Пьемура разбудил громовой рокот огромных барабанов, откликнувшихся на послание с запада. За все пять лет пребывания в цехе арфистов он так и не привык к этому оглушительному грохоту, от которого начинала вибрировать каждая косточка. «Может быть, если бы они били каждое утро или всегда в одинаковом ритме, – переворачиваясь на другой бок, подумал он, – мне и удалось бы притерпеться к ним и не просыпаться. Да нет, вряд ли». Сон у Пьемура был чуткий – сказывалась работа пастушонком в детстве. По ночам приходилось держать ухо востро, чтобы укараулить стадо. Эта способность очень помогала ему и здесь, в цехе: товарищам по спальне никогда не удавалось застать его врасплох, чтобы устроить какую-нибудь каверзу. Часто, просыпаясь ночью, он видел, как в Дом арфистов прилетал на драконе какой-нибудь поздний гость, пожелавший остаться невидимым для посторонних глаз. А то становился свидетелем появлений и исчезновений самого мастера Робинтона, который, вне всякого сомнения, относился к числу самых выдающихся людей Перна и был почти таким же влиятельным, как Ф’лар и Лесса, предводители Бенден-Вейра. Порой, теплой летней ночью, когда ставни главного корпуса оставались открытыми, а мастера и подмастерья, уверенные, что школяры спокойно спят, предавались беседе, ночной ветерок доносил до его ушей в высшей степени захватывающие новости. Он был мал, да удал и старался не зевать, чтобы всегда быть в курсе всех дел, и умение незаметно слушать ему здорово помогало.

Мальчик ворочался в постели, пытаясь снова уснуть, а в голове у него эхом отдавалась барабанная дробь. Послание передал арфист Иста-холда – Пьемур разобрал его опознавательный знак. Остальное он уловил лишь в общих чертах – что-то насчет корабля. Может быть, стоит выучить барабанную азбуку? Правда, сейчас, когда все больше и больше людей обзаводятся файрами, которые могут в мгновение ока доставить послание в любую точку Перна, барабанные сообщения стали поступать реже.

Удастся ли ему заполучить яйцо огненной ящерки? Менолли обещала не забыть его, когда Красотка произведет на свет потомство. Очень мило с ее стороны, но Пьемур вполне отдавал себе отчет, что Менолли вряд ли представится возможность распределить яйца по собственному желанию. Мастер-арфист наверняка захочет оделить ими нужных людей, и Пьемур его не винит: дела цеха прежде всего. И все же в один прекрасный день у него тоже будет свой файр – королева или как минимум бронзовый!

Скрестив руки за головой, мальчуган погрузился в мечты. Он ежедневно помогал Менолли кормить ее стаю и многое узнал о повадках файров. Гораздо больше, чем иные владельцы файров – те самые, кто Обороты подряд упрямо твердил: файры – это пустые выдумки, ребячьи сны. И так было до тех пор, пока Ф’нор, всадник бронзового Кант’а, не запечатлел на побережье Южного материка маленькую королеву. Потом на другой стороне Перна Менолли спасла от высокого прилива, которыми был отмечен тот Оборот, целую кладку огненной ящерицы. Теперь-то уже каждый мечтает о собственном файре и признает, что они маленькие родичи огромных драконов Перна.

Пьемур боязливо поежился – вчера над Форт-холдом падали Нити. В это время школяры как раз репетировали новое сочинение мастера Домека о том, как всадники искали Лессу и как она стала госпожой Вейра перед новым Прохождением Алой Звезды. Но Пьемур никак не мог сосредоточиться: его мысли были заняты серебристыми Нитями, летящими с небес Перна на неприступный, наглухо запертый Дом арфистов. Как всегда во время Падения, ему представлялись виртуозно маневрирующие боевые драконы, чье огненное дыхание испепеляло Нити, прежде чем те успевали упасть с неба и с неимоверной прожорливостью наброситься на что-то живое или зарыться в землю, чтобы там размножиться. Одна мысль о коварном враге бросала Пьемура в дрожь.

А ведь Менолли – прежде чем мастер Робинтон открыл ее талант к сочинению песен – жила в пещере одна-одинешенька, заботясь о девяти запечатленных файрах из спасенной кладки. «Если бы только я не был привязан к цеху, – вздыхая, думал Пьемур, – если бы мог порыскать по берегу, отыскать свою кладку…» Конечно, он всего лишь ученик, и ему пришлось бы отдать все яйца главному мастеру цеха, но мастер Робинтон наверняка позволил бы ему оставить одно себе, найди он целую кладку.

Внезапно со двора донесся пронзительный крик файра. Мальчик испуганно подскочил. Прямоугольный двор цеха арфистов уже золотили лучи солнца. Неужели он незаметно уснул? Если Крепыш так вопит, значит кормежка вот-вот начнется… Пьемур торопливо оделся и, прихватив башмаки, сбежал вниз по лестнице. Он выскочил во двор как раз в тот миг, когда проголодавшийся Крепыш испустил второй, куда более нетерпеливый вопль.

Мальчик с облегчением увидел, что Камо еще только выходит из кухни, прижимая к себе миску с обрезками мяса. Значит, он поспел вовремя! Пьемур сунул ноги в башмаки и, не теряя времени на возню со шнурками, припустил через двор, краем глаза заметив, что на ступеньках главного корпуса появилась Менолли. Подлетевшие Крепыш, Лентяй и Кривляка закружились у него над головой, подгоняя его требовательными криками. Пьемур поднял голову, ища взглядом Красотку. Менолли как-то сказала ему, что королева, входя в брачную пору, становится еще ярче, еще золотистее, чем обычно. Ящерица, кружась, опускалась Менолли на плечо, но цвет у нее был такой же, как всегда.

– Камо кормит милашек? – Дурачок сиял улыбкой, приветствуя арфистов.

– Камо кормит милашек! – привычно откликнулись Менолли с Пьемуром и, с усмешкой переглянувшись, потянулись за кусочками мяса.

Крепыш с Кривлякой заняли свои излюбленные места на плечах у Пьемура, а Лентяй с неожиданной силой вцепился в левую руку. Когда файры занялись едой, Пьемур покосился на Менолли – интересно, слышала ли она сообщение, пришедшее по барабанной связи? Сегодня утром вид у девушки был совсем не заспанный и в то же время какой-то отрешенный. Кто знает, возможно, она просто-напросто обдумывает новую песню, но сочинение музыки – отнюдь не единственная ее обязанность в цехе арфистов. Пока они кормили файров, Дом начал постепенно просыпаться: кухонная прислуга, подгоняемая Сильвиной и Абуной, взялась за приготовление завтрака, из спален старших и младших школяров слышались шум и крики, ставни в комнатах подмастерьев открывались, впуская внутрь свежий утренний воздух. Как только файры, насытившись, взлетели, чтобы поразмять крылья, Пьемур, Менолли и Камо отправились каждый по своим делам: Камо, получив от Менолли обычный толчок в спину, покорно потрусил на кухню, а она сама вместе с Пьемуром поднялась по главной лестнице в столовую.

Первым уроком у Пьемура был хор – в эту пору школяры, как всегда, репетировали выступление для Весеннего праздника у лорда Грожа. В этот Оборот сотрудничество мастера Домека с Менолли принесло прекрасные плоды: он сочинил на редкость мелодичную балладу о Лессе и ее золотой королеве Рамот’е.

Пьемуру предстояло петь партию Лессы, и на этот раз он не возражал против исполнения женской роли. Вот и нынче утром он с нетерпением ожидал момента, когда хор закончит вступление перед его первым соло. Наконец долгожданный миг настал, он открыл рот… и, к собственному изумлению, не смог издать ни звука.

– Не спи, Пьемур, – недовольно произнес мастер Домек, постукивая палочкой по пюпитру. – Повторим с такта, предшествующего соло, – обратился он к хору, – если, конечно, наш солист готов.

Обычно Пьемур пропускал колкости Домека мимо ушей, но сегодня, захваченный врасплох, он покраснел от неожиданности. Мальчик вдохнул, стиснув зубы, тихонько промычал вместе с хором последние такты вступления. Горло вроде не болит – непохоже, чтобы у него начиналась простуда.

Хор снова подвел его к началу арии, и Пьемур открыл рот. Раздались звуки, скачущие из одной октавы в другую, и ни одного из них и близко не было в клавире.

В зале повисла ошеломленная тишина. Мастер Домек хмуро уставился на Пьемура, который весь похолодел от тягостных предчувствий.

– Пьемур!

– Слушаю, мой господин.

– Спой гамму до мажор.

Пьемур повиновался, и, хотя он отчаянно напрягал диафрагму, на четвертой ноте голос снова сорвался. Мастер Домек отложил палочку и воззрился на Пьемура. Если на обычно непроницаемом лице мастера композиции и можно было прочитать какое-то выражение, то больше всего оно походило на сочувствие, к которому примешивалась изрядная доля раздражения.

– Тебе, Пьемур, придется зайти к мастеру Шонегару. Скажи, Тильгин, ты начал готовить партию?

– Я, мой господин? Я едва успел ее просмотреть… один, без Пьемура…

Не обращая внимания на лепет перепуганного школяра, Пьемур медленно, едва передвигая враз ослабшие ноги, вышел из хорового класса и побрел через двор к обители мастера Шонегара.

Он старался не слышать заискивающий голос Тильгина. Охватившее его презрение помогло на время преодолеть леденящий душу страх. Никогда Тильгину не видать такого голоса, какой был у него! Неужели… был? Может быть, он все-таки простыл? На всякий случай Пьемур кашлянул, но он и без того знал: и с горлом, и с легкими все в полном порядке. Мальчик плелся к мастеру Шонегару, заранее зная приговор – и все же из последних сил надеясь, что ничего страшного не случилось, что все скоро пройдет, что его дискант продержится хотя бы до праздника. Уж больно ему хотелось исполнить партию Лессы в сочинении мастера Домека. Поднявшись по лестнице, он задержался на пороге, ожидая, когда глаза привыкнут к царящему внутри полумраку.

Мастер Шонегар только что встал и откушал. Пьемуру были до мелочей знакомы все привычки наставника. Он сидел в своей излюбленной позе, облокотившись на огромный стол, – массивная голова покоится на ладони, другая рука свешивается на монументальное бедро.

– Что ж, юный Пьемур, это случилось раньше, чем мы ожидали, – произнес мастер совсем негромко, но его голос заполнил все помещение. – Все равно, рано или поздно, это неизбежно должно было произойти. – Нотка сочувствия окрасила густой сочный бас мастера. Широким взмахом руки он отмел звуки, доносящиеся из хорового класса. – Тильгину никогда не сравниться с тобой.

– Что же мне теперь делать без голоса, мой господин? Ведь это единственное, что у меня было…

Мастер Шонегар одарил его таким презрительным взглядом, что Пьемур мгновенно осекся.

– Единственное, что у тебя было? Возможно, любезный Пьемур, но ни в коем случае не единственное, что у тебя есть! Или ты зря проходил у меня в учениках целых пять Оборотов! Да ты должен знать об искусстве вокала больше, чем любой подмастерье в цехе!

– Но кто захочет у меня учиться? – воскликнул Пьемур, окидывая сокрушенным взглядом свою тощую мальчишескую фигуру, и голос его предательски дрогнул. – Да и как бы я смог учить, если у меня нет голоса, чтобы показывать?

– Все это так, но огорчительные перемены, постигшие твой голос, предвещают иные изменения, которые вскоре с лихвой возместят теперешний ущерб. – Мастер Шонегар, прищурившись, в упор взглянул на Пьемура. – То, что с тобой приключилось, не застало меня, – он ткнул себя толстым пальцем в мощную грудь, – врасплох. – С губ его слетел протяжный вздох. – Никто не может сомневаться или отрицать, что в твоем лице я встретил самого проказливого и плутоватого, самого ленивого, самого дерзкого и нахального из сотен учеников, которых мне ценою изнурительных усилий приходилось доводить до мало-мальски приемлемого уровня. Но, несмотря на все это, тебе удалось достичь кое-какого успеха. Хотя ты мог бы достичь гораздо большего.

Мастер Шонегар выдержал эффектную паузу.

– Я считаю, что твоя последняя выходка совершенно в твоем репертуаре: потерять голос, так и не исполнив последнего детища мастера Домека! Несомненно, его лучшего творения, написанного с прицелом на твой голос! Не смей кукситься в моем присутствии, юноша!

Рык мастера Шонегара вывел Пьемура из жалостных размышлений.

– Юноша! Вот в чем весь секрет. Ты превращаешься в юношу. А юноши должны заниматься соответствующими их возрасту делами.

– Какими? – В это единственное слово Пьемур вложил всю свою тоску и отчаяние.

– А вот об этом, юноша, тебе сообщит мастер-арфист!

Толстый палец мастера Шонегара уперся сначала в Пьемура, потом указал на фасад здания, на окна мастера Робинтона.

Пьемур постарался обуздать надежду, которая, едва зародившись, сразу начала пускать ростки в его сердце. И все же он знал: мастер Шонегар никогда не стал бы его обманывать, а тем более внушать напрасные надежды.

Они оба недовольно поморщились, услышав, как Тильгин допустил ошибку, читая клавир с листа. Незаметно покосившись на мастера, Пьемур прочитал на его лице страдание.

– На твоем месте, юный Пьемур, я бы держался от Домека как можно дальше.

Несмотря на все расстройство, мальчик не смог удержаться от улыбки: ведь мастер Домек и правда, чего доброго, подумает, что Пьемур решил омрачить его торжество несвоевременной ломкой голоса.

Шонегар тяжело вздохнул.

– Очень жаль, Пьемур, что ты не смог чуть-чуть подождать. С Тильгином придется столько биться, чтобы он сумел выступить пристойно… Ладно, хватит, не желаю больше ничего слушать! – Он наставил на мальчугана палец. – Катись отсюда!

Пьемур покорно поплелся к двери, но, сделав несколько шагов, оторопело остановился и резко повернулся к учителю.

– Ты имеешь в виду сейчас, мой господин, или…

– Сейчас, мой господин? Разумеется, сейчас, а не завтра и не после дождичка в четверг.

– Сейчас… и навсегда? – запинаясь, выдавил Пьемур.

Теперь, когда он больше не может петь, мастер Шонегар возьмет себе нового ученика, который будет выполнять для него услуги и поручения, которые все эти Обороты были его, Пьемура, обязанностью. И дело не только в том, что Пьемур не хотел расставаться с этой привилегией – ему было искренне жаль лишиться тесного общения с мастером, которое так много ему давало. Он привязался к Шонегару, и все услуги, которые он оказывал наставнику, диктовались именно привязанностью, а не чувством долга. А больше всего его покоряли своеобразный юмор и цветистая речь мастера, и он безропотно сносил поддразнивания, взбучки и нравоучения от этого человека, которого ему, несмотря на все уловки и ухищрения, так ни разу и не удалось провести.

– Сейчас – определенно, – в выразительном голосе Шонегара слышался рокот сожаления, несколько облегчивший Пьемуру горечь потери, – но, разумеется, не навсегда, – уже более сухо закончил мастер, и в его тоне Пьемур различил легкое раздражение: разве можно насовсем избавиться от этого несносного юнца? – Как нам избежать встреч, если все мы ограничены стенами Дома арфистов?

Хотя Пьемуру, как никому другому, было известно, что мастер редко покидает свой кабинет, он почувствовал смутное облегчение. Мальчик сделал несколько нерешительных шагов к Шонегару.

– Сегодня после обеда у тебя наверняка будут какие-нибудь поручения, мастер?

– Я не уверен, что ты окажешься под рукой, – невыразительным голосом ответил Шонегар, при этом лицо его оставалось непроницаемым.

– Но кто же поможет тебе, мой господин? – Голос Пьемура снова сорвался. – Я ведь знаю: после обеда ты всегда бываешь занят…

– Если тебя интересует, – глаза Шонегара насмешливо прищурились, – собираюсь ли я взять на твое место Тильгина… Разумеется, мне придется отдать немало времени и труда развитию его голоса и музыкального слуха, но чтобы он все время здесь шнырял… Нет уж, благодарю покорно! – Толстые пальцы недовольно пошевелились. – А теперь брысь. Выбор твоего преемника потребует от меня длительных размышлений. Заметь, в моем распоряжении сотни весьма достойных пареньков, которые, я в этом нисколько не сомневаюсь, вполне отвечают моим скромным требованиям…

От обиды у Пьемура перехватило дыхание, но внезапно он заметил, как дрожат выразительные брови мастера, и понял: старику расставание далось не так уж легко.

– Я тоже не сомневаюсь.

Пьемур отвернулся и хотел закончить разговор на этой беззаботной ноте, но не смог… Ну пусть бы мастер Шонегар в самый последний разочек…

– Ступай, сынок. Ты ведь знаешь, где меня найти, если вдруг возникнет такая необходимость.

На этот раз прощание было окончательным: мастер склонил голову на согнутую руку и смежил веки, изображая крайнюю степень утомления.

Пьемур поспешно вышел и зажмурился от солнца, показавшегося нестерпимо ярким после сумрака зала. Постоял на нижней ступеньке, медля сделать последний шаг, который положит конец его тесной связи с мастером. В горле застрял комок, не имеющий никакого отношения к тому, что происходило с его голосом. Он попытался проглотить его, но противное ощущение осталось. Мальчик потер глаза, и пальцы его увлажнились. Так он и стоял, сжав кулаки, стараясь не зареветь в голос.

Кажется, мастер Робинтон должен познакомить его с новыми обязанностями… Значит, мастера уже обсуждали, как с ним быть, когда у него начнет ломаться голос. И можно не бояться, что его вышвырнут из цеха и отошлют обратно к отцу-скотоводу, к опостылевшей пастушеской жизни, только потому, что он лишился своего знаменитого дисканта. По отзывам Талмора, играть на арфе и гитаре ему можно позволить только в том случае, если его аккомпанемент будет заглушен громким пением или звуками других инструментов. Свирели и барабаны, которые он изготовлял у мастера Джеринта, были не более чем сносны и никогда не удостаивались клейма, дающего право продавать их на ярмарке. Ноты он мог копировать довольно аккуратно, когда у него бывало подходящее настроение, но всегда находилось столько более интересных занятий, чем корпение над старыми записями, которые другой переписчик мог скопировать гораздо точнее и вдвое быстрее… И все же под давлением обстоятельств Пьемур не особенно возражал бы против копирования, если бы ему разрешили делать свои добавления. Но это категорически запрещалось, тем более что мастер Арнор вечно заглядывал через плечо и бубнил про напрасную трату чернил и пергамента.

Пьемур глубоко вздохнул. Нет, все же пение – это единственное, в чем он силен, и именно оно ему теперь заказано. Неужто навсегда? Нет, не может быть! Он даже растопырил пальцы, как бы защищаясь от мрачных перспектив, а потом крепко сжал кулак. Как замечательно он мог бы петь: ведь он так многому научился у мастера Шонегара, знал столько всяких тонкостей – и о звукоизвлечении, и о фразировке, и об интерпретации, – и все это пропадет впустую, если не вернется голос. И если не вернется, петь он больше не станет – ни за что! Он слишком дорожит своей репутацией. Уж лучше он вообще никогда рта не раскроет…

Тильгин снова сфальшивил. Пьемур злорадно усмехнулся, слушая, как тот повторяет фразу. Они еще не раз вспомнят Пьемура! Он может спеть любое творение прямо с листа, даже если его сочинил Домек, и при этом не пропустить ни единого акцента, ни единого вычурного украшения, которыми Домек обожал перегружать дискантовые партии. Да, в хоре Пьемура будет очень не хватать!

Эта мысль прибавила ему сил, и, одолев наконец последнюю ступеньку, он шагнул на мощенный камнем двор. Засунув большие пальцы за ремень, он медленно побрел ко входу в здание Дома арфистов. И тут же одернул себя: где это видано, чтобы ничтожный школяр, только что потерявший свое привилегированное положение, плелся нога за ногу, когда его посылают к главному арфисту Перна! Он прищурился, глядя на греющихся на крыше файров, и не обнаружил среди них бронзового Заира. Значит, мастер-арфист еще не вставал. Тут Пьемур припомнил, что ночью слышал во дворе его звучный баритон и шум драконьих крыльев. В последнее время мастер Робинтон больше времени проводит вдали от своего цеха, чем в его стенах.

– Пьемур!

Мальчик вздрогнул и поднял голову. На верхней ступеньке главного корпуса стояла Менолли. Голос ее звучал как никогда мягко, и, взглянув на девушку, Пьемур понял: она уже знает.

– Я услышала твое пение и сразу все поняла, – пояснила она.

Ее ласковый тон бесил Пьемура и в то же время действовал успокаивающе. Из всех обитателей цеха арфистов Менолли, как никто, должна его понимать. Уж она-то знает, что чувствует человек, утративший возможность творить музыку.

– Это Тильгин поет?

– Да, и, как всегда, во всем виноват я, – сокрушенно проговорил Пьемур.

– Ты? – с веселым недоумением уставилась на него Менолли.

– Ну что мне было выбрать другое время для того, чтобы потерять голос?

– Действительно, что? Ничуть не сомневаюсь, что ты нарочно сделал это, чтобы насолить Домеку! – широко улыбнулась Менолли.

Им обоим частенько доставалось от взбалмошного мастера.

Пьемур поднялся на верхнюю ступеньку и испытал еще одно потрясение: поистине нынешнее утро – утро сюрпризов! Его глаза оказались почти вровень с глазами Менолли, а она довольно рослая для девушки! Менолли взъерошила ему волосы и засмеялась, когда он с возмущением оттолкнул ее руку.

– Пойдем, тебя ожидает мастер Робинтон.

– Зачем? Куда меня отправят, ты, случайно, не знаешь?

– Так я тебе и сказала, хитрюга! – поддразнила его девушка, широко шагая на длинных ногах, так что ему пришлось бежать вприпрыжку, чтобы не отставать.

– Так нечестно, Менолли!

– Неужели? – Девушку явно забавляло его беспокойство. – Тебе осталось ждать совсем недолго. Могу сказать одно: если Домек недоволен, что у тебя ломается голос, то мастер Робинтон, напротив, рад.

– Ну, Менолли, намекни хоть одним словечком. Что тебе стоит? Ведь ты мне тоже кое-чем обязана!

– Вот как? – Менолли явно наслаждалась своим преимуществом.

– Вот так! И ты сама это отлично знаешь. Так почему бы тебе меня не отблагодарить? – разозлился Пьемур. Ну зачем она именно сегодня такая вредная!

– Не понимаю, какая тебе нужна благодарность? Немножко терпения – и ты сам все узнаешь. – Они поднялись на второй этаж и пошли по коридору к кабинету мастера-арфиста. – Тебе, дружок, надо бы поучиться терпению!

Пьемур даже остановился от возмущения.

– Пойдем, пойдем, – махнув рукой, засмеялась девушка. – Ведь ты уже не маленький, чтобы выпытывать новости. И потом, разве не ты учил меня, что не годится заставлять мастера ждать?

– Просто я уже устал от сюрпризов, – надувшись, сказал мальчик, догнав ее у самой двери.

* * *

Главный арфист Перна сидел за письменным столом; его седеющие волосы серебрились в лучах струящегося в окно солнца. Перед ним стоял поднос с завтраком, но Робинтон, не обращая внимания на остывающий кла, угощал кусочками мяса цепляющегося за его левую руку файра.

– Обжора! Ненасытная утроба! Да поосторожнее ты – оцарапаешь мне руку! Я и так пичкаю тебя без перерыва. Заир, имей же совесть! Видишь, я не прикоснулся к своему завтраку – спешил тебя накормить. Доброе утро, Пьемур. У тебя большой опыт в обращении с файрами. Займись пока Заиром, чтобы я тоже смог перекусить! – Он бросил на мальчика умоляющий взгляд.

Пьемур обогнул длинный стол и, схватив несколько кусочков мяса, помахал ими перед носом Заира.

– Так-то лучше! – воскликнул мастер Робинтон, отхлебнув большой глоток кла.

Поглощенный делом, Пьемур сначала и не заметил, что мастер-арфист, отдавая должное завтраку, в то же время не спускает с него внимательных глаз. Наконец, поймав пристальный взгляд мастера, мальчик всмотрелся в его лицо, но оно было непроницаемо – глаза чуть припухли после сна, морщинки, сбегающие от подвижного рта, выдают скорее возраст и накопившуюся усталость, нежели недовольство.

– Мне будет не хватать твоего юного голоса, – проговорил Робинтон, слегка выделяя слово «юный». – Но пока мы будем ожидать твоего возмужания, я попросил Шонегара, чтобы он на время уступил тебя мне. Надеюсь, ты не будешь очень возражать, если тебе иногда придется оказать кое-какие услуги мне, Менолли и нашему милейшему Сибеллу?

– Менолли и Сибеллу? – вытаращил глаза Пьемур.

– Вовсе не обязательно это так подчеркивать! – притворно возмутилась девушка и тут же примолкла, встретив успокаивающий взгляд мастера-арфиста.

– И ты возьмешь меня в ученики? – спросил Пьемур и затаил дыхание, ожидая ответа.

– Делать нечего, придется, – шутливо вздохнул мастер Робинтон.

– О, мой господин! – Пьемур с трудом верил своему счастью.

Заир требовательно чирикнул: Пьемур от избытка чувств забыл вовремя сунуть ему очередной кусочек.

– Извини, Заир! – Мальчик поспешно возобновил процесс кормежки.

– Однако…

Мастер сделал красноречивую паузу, во время которой Пьемур терзался вопросом: о каком недостатке столь выгодного положения ему собираются сообщить (он уже знал наперед, что хоть один, да обязательно найдется).

– Тебе предстоит поработать над почерком…

– Ведь нам придется разбирать твои каракули, – строго вставила Менолли.

– …научиться быстро и точно отправлять и получать сообщения по барабанной связи… – Робинтон взглянул на свою помощницу. – Я знаю, мастер Фандарел спит и видит, как он установит свой новый аппарат для передачи новостей в каждом холде и цехе, но я не могу ждать так долго. К тому же есть сообщения, предназначенные только для арфистов!

Он замолчал, пристально разглядывая Пьемура.

– Ведь ты, кажется, вырос в холде, где разводят скакунов?

– Да, мой господин. Я отлично езжу верхом на ком угодно!

Менолли недоверчиво покосилась на него:

– Это я езжу верхом!

– Полагаю, Пьемур, тебе скоро представится масса возможностей, чтобы это доказать, – проговорил мастер-арфист, посмеиваясь хвастливому заявлению своего нового ученика. – И еще, мой юный друг, тебе придется доказать, что ты умеешь держать язык за зубами.

Теперь мастер говорил совершенно серьезно, и Пьемур так же серьезно кивнул в знак согласия.

– От Менолли мне известно, что ты, будучи отъявленным озорником, тем не менее не склонен болтать без разбора. Или, – главный арфист поднял руку, приказывая Пьемуру, который уже открыл было рот, помолчать, – …или, скорее, что ты умеешь хранить добытые сведения, пока не представится случай использовать их с выгодой для себя.

– Я, мой господин?

Мастер Робинтон усмехнулся, глядя в его широко распахнутые простодушные глаза.

– Ты, мой господин, ты, юный Пьемур. Просто поразительно, до чего твое лукавство…

Он не закончил фразы, предоставив мальчишке помучиться от любопытства, и продолжал уже более серьезно:

– Что ж, посмотрим, как ты справишься. Не исключено, правда, что твоя новая роль покажется тебе совсем не такой заманчивой, как ты предполагаешь. Но помни: ты сослужишь важную службу своему цеху и мне лично.

«Если петь я пока все равно не могу, – размышлял Пьемур, – то положение ученика мастера-арфиста – все, о чем только можно мечтать. Бонз и Тимини просто остолбенеют от изумления, когда узнают!»

– А тебе вообще приходилось плавать? – спросила Менолли, окинув его таким подозрительным взглядом, что Пьемуру подумалось: уж не прочитала ли она его мысли?

– Ты имеешь в виду – на лодке?

– А как еще? Только, боюсь, мне, как всегда, не повезет, и у тебя обнаружится морская болезнь.

– Ты хочешь сказать, что мне тоже придется отправиться на Южный материк? – молниеносно сложив накопленные обрывки сведений и придя к единственно вероятному выводу, выпалил Пьемур – и сразу же пожалел о своей поспешности.

Мастер-арфист, разом утратив всю свою вальяжность, резко выпрямился в кресле. Его файр заорал от возмущения.

Менолли громко расхохоталась.

– Ну, что я тебе говорила, учитель? – всплеснув руками, спросила она.

– При чем тут Южный материк? – поинтересовался Робинтон.

Пьемур проклинал свою неосмотрительность.

– Да так, мой господин, можно сказать, ни при чем, – неуверенно начал мальчик. – Просто Сибелл в середине зимы вдруг куда-то исчезает недели на две, а потом появляется с дочерна загорелым лицом. А я-то знаю, что он не был ни в Нерате, ни в Южном Болле, ни в Исте. Еще я слышал, на ярмарках болтали: всадникам с севера не положено появляться на Южном, а вот кое-кого из Древних на севере видели. Так вот, я бы на месте Ф’лара поинтересовался – что нужно Древним у нас на севере? И постарался бы удержать их на юге, где им и положено находиться. К тому же у нас столько безземельных людей, у которых нет ни кола ни двора… И похоже, никто из них даже не подозревает, какие просторы там, на Южном! Вот если бы…

Пьемур заметил пристальный взгляд мастера-арфиста и осекся.

– Что «если бы»? – Робинтон сделал ему знак продолжать.

– Видишь ли, мне довелось копировать карту, которую Ф’нор составил для окрестностей Южного холда и Вейра. Но она совсем маленькая, на ней кусок материка, не больше Крома или Набола. Только от всадников из Плоскогорья, которые жили на Южном, пока Ф’лар не изгнал туда самых упертых Древних, я слышал, что они точно знают: Южный материк большой-пребольшой. – Пьемур широко развел руками.

– Ну и что дальше? – настаивал мастер-арфист.

– А то, мой господин, что я бы все разузнал. Ведь ясно, как то, что дракон рождается из яйца: от Древних, – он ткнул пальцем в южном направлении, – надо ждать беды. И от безземельных с севера, – палец указал в противоположную сторону, – тоже. Поэтому, когда Менолли заговорила о плавании, я сразу понял, как Сибелл попал на Южный. Он не мог полететь туда на драконе: ведь Бенден-Вейр ни за что не дал бы на то разрешения, они обещали, что северные всадники не появятся на Южном. Не мог же Сибелл добраться туда вплавь… Если он вообще умеет плавать.

Мастер Робинтон негромко рассмеялся, покачивая головой.

– Ну и как ты думаешь, Менолли, многие у нас пришли к такому же выводу? – хмурясь, спросил он.

Его помощница пожала плечами, и мастер снова повернулся к Пьемуру:

– Надеюсь, юноша, ты свои выводы держишь при себе?

Пьемур обиженно фыркнул, но, спохватившись, что к главному мастеру цеха следует проявлять большее почтение, поспешно добавил:

– Кто обращает внимание на слова и мысли школяров?

– И все же, ты с кем-нибудь делился своими догадками? – настаивал мастер-арфист.

– Разумеется, нет, мой господин. – Пьемур постарался, чтобы в его голосе не прозвучало и тени обиды. – Это дела Бендена, дела холдов, дела арфистов, а вовсе не мои.

– Иногда случайное слово, даже оброненное простым школяром, может так запасть человеку в память, что он забудет, от кого его услышал, а суть запомнит, да еще начнет по недомыслию повторять.

– Я знаю свой долг перед цехом, мастер Робинтон, – заверил учителя Пьемур.

– В этом я не сомневаюсь, – медленно кивнув, произнес мастер-арфист, пристально глядя Пьемуру в глаза. – Но я хочу быть уверен в твоем умении хранить секреты.

– Менолли уже сказала: я не болтун. – Мальчик оглянулся на подругу, ища у нее поддержки.

– В обычных условиях – нет, в этом я уверен. Но ты можешь поддаться искушению и выболтать секрет, если тебя начнут подначивать.

– Я, мой господин? – с неподдельным возмущением воскликнул Пьемур. – Да никогда! Может, я и мал, да не глуп!

– Никто тебя не винит, мой юный друг, но ты и сам знаешь: мы живем в неспокойное время. Я полагаю…

Мастер-арфист замолк и рассеянно прищурился, глядя в окно. Внезапно, видимо, приняв решение, он внимательно посмотрел на Пьемура.

– Менолли говорила мне, что ты отличаешься сообразительностью. Посмотрим, поймешь ли ты причину, побудившую меня прийти к такому решению: никто не должен знать, что ты мой ученик…

Пьемур судорожно втянул воздух. Мастер понимающе улыбнулся, а потом одобрительно кивнул, увидев, что мальчик, овладев собой, изобразил на лице учтивое послушание.

– Официально ты будешь считаться учеником Олодкея, барабанного мастера, который знает, что ты выполняешь мои особые распоряжения. На том и порешим.

По оживленному голосу Робинтона Пьемур понял, что мастер доволен своим замыслом и ему, Пьемуру, остается последовать его примеру.

– Само собой, у барабанщиков нет твердого расписания. Так что никто не заметит твоего отсутствия и ни в чем тебя не заподозрит, если время от времени ты будешь доставлять мои послания.

Мастер Робинтон взял мальчика за плечо и, ласково улыбнувшись, легонько встряхнул.

– Никто не будет скучать по твоему мальчишескому дисканту больше, чем я. Разве что Домек. Но у нас, в цехе арфистов, кое-кому приходится прислушиваться к другим мелодиям и отбивать другие ритмы. – Он еще раз встряхнул Пьемура и ободряюще похлопал его по плечу. – И я хочу, чтобы ты и впредь держал ухо востро, особенно если сумеешь с таким же успехом сопоставлять разрозненные факты, делая столь же любопытные выводы. И еще я хочу, чтобы ты примечал то, как люди говорят – каким тоном, с каким выражением, с какой интонацией.

Пьемур уже смог пошутить:

– Арфист всегда услышит, кто чем живет и дышит. Так, мой господин?

– Молодчина! – рассмеялся мастер Робинтон. – А теперь отнеси поднос Сильвине и скажи, чтобы она выдала тебе обмундирование из кожи. Ведь барабанщик должен быть на посту в любую погоду.

– На барабанной вышке кожа ни к чему! – выпалил Пьемур. Потом склонил голову к плечу и понимающе взглянул на мастера. – А вот для полетов на драконе оно в самый раз.

– Я же вам говорила: он у нас маленький, да удаленький, – прыснула Менолли, увидев замешательство мастера-арфиста.

– Нахал! Мошенник! Дерзкий пройдоха! – прикрикнул Робинтон, энергичным взмахом руки, от которого Заир пронзительно заверещал, указывая пареньку на дверь. – Делай, что велено, и держи свои догадки при себе!

– Значит, я все-таки буду летать на драконе! – подытожил Пьемур.

И, увидев, что мастер Робинтон приподнимается со своего места, проворно выскочил из комнаты.

– Убедился, учитель? – засмеялась Менолли. – Его смышленость может нам очень пригодиться.

В глазах мастера-арфиста еще светились смешливые искорки, но взгляд, устремленный на дверь, стал задумчивым, пальцы рассеянно барабанили по столу.

– Смышлен-то он смышлен, да слишком юн…

– Юн? Это Пьемур-то? Да он отродясь не был юным. И пусть его круглые невинные глаза тебя не обманывают. К тому же ему уже четырнадцать Оборотов, почти столько же, сколько было мне, когда я сбежала из родного холда и поселилась в пещере у Драконьих камней со своими файрами. А что еще ему делать с его энергией и неугомонностью? Он просто не вписывается ни в одно из подразделений нашего цеха. Мастер Шонегар – единственный человек, которому хоть как-то удавалось держать его в руках. С ним не справится ни старик Арнор, ни Джеринт. Остается только Олодкей со своими барабанами.

– Я почти готов признать, что в своем недовольстве Древние не так уж не правы, – тяжело вздохнув, промолвил мастер-арфист.

– Не поняла, учитель…

Менолли вскинула на него глаза, удивленная не только резкой сменой темы разговора, но и смыслом сказанного.

– Мне жаль, что за этот последний долгий Интервал мы так изменились.

– Почему, мой господин? Ведь ты поддерживал все новшества, которые вводили Ф’лар с Лессой. И Бенден не зря настаивал на этих переменах. Они помогли сплотить цеха и холды вокруг Вейров. И еще… – Менолли набрала побольше воздуха, – Сибелл не так давно сказал мне, что перед тем, как началось это Прохождение Алой Звезды, арфисты находились в загоне почти так же, как и всадники. Тебе удалось превратить наш цех в самый влиятельный на всем Перне. Все уважают мастера Робинтона. Даже Пьемур, – добавила она с грудным смехом, стараясь вывести учителя из меланхолии.

– Поистине небывалое достижение!

– Вот именно, – подтвердила девушка, пропуская мимо ушей насмешку. – Уверяю тебя, произвести на него впечатление ой как нелегко. И поверь, он с готовностью будет делать для тебя то, что и так делает для себя. Он вечно подслушивал сплетни на ярмарках, а потом пересказывал мне в расчете на то, что я передам тебе. «Арфист всегда услышит, кто чем живет и дышит», – с улыбкой повторила она шутку Пьемура.

– Во время Интервала все было проще… – снова вздохнув, проговорил Робинтон.

Заир, чистивший коготки у него на плече, вопросительно чирикнул и, склонив головку, устремил взор вращающихся глаз на своего друга. Арфист улыбнулся и погладил файра.

– Но с другой стороны, если быть совершенно честным, куда скучнее. Я думаю, Пьемур не так уже надолго задержится у Олодкея – за Оборот его голос должен установиться, и он сможет снова занять место солиста. Если новый голос будет хотя бы вполовину так же хорош, как его детский дискант, он станет лучшим певцом, чем сам Тагетарл!

Менолли видела, что эта перспектива несколько улучшила настроение мастера-арфиста, и с облегчением улыбнулась.

– Из Иста-холда пришла барабанная весть. Сибелл возвращается с запасом лекарственных трав, которые заказывал мастер Олдайв. Он будет в Морском холде Форта завтра к вечеру, если ветер удержится.

– Вот как? Что ж, интересно будет послушать рассказы нашего милейшего Сибелла о том, кто чем живет и дышит…