Только поднос с посудой, который Пьемур держал в руках, помешал мальчику запрыгать от радости. Работать на мастера Робинтона, пусть даже негласно, быть учеником мастера Олодкея – это не только не урон его репутации, это гораздо больше, чем то, на что он смел надеяться! А ведь он не раз обдумывал свою будущую судьбу.

Конечно, мастер Олодкей – не очень заметный человек в цехе, поскольку редко спускается с барабанной вышки. Худой, чуть сутулый, с большой головой, поросшей жесткими темными волосами, он, по меткому выражению шутников, сам напоминал палочку для басового барабана. Поговаривали, что он давно оглох от грохота сигнальных барабанов, но все признавали, что он отлично улавливает барабанную дробь: слух ему для этого не нужен – он чувствует вибрации воздуха.

Пьемур обдумал перспективы своего нового назначения и решил, что они отнюдь не плохи. У мастера Олодкея только четыре ученика, причем все старшие, и пятеро подмастерьев. Правда, у мастера Шонегара Пьемур был личным учеником, зато Шонегар отвечает за всех певцов цеха, а за мастером Олодкеем числится не больше десятка арфистов. Так что Пьемур снова попал в группу избранных. Конечно, он ощущал бы себя еще более избранным, если бы мог открыть всю правду…

Не чуя под собой ног, мальчик слетел вниз по лестнице, ловко балансируя подносом. Может быть, все-таки, если он докажет мастеру-арфисту, что умеет держать язык за зубами… Напрасно мастер Робинтон думает, что из него можно вытянуть сведения, которые он не желает разглашать. Пьемура ничто так не тешило, как собственная осведомленность. Ему даже не обязательно было демонстрировать ее другим. Мальчуган вполне удовлетворялся сознанием: он, Пьемур, сын никому неведомого кромского скотовода, причастен к важным секретам.

Зря он, конечно, ляпнул про Южный, но зато реакция мастера Робинтона показала, что его догадка верна. Они бывали на Южном – Сибелл-то уж точно, а может быть, и Менолли. С такими помощниками самому мастеру-арфисту не нужно пускаться в рискованные путешествия.

Пьемуру нечасто приходилось сталкиваться с Древними, а теперь Ф’лар и вовсе отправил их в изгнание на Южный материк. И мальчик ничуть о том не жалел – достаточно наслушался рассказов об их алчности и спеси. Но если бы его, Пьемура, попробовали сослать, он и не подумал бы сидеть сложа руки. Непонятно все-таки, почему Древние так безропотно смирились с унизительным изгнанием. Пьемур подсчитал, что на Южный материк отправились двести сорок восемь Древних со своими женами и среди них два непокорных предводителя Вейров – Т’рон из Форта и Т’кул из Плоскогорья. Семнадцать Древних вернулись на север, признав главенство Бендена – так, во всяком случае, Пьемур слышал. Большинство изгнанников и их драконы были уже в возрасте, поэтому боевая мощь Перна, можно сказать, не пострадала. Старость и болезни в первый же Оборот унесли сорок драконов; почти столько же отправились в Промежуток за нынешний Оборот. Пьемур решительно не одобрял такой поспешности, даже со стороны драконов Древних.

Внезапно он застыл на месте, уловив дразнящий аромат, доносящийся с кухни. Никак пончики с вареньем? Очень кстати. У мальчугана даже слюнки потекли. Должно быть, пончики только что вынули из печки – иначе он наверняка почуял бы их благоухание раньше.

Он услышал голос Сильвины, отчетливо слышимый даже на фоне кухонной суеты, и досадливо поморщился. У Абуны он безо всякого труда выпросил бы пару пончиков, а вот Сильвина… Ее нечасто удавалось провести. И все же стоит попробовать…

Пьемур ссутулил плечи, повесил голову и, тяжело шаркая, одолел последние ступеньки ведущей на кухонный уровень лестницы.

– Пьемур? Тебе что здесь понадобилось в такое время? Откуда у тебя поднос мастера-арфиста? Ты же должен быть на репетиции…

Сильвина забрала у мальчика поднос и укоризненно взглянула на него.

– Разве ты еще не слышала? – убито спросил Пьемур.

– А что я должна была слышать? Да и что можно услышать в таком гомоне?

Она поставила поднос на ближайший стол и, взяв мальчугана за подбородок, заставила его поднять голову.

Пьемур был очень доволен собой: ему удалось выдавить пару слезинок. Он быстро зажмурился – Сильвину не так-то легко одурачить. «Но мне правда жаль, что я не смогу исполнить музыку Домека, – поспешно напомнил он себе. – А еще жальче, что ее будет петь Тильгин!»

– Неужели это случилось – у тебя начал ломаться голос?

В приглушенном вопросе Сильвины Пьемур расслышал сочувствие и тревогу. «У женщин-то голоса никогда не ломаются, – подумал он. – Разве может она представить то сокрушительное разочарование и острое чувство потери, которые я ощущаю?!» Слезы хлынули ручьем.

– Ну-ну, малыш! Это еще не конец света. Не пройдет и половины Оборота или того меньше, и голос у тебя установится.

– Но музыка мастера Домека была как раз на меня… – Пьемуру уже не нужно было изображать всхлипывания.

– Еще бы – ведь он писал ее в расчете на твой голос, бездельник! Неужто ты не знал? И все же не могу поверить, неужто ты ухитрился так подгадать потерю голоса, чтобы специально насолить Домеку!

– Насолить мастеру Домеку? – Пьемур вытаращил глаза от возмущения. – Да ты что, Сильвина! Разве я посмел бы…

– Но только потому, что не сумел бы, мошенник ты этакий! Я-то знаю, как ты ненавидишь петь женские партии!

Голос женщины звучал строго, но прикосновение руки было ласковым, успокаивающим. Чистым концом передника она утерла слезы с его лица.

– Тебе повезло – у меня есть кое-что такое, что поможет облегчить твои страдания.

Сильвина подтолкнула его вперед, прямо к противню с остывающими пончиками. Пьемур быстро прикинул, стоит ли ломаться.

– Можешь взять парочку – по одному в каждую руку. А потом ступай. Ты уже был у мастера Шонегара? Поосторожнее с пончиками! Они только что из духовки.

– Ага! – промычал он, несмотря на предупреждение, вгрызаясь в обжигающее тесто. – Их только так и едят!

Во рту было так горячо, что приходилось втягивать холодный воздух, чтобы унять жжение.

– Только мне еще нужно получить обмундирование из кожи.

– Кожу – тебе? Это еще зачем? – Сильвина подозрительно прищурилась.

– Я буду изучать барабанную грамоту у мастера Олодкея. Менолли спрашивала, умею ли я ездить верхом, а мастер Робинтон велел, чтобы я взял у тебя кожаный костюм.

– Значит, все трое в курсе? Гм… И ты будешь учеником мастера Олодкея?

Сильвина обдумала услышанное и окинула мальчугана проницательным взглядом. Может быть, стоит сказать Менолли, что Сильвину ничуть не обманул их замысел представить его учеником барабанщика?

– Что ж, может, так оно и лучше – меньше будешь озорничать. Хотя лично я в этом очень сомневаюсь. Ладно, пошли. Есть у меня одна куртка, которая должна прийтись тебе впору. – Женщина окинула Пьемура оценивающим взглядом. – Будем надеяться, что она тебе какое-то время прослужит. Ведь ясно как то, что дракон рождается из яйца: после тебя она уже никому не пригодится – на тебе все просто горит!

Пьемуру нравилось бывать в кладовых – там так славно пахло выделанной кожей, свежевыкрашенной тканью. Глаза разбегались от разноцветных рулонов материй, связок башмаков, ремней, от сундуков, таящих неведомые сокровища. Ему не раз доставалось по рукам от Сильвины за то, что он открывал крышки и заглядывал внутрь.

Куртка и правда пришлась впору, хотя новая жестковатая кожа слегка топорщилась. Пьемур гордо прошелся взад-вперед, разводя руки, чтобы проверить, не жмет ли в плечах. Она оказалась чуть длинновата, но Сильвина была довольна: мальчишка быстро растет. Подбирая ему новые башмаки, она заметила, как обтрепались его штаны, и выдала сразу две пары – одни синие, другие – из темно-серой кожи. За ними последовали две рубашки, рукава у которых пока были слишком длинны, но к зиме наверняка окажутся в самый раз, шапка, которая защитит уши от холода, а глаза от солнца, и толстые перчатки на пуху – для верховой езды.

Когда он покидал кладовые, ворох новой одежды едва умещался в руках, башмаки, связанные за шнурки и переброшенные через плечо, поочередно стукали его то по спине, то по животу, а в ушах звенели угрозы Сильвины, сулившей ему немыслимые кары, если он осмелится порвать или испачкать свои новые наряды, не проносив хотя бы неделю.

Остаток утра Пьемур провел, примеряя новую экипировку и вертясь перед зеркалом, украшавшим спальню школяров.

Услышав взрыв смеха и криков, ознаменовавший конец урока у хоровой группы, он осторожно выглянул в окно. Большинство мальчишек и юношей потянулись через двор к главному корпусу. Вот Домек, с нотами в руках, решительным шагом направился к владениям мастера Шонегара. Последним вышел Тильгин – голова опущена, плечи сгорблены, весь вид выражает изнеможение после утомительной репетиции. Пьемур ухмыльнулся: разве он не предупреждал Тильгина, чтобы тот заранее выучил партию? Никто не знает, когда мастеру Домеку может понадобиться дублер. Всегда может случиться, что солист схватит насморк или охрипнет. Правда, еще никогда не бывало, чтобы Пьемур вышел из строя перед концертом… до сих пор не случалось. Мальчик тихонько застонал от бессилия. Ему так хотелось спеть партию Лессы в Домековой балладе! Он даже рассчитывал, что благодаря этому госпожа Вейра его отметит и запомнит. Вовсе не лишнее, чтобы тебя знали предводители Бендена – а тут представился такой удобный случай…

Ну да ладно, это не единственный способ выбиться в люди.

Он аккуратно сложил новенькую одежду и убрал в сундучок, любовно погладив пушистый мех. Потом снова выглянул в окно. Пожалуй, пока мастер Домек занят беседой с мастером Шонегаром, самое время незаметно пробраться в столовую. Надо держаться от Домека подальше, и скоро мастер о нем и думать забудет. Правда, Пьемур ни в чем не виноват… во всяком случае, на этот раз.

Какая жалость! Ария Лессы – самое дивное из того, что Домек до сих пор написал. Она так точно подходит к его диапазону… В горле у паренька снова застрял ком при воспоминании об утерянной возможности. Теперь ему разрешат петь не раньше, чем через Оборот. И то нет никакой гарантии, что новый голос хотя бы приблизится к тому, что у него было раньше. Совершенно никакой. Возможно, он никогда больше не сможет изумлять слушателей чистотой тона, неподражаемой гибкостью, замечательным слухом и чувством ритма, не говоря уже о феноменальной способности спеть любую вещь прямо с листа.

Эти раздумья снова привели Пьемура в уныние. Когда он медленно брел по двору мимо резвящихся школяров, они замолкали, провожая его сочувственными взглядами. Да и как иначе – весь вид его являл картину неутешного горя: глаза потуплены, руки безвольно свисают, ноги заплетаются. «Неужели, укуси меня Нить, придется изображать потерю аппетита? – прикидывал хитрец. Его ноздри уже щекотал запах сочного жаркого. – А как же пончики? Правда, если правильно обойтись с товарищами по столу…» В его душе боролись голод и жадность, но когда столовая начала заполняться, никто не смог бы заподозрить подвоха в застывшем у него на лице выражении печальной задумчивости.

Погруженный в свои планы, Пьемур тем не менее отлично осознавал, что рядом с ним молчаливо присутствуют товарищи. Вот тот пухлый кулак слева принадлежит Бролли. А грязная рука, вся в пятнах и царапинах, с обкусанными ногтями – Тимини. В эту трудную минуту его окружают верные друзья. Он протяжно вздохнул и услышал, как Бролли неловко зашаркал ногами, заметил, как Тимини нерешительно протянул руку, а потом медленно убрал, не зная, как будет воспринято его проявление сочувствия. «Пожалуй, из Тимини можно будет вытянуть оба пончика», – удовлетворенно подумал Пьемур.

Вдруг все задвигались, и, незаметно покосившись в сторону круглого стола, Пьемур увидел, что мастер Робинтон занял свое место. Мимо промелькнуло что-то серо-голубое – наверное, это Менолли пробирается к столу подмастерьев.

Ранли и Бонз сидели напротив Пьемура, не спуская с него встревоженных глаз. Он ответил вымученной улыбкой. Когда перед ним появилось блюдо с жарким, он снова вздохнул и рассеянно взял ломтик мяса. Вместо того чтобы сразу наброситься на еду, как бывало раньше, он долго с отсутствующим видом смотрел в тарелку. Потом стал медленно, словно через силу жевать – может быть, так удастся обмануть голодный желудок. Урчание в животе могло погубить план добычи пончиков.

Никто из товарищей не разговаривал – ни с ним, ни между собой, и над их концом стола повисло угрюмое молчание. Наконец подали горячие пончики. Несмотря на оживленный шумок, прокатившийся по залу, Пьемур сохранял отрешенный вид. Он слышал веселые возгласы, видел мгновенный интерес, вспыхнувший на лицах друзей при виде содержимого подноса с десертом.

– Пьемур, ты только взгляни – пончики! – потянул его за рукав Тимини.

– Пончики? – равнодушно переспросил Пьемур, как будто даже они не могли вернуть его к жизни.

– Ну да, твои любимые, – подтвердил Бонз. – Вот, возьми один мой, – добавил он и с едва заметным сожалением положил желанное лакомство на тарелку Пьемура.

– А, пончики, – прерывисто вздохнул страдалец и взял один с таким видом, будто исключительно из вежливости заставляет себя проявить интерес к еде.

– Сегодня они удались как никогда. – Ранли с преувеличенным удовольствием откусил от своего пончика. – Попробуй, Пьемур, сам увидишь. Съешь парочку, сразу почувствуешь себя человеком. Кто поверит? Пьемур отказывается от пончиков!

Ранли обвел взглядом приятелей, ища у них поддержки.

С трудом сдерживаясь, Пьемур медленно дожевал первый пончик, от всей души желая, чтобы остальные подольше оставались горячими.

– И правда вкусный, – чуть ожив, произнес он, после чего его немедленно заставили съесть еще один.

К тому времени, когда он проглотил уже восемь штук – еще три пожертвовали сидящие на другом конце стола, – Пьемур слегка умерил выражение отчаяния на лице: десять пончиков вместо двух – совсем неплохая добыча! Можно сказать, что день прожит не зря.

Со своего места поднялся дежурный подмастерье и стал объявлять назначения на вторую половину дня. Пьемур раздумывал, как ему среагировать на весть о своем новом положении. Изобразить потрясение? Пожалуй… Восторг? Может быть – ведь это почетное назначение, – но только не чрезмерный: иначе приятели могут заподозрить, что он специально изображал печаль, чтобы выманить у них пончики.

– Шеррис – в распоряжение мастера Шонегара.

– Шеррис?

Изумление, потрясение и возмущение, которые охватили Пьемура, заставив его вскочить со скамьи, были самыми что ни на есть неподдельными. Соседи поймали его за руки и заставили сесть на место.

– Шеррис? Этот слюнявый, сопливый, смазливый…

Тимини проворно зажал приятелю рот, и в пылу борьбы несколько следующих объявлений ускользнуло от слуха школяров. Негодование окончательно вернуло Пьемура к жизни, но ему не по силам было тягаться с Тимини и Бролли, которые ни за что бы не допустили, чтобы их друг испытал еще одно унижение – получил нагоняй за то, что перебил подмастерья.

– Ты слышал, Пьемур? – спросил его Бонз, перегнувшись через стол. – Слышал?

– Я слышал, что Шерриса назначили…

Мальчуган буквально клокотал от ярости. Ему было известно о Шеррисе кое-что такое, что не мешало бы знать и мастеру Шонегару!

– Да нет, про тебя!

– Про меня?

Пьемур прекратил сопротивление. Внезапно ему пришла в голову страшная мысль: а вдруг мастер Робинтон передумал, вдруг он, поразмыслив, решил, что Пьемур не подходит для его замыслов, – тогда придется распроститься со всеми лучезарными мечтами, которые он, Пьемур, успел взлелеять сегодня утром!

– Про тебя! Ты поступаешь в распоряжение… – Бонз выдержал паузу, чтобы его слова прозвучали еще более веско, – мастера Олодкея!

– Мастера Олодкея?

Пьемур почувствовал такое облегчение, что ему даже не пришлось притворяться. Он стал озираться, ища глазами барабанного мастера.

Кулак Бонза уперся ему в ребро, и Пьемур, подняв глаза, увидел Дирцана, старшего подмастерья мастера Олодкея. Тот стоял рядом, подбоченясь, и подозрительно разглядывал Пьемура. На его обветренном лице было написано неодобрение.

– Только тебя, Пьемур, нам и не хватало! Заруби у себя на носу: не вздумай шутить с нашим мастером. Он, как никто, управляется с палочками и умеет бить ими не только по барабану!

Выразительно смерив Пьемура взглядом, подмастерье сделал ему знак следовать за собой.