки для плотских утех, купленные мною накануне, я применю к своей робкой пленнице. И я знал даже о том, что она вынуждена будет терпеть все мои дикие вольности. Все! О, это будут разные виды плетей, анальные пробки и прочая горячая атрибутика. Она постепенно привыкнет и станет получать сильные оргазмы.

Это даже хорошо, что я её не люблю, думал я. Это развязывает мне руки. Полностью. Судьба моя оказалась весьма мудрой, лишив меня Мари. Я чуть не увяз в своих глубоких чувствах к этой кареглазой нимфе. Я чуть сам, словно ёжик, не угодил в ее хитрые лапки и не сделался ее глупым рабом. А теперь нет. Я исполню все-все свои намерения и фантазии, которыми до краев полна моя тёмная душа. Я дам волю всему потоку собственного разврата, который подобно широкой и сильной реке, сдерживался неведомой каменной плотиной. О, я открою все шлюзы и выпущу на волю своего дикого зверя. Я допускал мысль о том, что после «освобождения» мне станет значительно легче. Насытившись, я, возможно, обрету долговременный покой и заживу благостной жизнью среднего обывателя.

У нас с Ларисой еще много времени, рассуждал я.

Когда я фантазировал подобным образом, то чувствовал в себе необыкновенный душевный подъем.

Да, у нас с ней будет довольно времени, и никакие обстоятельства не смогут нам помешать. Но было одно «но». Это ее возможная беременность. Как же её исключить, думал я. И тут меня осенило! А отчего бы мне не пойти по тому же пути, которым пошел мой бывший товарищ Грачев? Этот чернец оказался намного хитрее и изворотливее меня. Он спал с Машей так, как делали с девственницами в Древнем Риме. Так, как поступают и многие современные весталки. О, это хитрый путь обмана, знакомый мне с самой юности. Так «занимались любовью» многие «вольные аферисты». Отчего же и мне не воспользоваться тем же путем и не обмануть глупую природу? Зачем мне дети, да еще от нелюбимой женщины? Решено. Я не стану слишком долго готовить ее к подобной «пенетрации». Она наверняка не ответит мне завтра Оду Державина, и я тут же произведу с ней эту экзекуцию. Тут же! В наказание. Я должен быстро убрать самое главное и решающее препятствие на пути моего первого натиска.

В этот день, по понятным причинам, я приказал не давать Ларисе ни обеда, ни ужина. Только воду. Я нервно вышагивал по кабинету в предвкушении завтрашнего утра. Я потирал от возбуждения руки. Я сходил в мой «бордовый парадиз» и извлек из тайного ящика коллекцию похотливых игрушек. Извлек и разместил её в столе своего кабинета. Я даже не стал запирать ее на ключ. Мне не было нужды таиться от Ларисы. Ни страха, ни стыда я не желал ныне обнаруживать в собственном поведении. Наоборот, я решил быть ровно таким, каким и был всегда. А бедная Ларочка с самого начала должна знать о порочности моей натуры и всецело принимать ее. С известной долей покорности собственной судьбе. В конце концов, я купил её в борделе, а не встретил на светском рауте. А это обстоятельство упрощало всё и освобождало меня от ненужных сентенций и оправданий.

Я сам не заметил, как в подобных вольных рассуждениях прошел весь остаток дня. Я помню, что вкусно и обильно пообедал в тот день, а на ужин с наслаждением пил бурбон, закусывая булками, со щедрым слоем паюсной икры и тонкими ломтиками тающей во рту сёмги. В эти минуты мне было особенно приятно думать о том, что бедная худенькая Ларочка осталась сегодня без обеда и ужина. В конце концов, рассуждал я, если эта девица будет вести себя покорно, то я стану кормить ее намного щедрее. Но, не всегда. Наказание голодом иногда тоже возбуждало во мне приступы похоти.

Перед сном я подозвал к себе горничную и осведомился у нее о том, что делает моя новая пансионерка. Горничная доложила, что Лара весь день зубрит стихотворение и тяжко вздыхает. Я был вполне удовлетворен ее ответом и тут же заснул.

Во сне я видел Машу. Голую и невинную. Во сне она извивалась подо мной от похоти, а я проделывал с ней все те вещи, о которых так долго мечтал. О, это был необыкновенный сон. Проснулся я, словно отрок, испачкав всё белье. Я был весьма удивлен этим обстоятельством. Сон долго хранил во мне воспоминания о Машенькином нежном и прекрасном теле. О ее сладких стонах и бесконечных оргазмах. Увы, не смотря на мои старания, эта девчонка так и не выходила из моей головы. Я настолько был очарован тем, что мне послал этой ночью Морфей, что с трудом встал с кровати. Я был в дурном расположении духа. Вновь противно заныло в животе. Едва перебирая ногами, я медленно побрел на кухню и сам приготовил себе кофе.

После этого живого, такого реального и сладкого сна, мне не хотелось ничего делать. От страданий по Маше я даже заплакал. Руки мучительно тосковали по гладкости ее белоснежного тела. Ноздри желали вдохнуть аромат ее ванильной свежести. Мне даже показалось, что в воздухе столовой вновь тонко запахло подснежниками, чистым льдом и ванилью.

Реальность моей яви криво усмехалась мне прямо в лицо, говоря шепотом:

– Ну что, голубчик, легко ли тебе сейчас? А не поспешил ли ты отказаться от своей прекрасной жены?

– Нет, не поспешил! – отвечал я невидимым собеседникам. – Маша давно уже не та. Она осквернена и она постарела.

– Похоже, ты давно чокнулся на почве молодости, старый идиот, – со смехом отвечали мне. – От собственной глупости лишился такого цветка.

– Прекратите! – вдруг крикнул я на весь дом.

За завтраком я вспомнил о Ларисе, и мой желудок вновь наполнился тошнотой. Как бы мне не забить её до смерти, с унынием думал я.

Ровно в девять она пришла ко мне на очередной урок. Я знал, что сегодня прикажу ей раздеться донага и, поставив коленями на подлокотники широкого кожаного кресла, я совершу с ней акт содомии. И пусть эта пенетрация пройдет, как можно болезненнее для нее. В ее лице я накажу всех непослушных юных нимфеток. Она должна обязательно страдать. Я даже не стану ласкать ее ни перед актом, ни после. Никаких ласк! Я не стану более заботиться о чьём-то удовольствии, и думать о том, получила ли девочка оргазм.

– Ты учила оду? – строго спросил я у Ларисы.

– Да, – тихо ответила она.

– Вставай посередине кабинета и читай.

Она сделала, как я сказал. И без запинки прочла два первых четверостишья. Сбилась она уже на третьем. Я терпеливо подсказал ей забытое слово. В душе я торжествовал. Я предвкушал то, что теперь было неизбежно. Я знал, что мое наказание станет неотвратимо.

Она вновь запнулась, мучительно подбирая слова. Я вновь ей подсказал. Пока она декламировала стихи, я медленно сел и, отодвинув ящик, достал из стола серебряную коробочку с цветочным вазелином.

– Дальше, – спокойно и доброжелательно кивал я, чувствуя, как становится тесно моим чреслам в узких брюках. – Дальше…

И я вновь ей подсказал. Мне в голову даже пришла шальная мысль о том, что Лара могла специально плохо выучить оду, чтобы я её непременно «наказал».

– Дальше… – невозмутимо кивал я, доброжелательно глядя на свою ученицу.

Но дальше она не помнила. Она запнулась на середине довольно сложной оды.

– А дальше ты не учила?

– Учила, – тихо возразила она, а не ее глазах блеснули слезы.

– Так декламируй, если учила.

Я открутил у коробки крышку и вдохнул цветочный запах вазелина.

– Ну? – я вновь подсказал ей пару строк.

А дальше она запнулась и замолчала совсем.

– Я вижу, мадемуазель Сербина, что вы не справились с сегодняшним заданием, а потому, как я и обещал, вас ждёт сегодня наказание. Раздевайтесь донага. А вещи складывайте на этот стул. Аккуратно складывайте.

Она пыталась жалобно протестовать. Но я смерил ее таким взглядом, что ей пришлось подчиниться. Через пару минут она стояла предо мной полностью обнаженная и тихо плакала. Я заставил ее подойти к креслу и встать в ту позу, о которой думал накануне. С трудом она вынуждена была подчиниться. Пока она стояла в столь беспомощной и унизительной позе, я медленно смазал вазелином то место, куда мне предстояло войти.

– Тебе будет немного больно, – объявил я ей. – Но будет во сто крат больнее, если ты проявишь хоть малейшее сопротивление или непослушание. Тогда я применю те виды наказания, о которых ты сильно пожалеешь. И розги будут казаться тебе почти наслаждением, – пугал я бедную Ларочку. Поняла?

Она покорно кивнула. Я быстро обнажился ниже пояса и подошел к дрожащей от страха девице. А далее случилось то, что я не предвидел в своих фантазиях. Как только я обхватил ее узкие бедра и сделал первый выпад, Ларочка вскрикнула так громко, что, казалось, в моем кабинете задрожали стёкла. А после она рухнула в глубокий обморок. Я пытался хлопать ее по щекам и приводить в чувства, но всё было тщетно. В какой-то момент мне даже показалось, что она умерла. И только по мерному и едва заметному шевелению грудной клетки я понимал, что она еще дышит. Возбуждение мое прошло так же быстро, как и началось. Я был в совершенной растерянности. Я оделся сам и натянул на ее непослушное, почти одеревеневшее тело синее камлотовое платье. А после я позвал слуг, и они перенесли девушку в ее комнату. Она так и не приходила в сознание. К обеду я вызвал доктора. Тот осмотрел Ларочку и дал ей подышать парами какой-то соли. Она вздрогнула и очнулась.

– Что с ней, доктор? – спросил я у эскулапа, когда он заканчивал свой визит.

– Я не нахожу ничего страшного, – ответил он. – Но организм девочки сильно истощен. Я не стану прописывать ей никакие микстуры. В качестве лечения ей необходимы прогулки на свежем воздухе и хорошее питание.

Я кивнул и расплатился с доктором. В этот же вечер я приказал прислуге принести Ларочке прямо в постель куриного бульона, булок с маслом, икры и прочих деликатесов. Наутро я распорядился купить ей пирожных, конфет, пастилы и пряников. Я думал, что она от радости набросится на еду. Но Ларочка почти ничего не ела. А я чувствовал себя чудовищем и подлецом.

Когда я зашел в ее комнату и попытался с ней поговорить, она не стала мне отвечать даже на невинные вопросы и отвернулась от меня к стене.

Спустя время мне наскучило заниматься самобичеванием. Я уже не испытывал к этой девице ни симпатии, ни сострадания. Я знал лишь одно – я более не желал продолжать с ней свои чувственные опыты. Я более не желал, заслушивать ее невыученные уроки. Мне вдруг стало всё безразлично. С большим трудом я заставил себя одеться и отвезти Ларочку назад в бордель. По дороге я старался не смотреть в ее лицо и не разговаривать с ней.

– Я, правда, учила, – вдруг тихо обронила она.

– Что? А… Нет, это уже неважно, – ответил я.

– Но, я же учила, – она заплакала.

К счастью, мы были уже возле всем известного желтого дома с белыми колонами. И у меня не было необходимости, продолжать с ней эту душещипательную беседу.

– Ларочка, постарайся обо всём забыть. Я плохой учитель, – прошептал я, не разжимая зубов. – Дело вовсе не в тебе. Дело в том, что я серьёзно болен…

Я сунул ей в руки несколько ассигнаций. Мои горячие пальцы наткнулись на холод ее узких ладошек.

«Бедная девочка. Довольно с меня всех этих сантиментов».

– Спрячь деньги и не отдавай их вашей мамке, – произнес я, стараясь не смотреть в ее заплаканное лицо. – Я с ней итак расплачусь сполна.

«Господи, как же она некрасива…» – с жалостью думал я.

Перед расставанием я отдал ей сумку, в которой были сложены сладости и прочая снедь. А после я зашел к хозяйке борделя и оплатил ей недельное пребывание Ларисы в моем доме. По любопытствующему взгляду рыжей сводни, я понимал, что ей не терпелось, расспросить меня о том, отчего я не оставил девушку у себя на более долгий срок. Но как только она открыла рот, я посмотрел на нее так свирепо, что она тут же передумала вести со мной откровенные беседы.

На этом мы и расстались…

Когда я вернулся домой, то, не раздеваясь, прошел в свой кабинет и рухнул на кожаный диван. А после я пил коньяк, бурбон и обычную водку. Я пил много, почти не закусывая. А надо мной кружился темный потолок, и лезли в лицо чьи-то мохнатые руки. Утром я вновь проснулся с тошнотой в желудке. Мне надо было отправляться на службу. Но я чувствовал себя настолько паршиво, что не мог двинуться с места. Я отправил Тихона с запиской в училище, в которой написал моему заместителю, чтобы меня не ждали, ибо я болен.

К середине дня я действительно почувствовал себя больным и вызвал к себе доктора. Доктор внимательно осмотрел меня и задал несколько вопросов, касающихся моего пищеварения. А после он выписал мне пару микстур и желудочные капли.

– Что со мной, доктор? – спросил я его.

– У вас, батенька, совершенно расшатаны нервы. И вам нужно меньше пить. Вы не жалели себя, и как результат, заработали катар желудка.

– Да? А что это?

– Это воспаление его поверхности. Вам нужна теперь строгая диета, отсутствие горячительных напитков и полный покой.

– Ну, полного покоя я вам точно не обещаю, – вяло отвечал я. – У меня нервная работа. В моем подчинении пятьсот кадетов и преподавательский состав.

– Я всё понимаю, и, тем не менее, небрежение моими рекомендациями может обернуться для вас открытием прободной язвы. А с этим, знаете ли, не шутят. И вообще я рекомендую вам съездить летом на курорт.

С этими словами он ушел. Без вина мне удалось продержаться чуть больше недели, а после я вновь запил. В тот день за окнами шла сильная метель, а мне было так грустно в моем опустевшем доме. В нем не было слышно даже скрипов половиц. Мне уже вовсе не хотелось каких-либо чувственных наслаждений. Теперь я был настолько далек от плотских томлений, что даже сама мысль о разврате приводила меня в состояние крайнего омерзения. Я казался самому себе настолько гадким, что даже опасался подходить к зеркалу. Я знал, предчувствовал, что если отважусь заглянуть в собственное отражение, то увижу в нем жалкое полуживое существо.

В кадетском училище были зимние вакации, и это позволило мне на вполне законных основаниях не ходить на службу. Целыми днями я проводил в постели. А рядом со мной стояла батарея выпитых бутылок. Каждое утро я испытывал жуткие муки тяжкого похмелья – болела голова и накатывали приступы сильнейшей тошноты. Всех слуг я распустил по домам.

В один из вечеров я всё так же лежал на кровати и прямо из горлышка лакал обжигающий горло ром. Во всей квартире стояла такая оглушительная тишина, что мне казалось, будто в ушах поселился невидимый комар. И это насекомое отвратительно жужжало. И чем сильнее я старался прислушаться к этому звуку, тем более он усиливался. А потом начинала звенеть вся голова. И этот звон доводил меня до совершенного помешательства. Свет канделябров в комнате делался синим. Стены и потолок начинали вибрировать в такт гулким ударам моего несчастного сердца. Мне казалось, что я медленно схожу с ума. Я понимал, что мне надобно срочно взять себя в руки и перестать пить. Но каждое утро я вновь напивался, и вновь в ушах появлялся этот противный комариный писк.

В тот вечер случилось страшное.

Писк на минуту замер, и я отчетливо услышал стук в окно. Нет, это был не совсем стук – это был один удар. Он походил на то, если бы кто-то со двора швырнул в окно крепким снежком. Я подбежал к стеклу и, прислонившись носом, стал рассматривать снежную мглу. В облаке начинающейся метели я успел разглядеть женский силуэт. Напротив окна стояла одинокая женщина, одетая в приталенную черную шубку и белый пуховый платок. Сначала я не узнал ее. Но чем сильнее я вглядывался в ее черты, тем становился тоньше её силуэт. Женщина не стояла на месте – она медленно удалялась от окна. Но, не смотря на это, я четко понял, что предо мной стоит Елена Захаревская. Сквозь метель и толстое стекло она в упор смотрела на меня, а ее рот беззвучно шевелился. Я сразу понял, что Елена не просто смотрит, она смеется. Её тёмные плечи тряслись от приступов смеха.

«Отчего ей так смешно? – думал я. – А это ведь она надо мной смеется».

Я почувствовал, что мне нужно с нею непременно объясниться. Повиниться перед ней. А может и что-то рассказать о себе. Да, нам надо поговорить, думал я. И принялся лихорадочно одеваться. Я быстро натянул брюки, теплые сапоги и пальто. А после схватил шапку и выбежал во двор.

Елены во дворе не оказалось. Я огляделся по сторонам и увидел край ее серой юбки, мелькнувший за углом моего дома. Я поспешил за ней.

– Елена Антоновна! – кричал я вслед, давясь порывами ветра. – Подождите, нам надо поговорить.

Ноги мои скользили, я падал, поднимался и вновь бежал за ней. В ту ночь на улице я не встретил по дороге ни одного человека. Весь город, одетый в густой белый саван, казался тихим и мертвым. Елена почти летела по дороге, не касаясь ногами снежной наледи. А я всё бежал вслед за ней. Пару раз она обернулась и, лукаво погрозив мне тонким пальцем, вновь мерзко расхохоталась.

Да, что же она так смеется, думал я. Неужто я так смешон? Наверное, ей кто-то рассказал о моей неудачной женитьбе и моем позоре. Хотя… я никому не открывал душу о собственных страданиях. Но смех Елены казался мне особенно зловещим и исполненным какого-то тайного смысла. Она определенно всё знает, думал я.

Её силуэт, окутанный снежным облаком, всё летел по ночной улице, а я так же тщетно пытался его догнать. Наконец я увидел знакомый дом. Это был дом, где Елена проживала вместе с родителями. В свете газового фонаря окна дома чернели холодной пустотой – в доме были потушены все свечи. Казалось, что дом спит, убаюканный ночной метелью. Пока я всматривался в холодные стекла, Елена куда-то пропала. Я подошел к ступенькам широкого крыльца и постучал в массивную дубовую дверь. Стучал я довольно долго. Но мне никто не открывал. Я маялся на пустом крыльце, запорошенном снегом, на котором отпечатались лишь мои одинокие следы. Спустя некоторое время я услыхал шорох и чье-то грозное ворчание. Дверь со скрипом отворилась, и на крыльцо вышел взлохмаченный сонный швейцар.

– Вам кого? – недовольно спросил он. – Вы чего ходите по ночам? Приходите с утра, когда приказчик будет на месте.

С этими словами он хотел захлопнуть дверь перед моим носом, но я задержал ее рукой.

– Обожди, голубчик, – проговорил я охрипшим голосом. – Сюда только что зашла женщина.

– Какая еще женщина? – недовольно пробурчал швейцар. – Не было здесь никакой женщины.

– Ну, как же. Ты, верно, голубчик, не помнишь меня. Я бывал здесь часто больше года назад.

Он пристально посмотрел в мое помятое лицо и поморщился.

– Нет, не помню я вас, господин хороший. Шли бы вы домой и проспались. От вас за версту винищем разит. И чего так напиваться.

– Нет, ты погоди, – бормотал я. – Я, конечно, уйду спать. Просплюсь. Я ведь на службу хожу. Я директор.

В ответ он скептически покачал головой. А после вышел на крыльцо и закурил самокрутку.

– Вот же, принесла тебя нелегкая, – произнес он. – Ты какую женщину в этом парадном-то потерял?

– Елену Антоновну Захаревскую, – живо откликнулся я. – Она здесь проживает с родителями. На первом этаже. Антон Петрович, её отец, всеми уважаемый и знаменитый на весь город доктор.

– А ты точно пьян, мил человек, – швейцар качал головой.

– Нешто я тебе вру? Где они? Тут живут? Никуда не переехали?

– Переехали, – тяжко вздохнул привратник и выпустил изо рта клубы сизого дыма.

– Как же так? Я же только что ее видел.

– Кого?

– Елену!

– Призрака ты спьяну видел, а не Елену, – швейцар поспешно перекрестился. – Нет ее здесь. И быть не может.

– Да, отчего же?

– Померла она, – швейцар махнул рукой.

– Когда? – опешил я.

– Еще осенью схоронили.

– Да, что же с ней случилось?

– Говорят, что несчастная любовь ее в петлю загнала. Был, говорят, у нее какой-то жених. Франт бессовестный. Погулял с ней, поматросил, да и бросил. Она может быть бы и оклемалась, да тут всё одно к одному. Отца-то её еще по весне хватил удар. Летом он скончался, а сразу за ним умерла и мать от сердечного приступа. Елена их схоронила. Дом в деревне, говорят, продала и с долгами папашиными расплатилась. Потом каждый день ходила к ним на могилки. Сходит, а после дома сидит. Всё одна, да одна. Раньше-то, бывало, у них полон дом гостей. И студенты толпами ходили и гости разные. Всё женихи к Елене сватались. А тут все куда-то подевались. Будто корова языком слизала.

Вот и сидела Елена Антоновна всеми днями, да вечерами одна-одинёшенька. А тут мы с Николаевичем, истопником нашим, смотрим как-то, что пропала наша Елена. Три дня из дома не выходит. Мы и переполошились. Стучали к ним в квартиру, а там тишина. Позвали плотника. Вскрыли двери, а там Елена в петле висит. Вот такие-то дела.

Сутулый швейцар докурил папироску и встал с крыльца.

– Ну, я пошел. Ты это, добрый человек, сходи в церковку, да помолись за Еленочку нашу и ее родителей. Царство им небесное – хорошие были люди, добрые. А за Леночку ты особо помолись. Её ведь, как самоубийцу, даже не отпевали.

Я почти не слушал его. Я медленно спускался по ступеням, а после вошел в заснеженный двор. Там, среди покрытых инеем кленов, стояла одинокая деревянная скамья. Позади себя я услышал скрип закрывающейся двери – видимо, швейцар пошел всё-таки спать.

И вновь во всей Вселенной я остался один. В свете фонаря четкой линией обозначились мои одинокие следы. Я грузно опустился на скамью. Если вы спросите, что я чувствовал в эти минуты, то словами мне трудно объяснить своё состояние. От боли в груди я даже не ощутил собственного стыда за невинно загубленную душу.

Было ли мне жаль эту несчастную Леночку? Скорее, нет. Как и прежде, она была мне почти безразлична. Я ведь бежал за ней вовсе не из тоски. Нет. Мне просто хотелось с ней поговорить. Излить свою печаль.

Вот так-то.

А оказалось, что бежал я вовсе не за живой Еленой, а за её призраком.

Я сидел и смотрел на зимнее ночное небо. Путь до него казался коротким – только протяни руку. Снегопад соединил всё пространство воедино – землю перемешал с небом. Смял и упростил все пути. Снежинки падали и падали на землю. А я ощущал полное одиночество. Вселенское сиротство.

Я понимал, что сильно устал. Я устал жить в этой реальности. Мне было уже не интересно. В этом мире не осталось ровно ничего, что могло бы задержать меня хоть на день, хоть на миг. Партия окончательно перешла в эндшпиль. Мне хотелось скорейшего освобождения – сбросить оковы этого сна, как самый тяжкий и никчемный груз.

Внезапно я вспомнил о Машеньке Грачевой, и по моим щекам потекли горячие слезы. Лишь ее образ отозвался в сердце тихой радостью и какой-то щемящей грустью. На губах была соль и привкус талого снега. Я глубоко вдохнул, но подавился порывом холодного воздуха и закашлялся. Кашлял я так сильно, что ощутил, как мне на подбородок хлынуло из горла что-то теплое. Это была кровь. Много крови. Видимо, исполнились все опасения моего эскулапа.

Поверьте, господа, я не был настолько болен, чтобы меня нельзя было спасти. И если бы судьба сложилась иначе, то у меня было бы довольно сил и желания полностью излечиться. Бывает и такое, когда душа, не видя никаких перспектив или желания дальнейшей жизни, прекращает находить компромиссы с собственным телом и сбрасывает его, словно нечто ненужное и чужеродное.

Когда я отлетал от собственной формы, мне стало жаль себя. Одинокий, я сидел без шапки с растрепанными седеющими волосами, а вокруг меня простирался белоснежный ковер из девственно чистого снега. А под ногами таял белый пятачок, испещренный застывшей багровой россыпью. Это было даже немного красиво…

А я медленно улетал от земли.

А после я проснулся…

* * *

– Красиво, говоришь? – с грустью отозвался Махнев. – Красные капли на белом снегу? Да, это красиво…

Макар и Родин молчали.

– Наш эстет очень любит это сочетание – красное на белом фоне, – продолжил Владимир. – Когда-то он мне об этом уже говорил.

– Вы полагаете, Владимир Иванович, что вся эта эстетика сотворена им?

– Мне трудно судить, но наш Магистр любит красивые финалы. Красивые и трагичные. Театральные!

– Возможно… Иногда мне приходило в голову, что за всеми жизненными репризами стоит какой-то талантливый режиссер.

– Стоит, а как же! Можете не сомневаться.

Макар молча разлил по бокалам новую порцию вина.

– Родион Николаевич, Владимир Иванович, давайте выпьем за то, чтобы такие сны нам больше не снились. Я думал, что это мне приснился кошмар, но ваш сон оказался еще страшнее.

Все трое молча пригубили вино, а после Владимир откинулся на спинку стула.

– Мне отчего-то сильно хочется курить, – произнес он. – Но сигары остались в спальне. Сходить?

Не успел он озвучить собственное желание, как на столе, среди бутылок, материализовалась золотистая коробка с сигарами и элегантная серебряная гильотина.

– О, какие щедрые у нас хозяева. «Панетелас» – это довольно приличный сорт сигар, – оживился Махнев.

Уже через пару минут все трое попыхивали дорогим ароматом.

– Я вот, о чем думаю, Родион Николаевич, – глубокомысленно изрек Владимир, выпуская из ноздрей дым. – Вы сказали, что чуть ли не с радостью и без сожаления расстались с собственным телом.

– Да, это было именно так. По крайней мере, в этом коротком сне у меня не было ровно никаких сожалений об утрате моего физического аппарата. И ведь нельзя сказать, чтобы я был неприятен внешне. Вовсе нет. Когда я был далек от приступов самоедства, то мое отражение в зеркале вовсе не вызывало во мне отвращения. Я бы даже сказал, что, наоборот, бывали минуты, когда я казался самому себе даже довольно симпатичным и импозантным мужчиной. Не стоит сбрасывать со счетов и то обстоятельство, что в этом сне я не был беден. Отнюдь. И потом я занимал довольно почетную должность. Мне не на что было жаловаться, если бы ни та пустота, которая завладела вдруг моей душой. После утраты Маши и моих надежд, связанных с ней, мне будто всё в том мире стало безразлично. Её измена поразила меня в самое сердце. Перед моим мысленным взором постоянно возникал образ моей нимфы в объятиях Грачева. На той отвратительной и пошлой оттоманке. Чем чаще я прокручивал в голове ту картину и их откровенный разговор, тем больше приходил к выводу о собственной никчемности. Мне стало трудно находить смыслы.

– Да, как-то вы быстро сдались.

– Возможно, это было условием этого сна. Я не знаю. Уже сейчас я стал догадываться о том, что если у человека отсутствует в жизни любовь, то ему трудно находить те самые смыслы, которые побуждают его бороться за собственное выживание. Наверное, я все-таки любил эту девочку, по имени Маша. Любил. А без нее мне вдруг всё стало неинтересным. И моя собственная похоть показалась мне настолько лишенной смысла. Уничижительной мышиной возней. Видимо, я проявил себя как жуткий максималист. С утратой любви, я утратил даже наслаждение от прочих человеческих инстинктов.

– Возможно…

– Подумайте только, что есть похоть и разврат в чистом виде?

– И что?

– Ну, если вы мне скажете, что это просто сатанинский грех, то я вам не поверю. Ибо у любого проявления человеческой похоти, как и в прочих вещах, существует своя МЕРА. Свой размах и свои границы. И всё это обусловлено лишь эманациями человеческого духа.

– Занятно, – согласился Владимир, затягиваясь сигарой. – И что же дальше?

– А дальше я вам скажу о том, что любая человеческая похоть зависит от уровня духовного развития индивида. От его фантазии и творчества, наконец.

– Вот как? – Владимир улыбался. – Творчества, говорите?

– Несомненно. Творчества… А как иначе? И о каком творчестве может идти речь, если у души забирают ее главную энергию – любовь?

– Вы полагаете, что без любви нет и жизни?

– Жизнь есть, конечно. Но, какая? Она бесцветна и пуста. Она словно бы лишается смысла.

– Но ведь каждый второй в мире Яви живёт без любви.

– Я знаю. Я и сам так жил. Но познав её яркость, я не захотел уже жить в её отсутствии. Мне стало скучно.

– А, по-моему, для жизни довольно любви к самому себе, – рассмеялся Владимир. – По крайней мере, раньше я был почти уверен в этом.

В ответ Травин лишь бесстрастно покачал головой.

– Нет, господа, если судьба не дала вам истиной любви, то неплохо было бы заполнить этот провал любовью к детям, родителям, своим приятелям. Да, хоть бы к домашнему коту.

– Где-то я всё это уже слышал, – устало произнес Владимир. – Уж больно всё пресно…

– Да, но что поделать. Путь каждого из нас – это вечный поиск любви.

Все трое помолчали.

– Хочу «вернуться к нашим баранам». Я вот тут подумал и о том, насколько Богу ценны наши тела? Ведь само тело тоже наверняка имеет какую-то цену. И разве рационально вот так вот ими разбрасываться? Мне, например, в прошлом воплощении, при уходе, было очень жаль своей прекрасной формы.

– Всё так, – кивнул Травин. – Но не задумывались ли вы о том, что наше физическое тело – это тоже не больше, чем иллюзия? Насколько я знаком с биологией, то все физические тела состоят из корпускул, молекул или чего-то там еще… Каких-то биологических частиц. В таком случае, чем наше тело отличается от деревянного полена? В плане значимости? Ничем. Их и отличает лишь разность формы. Но, любая форма текуча. Она переходит из одного состояния в другое. Все предметы в мире Яви – суть временны – от бревна, до человеческого тела. Рано или поздно всё это превращается в тлен и пыль.

– Ох, не нравится мне эдакий утилитарный подход к божьему творению.

– Утилитарный? А что бы значила ваша форма без главного божьего творения – человеческой души?

– И то верно…

За окнами раздался стук. Все трое вздрогнули от неожиданности и переглянулись.

– Мы все, вроде, здесь. А кого это к нам несёт?

* * *

Озираясь по сторонам и стараясь отогнать внезапную тревогу, Владимир пошел открывать нежданным гостям. Как только отворилась дверь, он замер в изумлении.

За воротами стояла Лукерья Потапова, собственной персоной. Одета женщина была в яркое розовое платье с белыми рюшами и модную шляпку. Так одевались столичные модницы, а вовсе не крепостные крестьянки. Правда, на небольшом Лушкином декольте был повязан цветастый платок, никак не гармонирующий с тоном всего наряда. Владимир узнал этот платок. Это он подарил ей этот самый платок. Значит, не выкинула. Значит, приберегла, с удовлетворением подумал он.

– Лукерья Ивановна? – Владимир изумленно смотрел на гостью. – Какими судьбами?

– Могу я войти? – краснея, произнесла она.

– Конечно, милости прошу…

Владимир широко распахнул дверь и галантным жестом пригласил женщину за порог.

– Я принесла вам тут кое-что, – поправляя шляпку, произнесла она.

И только тут Владимир заметил в ее руках довольно увесистую котомку.

– Вам помочь?

Она кивнула в ответ и протянула в руки Махнева холщовый мешок.

– Разрешите полюбопытствовать, а что это?

– Здесь креатура, – тихо произнесла она и воровато оглянулась по сторонам.

Владимир развязал тесемки и с любопытством заглянул внутрь серой котомки. Он увидал в ней большую бутыль, закрытую сургучом. В бутыли плескалась какая-та лазурная жидкость, переливающаяся яркими всполохами жемчужных искорок.

– Креатура? – эхом отозвался Владимир и непонимающе понюхал сургучное горло старинного сосуда.

Запах был весьма странный. Ему показалось, что из бутыли пахнет ванильным мороженым.

– Это надо пить?

– Какое пить, Владимир Иванович, – с усмешкой отозвалась Лукерья. – Это для того, чтобы ваши инкубы и суккубы выходили красивыми. Нешто не помните, какие чудища у вас в прошлый раз вылупились? – она немного покраснела.

– А… Вот ты о чём! Ты про кадавров? А я уже стал о них забывать. Ну, да…

– Забыли? А это зря. Главный начальник может еще напомнить. Так вот, ежели что, то я подскажу, сколько этой синьки надо в квашню лить. Вам ведь тогда её вовсе не выдали?

– Нет…

– Ну вот… Потому я и принесла.

– А ты где взяла?

– У Горохова весь чулан в этих бутылках. Я и умыкнула одну.

– Ты так рисковали ради меня… Это дорогого стоит.

– Да, ладно, – она махнула рукой. – Чай он и не заметит, что я одну украла… Вы спрячьте бутыль до поры, до времени.

– Спасибо, Луша. Ты проходи в дом. Правда, я не один.

– А с кем? – она недоверчиво посмотрела на Махнева.

– У меня в гостях два моих приятеля.

– А, это тот купчина и худой учитель?

– А вы прекрасно осведомлены о местных жителях.

Она не ответила, а прошла на дорожку, ведущую к ступеням крыльца.

Владимир оценивающе посмотрел ей вслед. Эта чертовка напялила на себя платье с корсетом, и от этого ее точеная фигурка выглядела весьма соблазнительно, особенно сзади. Похоже, что она знала это и вышагивала перед Владимиром весьма уверенной походкой. И потом в этом царстве Лушка, как и большинство местных женщин, выглядела очень молодо и свежо. Этот колдовской мир даже дурнушек делал красавицами, не говоря уже о тех, кто и при жизни был вовсе недурен собой.

Русые волосы Лукерьи были заплетены в толстую косу. Легкая челочка спускалась на белоснежный лоб, открывая голубые, чуть шалые глаза нижегородской красавицы.

«А все-таки у меня были очень хорошенькие крепостные, – с радостью подумал Владимир. – Все красавицы, словно на подбор. Чего только Потапова эта стоит».

Она будто прочла его мысли и обернулась. Кокетливый и в то же время смущенный взгляд бегло коснулся его лица. А после она опустила ресницы.

«А Виктор, чёрт его подери, был как всегда прав. Пришла же сама! Выходит, что простила?»

Он медленно шел позади, но около входа обгонял гостью на шаг и широко распахивал перед нею двери. Когда Лукерья оказалась в большой гостиной, где за столом сидели Булкин с Травиным, она чуточку оробела. Зато наши джентльмены, к моменту ее прихода, были уже в хорошем хмелю и радостно приветствовали гостью. Булкин разыскал еще один стул и освободил на столе место для нового бокала. Пододвинул он и вазу с фруктами.

– Прошу любить и жаловать, господа, – торжественно произнес Владимир. – Это моя старая знакомая. Зовут её Лукерья Ивановна.

Оба его гостя тоже были представлены Лукерье.

– Какое вино предпочитает сударыня? – спросил ее Травин.

– А какие вы любите фрукты? – интересовался Макар.

Двое мужчин стали наперебой ухаживать за раскрасневшейся от внимания Лушкой. Владимир тем временем повертел в руках бутыль с креатурой и спрятал ее в комоде.

С появлением Лукерьи, философский настрой мужской беседы испарился, будто его никогда и не было. Перед нами сидели лишь трое подвыпивших кавалера, пытающиеся ухаживать за одинокой гостьей. Но гостья, расточая на право и лево ослепительные улыбки, всё же украдкой поглядывала на своего, некогда обожаемого барина. Всем отчего-то стало весело и чуточку смешно. В ход пошли умные и не очень анекдоты. Щедро сыпались комплименты, и лилось по бокалам вино.

Уж Травин умудрился пару раз поцеловать Лушку в белые ладошки, а Макар даже осмелился приобнять ее за полные плечики. Владимир же, глядя на эти очаровательные и немудреные сцены, думал о том, что без общества женщин мужчины делаются крайне занудными, и что Бог великий умница, раз создал в этом мире два пола.

Лушка же в этот момент, похоже, не думала вообще ни о чем. Она лишь радовалась от того, что некто более мудрый, чем все люди на земле, сделал так, что всё в ее жизни вернулось назад, на круги своя. Она сильно любила этого самого красивого и самого умного в мире человека, а после так же сильно ненавидела его и желала ему смерти. Но вот они оба умерли для того мира, где она так долго страдала. Но любовь её не умерла. Она живее всего. И этот кто-то, наверное сам Господь, сделал так, что ее обожаемый барин теперь вновь сидел напротив нее и улыбался ей самой красивой в мире улыбкой.

От выпитого вина мысли ее путались, а голову клонило в сон. Надо отдать должное, она вовремя встрепенулась и решительно встала со стула.

– Прошу меня, простить, господа, – пробормотала она, покраснев. – Я, кажется, немного опьянела. А у меня еще сегодня много дел.

А далее она выскочила из гостиной. За окнами раздался дробный стук ее ловких каблучков, и хлопнула входная калитка.

– Ну, вот, – расстроено процедил Макар. – Я только хотел… А она…

– Появилась словно мираж, и пропала так же.

А дальше их беседа уже не ладилась. Первым вскочил из-за стола Булкин.

– Володя, я схожу домой. А завтра снова к тебе загляну. Хорошо?

– И я, наверное, пойду, – засуетился Травин.

Не успел Владимир им что-то ответить, как обоих словно бы ветром сдуло.

Владимир устало присел на небольшой диван, стоящий возле стены. Краем сознания он с улыбкой подумал о том, что оба его гостя, заторопившись по делам, на самом деле, побежали вслед за Лукерьей.

«А что? Она очень даже ничего», – едва подумал он и задремал.

Он сам не заметил, как тяжелая голова упала на диванный валик.

Выпитое вино вновь унесло его в сон.

* * *

Его новое сновидение состояло из коротких обрывков.

Вот среди заснеженного поля он увидел три горящих двухэтажных сруба. Алыми языками пламя отлетало к синему небу. Бревна трещали, рождая фейерверки рассыпающихся искр. Над пожарищем сияло гигантское небесное гало. А на земле, на холодном и бескрайнем покрывале, в лихорадке и тоске метались серые немые тени. Огненная пляска вызвала в нем восторг и необъяснимую тревогу. Ему казалось, что в этом пламени он теряет нечто важное. То, что уже не вернуть.

Потом он видел трех обнаженных женщин, захваченных неземной страстью, трех блудниц, скачущих в сатанинской скачке. И вокруг них тоже полыхали языки огня.

Следующим видением был флорентийский холм, на котором стояли двое. Он узнал их. Это были Лучиана и мастер Конте. Они нежно обнимали друг друга. А в небе, где сияла красавица-луна, рождалась и жила прекрасная и великая музыка, музыка, которую не сочинил еще ни один композитор. Это была «Luna tú».

Она неслась над землей, вселяя в сердца надежду на обретение истинной ЛЮБВИ.

Владимир заслушался божественной мелодией. Это была песня. И исполнял ее, судя по всему, вполне себе земной мужчина – из плоти и крови. Но помогали ему в исполнении небесные ангелы.

Владимир парил высоко в небе и, затаив дыхание, внимал их чарующим голосам.

А после он брёл по бескрайнему полю, покрытому снегом. Брёл наугад босыми и горячими ногами. На плотном чистом покрывале шипели и таяли следы от его голых ступней. До рассвета оставалось совсем немного времени. Он шел и плакал, сложив на спине огромные белые крылья.