Большие окна, зарешеченные золотой вязью диковинного узора, похожего на знаки Соломоновой печати или каббалистическую гексаграмму с Альфой и Омегой, пропускали яркий и немного дикий свет ночной красавицы Селены.

Виктор стоял в своем знаменитом кабинете, возле окна, и смотрел на прелестницу луну.

– Сколько веков я здесь наблюдаю тебя, моя прекрасная подруга, и не могу я вдоволь налюбоваться тобою. Как я жаден до света твоего неистового, и до музыки великого мастера.

О, мои дорогие читатели, если бы вы хоть на одно мгновение смогли очутиться в высокой и таинственной башне темного замка, которая была выше самых высоких облаков, то увидели бы перед собой весьма импозантного и красивого молодого мужчину. Он был одет в черные жокейские брюки, обтягивающие длинные стройные ноги, заправленные в щегольские кожаные ботфорты. Широкие плечи демона были облачены в тонкую белоснежную сорочку, свободного кроя с откидным воротом, обнажающим сильную смуглую грудь. Русые с рыжиной волосы вольными прядями опускались на плечи. Изящные кисти рук, охваченные узкими манжетами, легли на золотую вязь окна. К нему он прислонился лбом.

– Ты всё молчишь, моя прекрасная Селена…

Луна дрогнула, послав своему хозяину волну волшебного сияния, в котором были россыпи мелких искр, похожих на бриллианты. Сияние прошло через стекло и золотую решетку и легло на черном мраморе в виде светящейся буквы V. А после лунные лучи укоротились и истаяли, но буква на полу осталась. Большая буква V, выложенная чистокровными бриллиантами.

Он не стал ее трогать. Он отошел в сторону и, приложив руку к груди, произнес:

– Я знал, я был уверен, что ты тоже любишь меня…

Его монолог прервал тихий стук.

– Войдите, – небрежно ответил он.

Из темного проема появился карлик Овидий.

– Монсеньор, вы просили узнать и доложить.

– Ну? – недовольным голосом отозвался Виктор.

– Он занят. Занят так, что не скоро освободится.

– Ну, вы не очень-то там свирепствуйте.

Карлик презрительно хмыкнул и покосился на бриллианты, играющие немыслимыми гранями, которые лежали на полу в виде большой буквы V.

– Вот еще. Очень надо, свирепствовать.

– Знаю я тебя и твою мышиную зависть к моему любимчику. Мне лишь необходимо быть уверенным, что он не помешает моим делам.

– Так точно-с. Не помешает.

– А эти двое гавриков где сейчас?

– И эти с ним.

– Вот как? – рассмеялся демон. – Ловко вы их вместе свели. Что ж еще лучше. Всё не будут по царству без дела шататься.

– Именно, – захихикал Овидий. – Я могу идти?

– Иди. Нет, обожди минуту. Принеси веник и смети камни в совок.

– Сию минуту.

– Как сметешь, отнеси их в мой сад с золотыми деревьями и рассыпь их на клумбе. Понял?

– Понял, – вздохнул Овидий.

– Иди.

* * *

Как только за Овидием закрылась дверь, демон присел возле камина на высокий стул и опустил в задумчивости голову.

– То ли ты делаешь, рогатый? – вслух произнес он и вздохнул. – То или нет, но я не могу иначе. Я тоже имею право на счастье.

И в этот самый миг он растворился в пространстве. В огромном пустом кабинете остался только лунный свет, лежащий ровными квадратами, изрезанными витиеватой оконной вязью.

* * *

Летел он недолго. Его проходы были намного легче и короче, чем путешествия его подопечных. Ему понадобился лишь один миг, чтобы из пространства своего кабинета оказаться в мире Яви.

На земле царила снежная зима, благословенная зима с чередой легких морозцев, полных искристого снега. С багровыми закатами и туманными мглистыми утрами, когда не хочется вставать из теплой постели.

В морозы Глафира Сергеевна всё чаще бывала дома. Она любила сидеть в мягком кресле, одетая в свободное домашнее платье, без корсета. На ногах красовались теплые сафьяновые тапочки, а полные плечи нашей красавицы были закутаны в ажурную овечью шаль. Муж сидел рядом в кресле-качалке и читал утреннюю газету.

Здесь же, на ковре, играли трое их прекрасных сыновей. Самому младшему было чуть больше годика. Он строил из кубиков маленькую башенку.

«Ух ты, уже трое, – с улыбкой подумал демон. – Как быстро вы их рожаете, Глафира Сергеевна».

Демон присел немного в стороне от счастливого семейства. Как вы понимаете, мои дорогие читатели, на этот раз наш старый знакомый не захотел быть видимым. Никто из присутствующих даже не подозревал о том, что в комнате находится посторонний мужчина.

«А этот, третий ангелок, особенно хорош, – с умилением думал Виктор. – Мамина порода. Красив чертенок. И ждет его прекрасное будущее. А женщины-то как будут его любить… О…»

Малыш вдруг перестал играть с кубиками и с удивлением смотрел на то место, где сидел красивый незнакомый мужчина в черном плаще и шляпе с пружинистым пером.

«Неужто он видит меня? – подумал Виктор. – Похоже, что да. В этом маленьком теле таится довольно опытная и разумная душа. Какой славный мальчик. Милый мальчик. Говорят, что дети до трёх лет очень часто видят Тонкие миры. Похоже, что это так и есть. Двое старших уже не видят. А этот кроха видит».

Виктор подмигнул малышу и рассмеялся. Малыш тоже начал улыбаться демону. Тогда, будто из воздуха, в руках Виктора появились три золотых кубика, гравированные алмазными звездочками. Он аккуратно подкинул эти кубики малышу.

– Играй, мой хороший, – тихо произнес он. – Я с удовольствием посмотрю на тебя, когда тебе исполнится лет эдак восемнадцать.

А после Виктор встал и подошел к Глафире. Та не видела его. Она читала книгу. Вернее, она лишь делала вид, что увлечена романом. На самом деле эта прекрасная женщина грезила бог знает о чем. В своих мечтах она видела берег моря и золотые скалы. А ветер напел ей слова о том, что это море называется «Глафировым».

– Господи, какая чушь! – прошептала она.

– Что ты сказала, дорогая? – спросил её муж.

– Я говорю, что какая чушь описана в этом романе, – с улыбкой ответила она и захлопнула книгу. – Сережа, вели поставить самовар. Малаша привезла из города яблочной пастилы, пряников, конфет.

– Пастилы! Я хочу пастилы! – закричал старший мальчик.

– И я хочу пастилы! И кофет… – вторил за ним другой.

Младшенький же с улыбкой играл с золотыми кубиками.

Через четверть часа всё святое семейство уже пило чай с пастилой, кренделями и свежими сливками.

«Мне надо меньше есть сладкого, – с унынием думала Глафира. – Вчера я померила свое старое платье и не смогла его застегнуть».

– Глашенька, скоро Сочельник. Я прикажу срубить красивую елочку. Будем наряжать её, как и в прошлом году, – произнес Сергей, пробуя чай из широкого блюдца.

– Елку? Да… – улыбнулась она, словно девочка. – Вот только… – ее лицо чуточку погрустнело.

– Что не так? – с ласковой тревогой спросил муж.

– Мне ёлочку жалко. Она росла-росла в лесу, а мы ее под топор. Она же живая.

– Ну, Глашенька, – нежно журил её муж. – В жизни этой ёлочки будет более важная миссия.

– Это какая? – капризно надув губы, спросила Глаша.

– Она родилась для того, чтобы в назначенный день и час, порадовать своим присутствием нас и наших детей.

– Ты полагаешь, что это достойная причина, чтобы умереть?

– Глаша, ты невозможна! – воскликнул муж.

Он встал из-за стола и обнял жену.

«Просто ты обычный смертный и болван, – ехидно подумал Виктор, глядя на крепкие объятия Сергея. – Ты ничего не можешь предложить своей любимой женщине, помимо банальных и глупых рассуждений о бренности всего живого…»

Сергей обнимал жену за плечи и целовал в висок:

– Что поделаешь. Таков этот мир, – поучительно говорил он. – Одни создания божьи часто умирают лишь ради радости других.

– Болван! – прошептал демон. – Какое гнусное объяснение. Она так со скуки с тобою умрет…

– Но мне не нравится мир, где такие несправедливые законы, – продолжала капризничать Глафира.

– Правильно, Глафира Сергеевна, – шептал рядом демон. – Этот мир далеко не самый лучший. И уж, конечно же, не вполне справедливый.

– Ну, что поделать, милая, этот мир устроен не нами… Я не в силах его изменить.

«А и вправду, – думал демон. – Что этот смертный может изменить? А если бы я был Глафириным мужем, то я бы сказал, что ёлочка эта никогда не умрет. Ибо сразу после Рождества она вновь воскреснет и вернется на свое место в лесу – цела и невредима. И я бы тут же ей показал именно такой фокус. Тысячи таких фокусов. Я бы оживлял для неё не только елочки. Я бы пни заставлял цвести, а деревья петь. Я бы оживил все кругом, куда бы только обратился взор ее прекрасных глаз. У меня бы хохотали цветы, и танцевал ради неё весь мир…»

Сергей потоптался рядом с Глафирой и снова сел на стул. А после он налил себе еще чаю. Когда он в очередной раз поднес блюдце ко рту, демон незаметно толкнул его под локоть. Сергей облился горячим чаем и расколотил красивое блюдце.

– Как я неловок сегодня, – пробормотал он в задумчивости.

– Ты часто бываешь неловким, – мстительно хихикал демон.

Надо признаться, что это были не первые пакости Виктора, сделанные им назло Глафириному супругу. Нет, он никогда не пакостил ему по-крупному. Это были лишь мелочи. То он закидывал куда-то его любимое пенсне, то свежие газеты прятал в старый комод, то путал карты в преферансе, когда тот играл с соседями. То… Пару раз он устроил ему половое бессилие. Совсем на пустом месте. И мстительно наслаждался тем, как муж Глафиры не мог исполнить свой супружеских долг.

Когда осколки блюдца были подобраны, Глафира с нежностью смотрела на мужа:

– Не обижайся на меня, Сереженька, – оправдывалась она. – Я бываю порой несносна. И веду себя, словно маленькая и капризная девочка. Конечно, я буду рада ёлке.

Муж вновь обнял ее и принялся целовать ей тонкие пальчики.

«Фу, какая пасторальная сладость, – думал с раздражением Виктор. – Только такого простачка, как Володька, могут умилять подобные сцены. Сю-си пу-си слюнявые. Только он может восхищаться такими примитивными радостями, ибо сам их не испытал в прежнем рождении. Для меня же все ваши амуры и пасхальные услады являются самым пустым примитивом. Вы все для меня, словно мотыльки… Захочу и испепелю вас всех разом. Я здесь только ради неё. Ради этой женщины. А так бы век моей ноги здесь не было».

Он отлетел в дальний угол комнаты. Его никто не видел. Только малыш следил за ним глазами и улыбался ему приветливой улыбкой. Теперь Виктору точно казалось, что он хорошо знает эту маленькую душу.

* * *

А дальше демон покинул их дом и понесся по небу, собирать темные тучи. Он хотел устроить им снежную бурю.…

– Что-то небо потемнело, – зевая, произнесла Глафира. – Наверное, будет метель.

Когда в его руках уже был целый ком черных туч, он отчего-то передумал обрушивать всю эту страшную кучу-малу на двухэтажный и такой уютный домик ненавистного ему, отставного майора Мельникова.

– Чёрт возьми, – внезапно хмыкнул он. – Теперь я отлично понимаю этого слюнтяя Володьку. Ему тоже была не по нраву вся эта семейная идиллия четы Мельниковых. Только он при этом распустил нюни. А я? Какого чёрта я жалею весь этот сиропный парадиз?

Он удобно устроился на одной из тучек и, заложив руки за голову, стал вновь думать.

– Не лукавь и ты, старый черт. Ты не обрушил на этот домик, стоящий на берегу Ветлуги всю эту хмарь лишь по одной причине. В этом домике живет та душа, которая тебе дороже всех душ на свете. Твоя незабвенная Глафира.

Он еще немного покачался на туче, словно в мягком гамаке. Ноздри с наслаждением вбирали остроту зимнего воздуха.

– Нет, очень уж здесь сыро и холодно! – воскликнул он. – В моей вотчине намного теплее. И зачем ОН выдумал зиму? Зачем холод? Назло людям за то, что не сумели оценить теплоту Рая? Может быть… Хотя… В белых, словно в саван одетых полях, столько чистоты, величия, сна и забвения, что я всякий раз готов смиренно падать ниц пред Создателем за эту красоту. А как искрится снег на солнце, а как хороши щечки юных гимназисток, играющих в снежки. А как прекрасен зимний вечер, напоенный синью лиловых сумерек. А эти дивные ели…. А Сочельник. А балы? Нет, зима тоже прекрасна, как и любое Божье творение.

Он полежал еще немного в холодных струях зимнего воздуха, а после сгреб тучи в охапку, взбил их сильными руками, словно пуховую перину, и отправил их дальним курсом, в сказочную Лапландию.

– Смотри, Сережа, – услышал он снизу чарующий голос Глафиры. – Накануне небо все хмурилось. Я думала, что начнется метель, но тучи вдруг разбежались, и вновь выглянуло солнышко. Правда, уже закат. Гляди, какой красный… Господи, хорошо-то как.

* * *

«Я сделаю это сегодня. Довольно мне ждать. Пора бы и объясниться. Сколько можно откладывать? Я немного раздвину время и украду ее этой же ночью».

Он продолжал парить высоко в небе, глядя на домик отставного майора Мельникова.

«До полуночи еще семь часов, – подумал он. – Слетаю я пока в Москву. Гляну, что там творится».

Он медленно оторвался от тучки и полетел в сторону Ветлуги. Река спала, скованная, словно панцирем, толстым слоем льда. Мимо проплыли лохматые верхушки старых заснеженных сосен. А после поплыли поля и белые рощи. Воздух над ними синел и делался густым и сонным. Демон еще долго летел вдоль русла холодной реки, пока и вовсе не оставил Варнавинский уезд, Костромской губернии.

Теперь путь его лежал в Москву. Он мог бы очутиться в ней за один лишь миг, в ту же секунду, как только подумал о златоглавом городе. Наш крылатый демон мог в одно мгновение очутиться в любом уголке мира, куда бы только увело его горячее желание. Мог он это сделать и сейчас. Мог, но не хотел. И потому он медленно парил над землею, словно влюбленный юноша, решивший совершить неспешный моцион по улицам знакомого города, зная, что скоро его ждет заветное свидание с любимой женщиной.

Внизу промелькнули Ярославль, Ростов Великий, Переславль-Залесский и, наконец, показались яркие огни Московии. Он нечасто бывал в этом городе. Он казался ему суетливей, чем Петербург. Вот и сейчас, вечером, по главным улицам города спешили по своим делам прохожие. Многие кутались в теплые шубы, закрывали уши воротниками. По мостовым на санях мчались экипажи. Лихачи кричали: Поберегись!

Он полюбовался газовыми фонарями на Тверской. Они тянулись теперь от Охотного ряда до Страстной площади. От их света становилось теплее. Сизый морозный воздух казался праздничнее. Под фонарем он увидел двух целующихся влюбленных.

Он заметил, как сильно разрослась Москва, и сколько появилось новых домов между Садовым кольцом и Камер-Коллежским валом. Слетал он и на закованную льдом Москву-реку. Там, возле спуска к реке, он увидел ледяные горки, с которых каталась детвора и взрослые. Несмотря на вечер, здесь было много праздной публики.

Тут же раскинулись ситцевые балаганы, веселящие толпу незатейливыми представлениями с румяным Петрушкой. А между ними ходили торговцы с подносами и коробами на широких лямках. От подносов клубился сдобный пар. На них лежали пирожки и кулебяки с мясом, визигой, капустой и грибами.

Пахло колбасой, рыбой и солеными огурцами. Тут же на столиках стояли самовары. Продавали чай и маковые баранки.

Какой-то мужичок в кафтане заливисто играл на гармошке. Несколько парочек, одетых небогато, по виду мещан, топтались в веселом танце. В воздухе пахло всеобщей радостью. Демон с наслаждением уловил мысли нескольких молодых людей. Один сапожник думал о том, как купит завтра подарков и пойдет свататься к некой Нюрке. Другой, одетый в тулуп крестьянин, радовался тому, как ловко одурачил барина и подсунул ему липовый отчет о торговле. Он сумел сэкономить себе несколько рублей. И мечтал, что завтра он сможет купить на них гостинцев своей беременной жене… Третий, мелкий купчик, думал о том, как бы ему уговорить строптивую швею Наташку вступить с ним в интимную связь.

Пока демон подслушивал чужие мысли, он чуточку отвлекся от собственных. Здесь, возле горок на Москве-реке, ему было легко и весело. Все так же играла гармонь, а люди лихо отплясывали на снегу. Слышался женский визг и ухарские крики молодых парней.

Рядом по набережной прошел молодой студент. Его мысли были тяжкими. Он должен был заложить ростовщику свой последний золотой крест – нательный крест, подаренный ему умирающей матерью. Демон сразу прочел всю его судьбу и понял, что тот болен игрой в карты. Болен глубоко и безнадежно.

«Если я его спасу именно сейчас, то, что это даст? Я вижу, что он вновь будет играть. И через пару лет его прирежут собственные дружки за карточный долг. Института он не окончит. Он, собственно, обречен. И потом – игра в карты – это не моя прерогатива. Этой пагубой занимаются иные демоны. Причем тут я? Это не моя душа…»

И все же ему отчего-то было нестерпимо жаль этого худенького юношу. Он шел и что-то бормотал себе под нос. Демон подлетел ближе.

– Мамочка, где ты, моя мама? – плакал несчастный студент. – Если бы ты была жива, я бросил бы всё. Я вернулся бы домой в Рязань и был рядом с тобою. Я не хочу… Мне не даются науки. Я глуп и бездарен, мама. У меня хватило ума только на то, чтобы проиграть все твои деньги, те деньги, которые ты мне годами собирала на учебу. Меня обманули. Нет, я вру! – заливался он слезами, стынущими на холодном ветру. – Я всё вру, мама. Меня не обманывали. Я все знал. Я знал о том, насколько это дурно, играть в карты. Но меня тянуло к ним так, словно черти меня звали. И вот я проиграл всё на свете. Всё, мама… Мне в пору только в прорубь нырнуть.

Виктор помедлил немного и, хотел было оставить страдальца на произвол его судьбы, но в самый последний миг он отчего-то передумал. Он материализовался в образ пожилого грузного господина в бобровой шубе.

– Молодой человек, – окликнул он студента.

– Вы меня? – с удивлением отозвался он.

– Вас, вас.

– Что вам угодно, сударь? – хмуро продолжил студент, растирая по лицу слёзы.

– Пройдемте немного вдоль набережной, – с улыбкой предложил Виктор.

– Простите, но у меня мало времени…

– О, я не задержу вас надолго.

Студент в нерешительности потоптался возле богатого господина в бобровой шубе.

– Ну, хорошо. Я слушаю вас.

– Прогуляемся чуточку. Вы понимаете, я увидел вас еще издалека. И у меня сжалось сердце.

– Отчего?

– Вы так мне напомнили сына.

– И что? А где он?

– Мой сын умер.

– Я вам сочувствую, – бесстрастно отозвался студент.

– Он не сам умер. Его убили.

– Вот как? А кто?

– Его компаньоны по преферансу.

Студент покраснел и напрягся.

– За что? – заикаясь, произнес он.

Его зубы стучали на морозе.

– Его убили за карточный долг.

– Вот как? – студент пошел тише.

– Да, это трагедия всей моей жизни. Дело в том, что в тот год меня не было с ним рядом. Я богат, у меня две фабрики. И в тот год я уезжал за границу. Я оставлял ему денег на жизнь и учебу. Но он быстро все проиграл. Я никогда не давал сыну лишнего, стараясь воспитывать его в строгости. Я считал, что лишние деньги могут испортить его. Он должен был выучиться на юриста и стать моим помощником в делах. Я умышленно отгораживал его от роскоши. Все фамильное состояние он должен был получить лишь только после окончания университета. В ту зиму, вот так же перед Рождеством, я уехал по делам в Лондон. И оставил его здесь. А он попал под влияние дурной компании. И в итоге был убит. Карты, молодой человек, это тот грех, который ведет на край Преисподней.

– Что вы от меня хотите? – дрожа от ветра, спросил побледневший студент.

– Ничего-с. Вы просто сильно напомнили обликом моего сына. Вот и всё.

– И что с того? У меня своя жизнь, а у вас – своя. Прощайте, сударь.

– Постойте. Я хочу дать вам денег. Много денег. Чтобы вы могли учиться и далее.

– Мне? Денег? – студент оторопел. – Но, за что?

– Ни за что. А просто так, от чистого сердца. Я очень богат. И для меня это сущий пустяк. Но я отчего-то уверен, что вам эти деньги очень пригодятся.

– Спа-си-бо, – медленно произнес студент. – Но я не могу взять ваших денег… Меня воспитали так, что я не могу взять чужого.

– О, это пустяки! – рассмеялся демон. – Я же не на воровство вас толкаю. Я просто их хочу вам подарить.

– Но, как же…

– Ах, давайте же без всяких церемоний. Просто возьмите их и всё.

Виктор полез рукою в широкий карман бобровой шубы и выудил оттуда увесистый бумажный сверток.

– Возьмите.

Студент нерешительно протянул руку. От порыва ветра сверток развернулся. В нем оказалось три ровненьких и тугих пачки сторублевых ассигнаций.

– Боже, да здесь целое состояние, – студент пятился от демона и качал головой. – Это слишком много. Я не могу.

– Ах, возьмите, пожалуйста. И без лишних церемоний.

Виктор сунул сверток в руки обомлевшего студента.

– Как вас зовут?

– Ви́ктором, – ответил студент.

– О, значит, я не ошибся в вас. Вы к тому же и мой тезка. Так вот, дорогой мой Ви́ктор. У меня к вам будет лишь одна маленькая, но очень важная просьба.

– Какая? – напрягся студент.

– Я чувствую, что вы очень хороший молодой человек. И вас хорошо воспитали ваши родители. И потому для вас моя просьба не будет ничего стоить.

– Да?

– Так как я с вами был сегодня откровенен и все вам рассказал о собственном сыне и его нелепой смерти, я хочу, чтобы вы поклялись, что никогда в жизни не сядете за игральный стол.

– Я клянусь, – кивнул юный Виктор и густо покраснел.

– Вы точно обещаете мне это?

– Клянусь памятью моей несчастной матери! – с горячностью произнес он.

– Ну, вот и славно. Прощайте, дорогой мой тёзка. Учитесь хорошо.

И не успел студент очнуться, как полный мужчина в богатой боровой шубе сел в роскошный экипаж и умчался прочь по заснеженной мостовой.

А наш демон завернул за угол и вышел из экипажа. Экипаж вместе с тройкой вороных тут же растаял в воздухе. Вместе с экипажем растаяла и тяжелая бобровая шуба. Он вновь стал невидимым и вновь парил над Москвою в струях ледяного ветра.

«А вот теперь и мне интересно, изменится ли его судьба от встречи с этим щедрым господином в бобровой шубе или нет? Сумеет ли он устоять в поединке со своей страстью? Исполнит ли он, данное мне слово? Ладно, спустя пару лет, я все узнаю, будет ли он жив. Теперь мне это и самому интересно. Вот тебе еще одна загадка. Еще один человеческий экспириенс. «Feci, quod potui, faciant meliōra potentes»[35]

А далее он полетел в сторону Васильевского спуска, но не стал посещать Красную площадь. Он пролетел мимо Ильинки в сторону Китай-города, рассматривая недавно построенные дома, выполненные в стиле классицизма. Порадовался голубым и желтым фасадам новых зданий. Подивился белой лепнине и мраморным изваяниям. Но мысли его всё так же были далеки от этого города и его веселых Рождественских огней. Казалось, что он бесцельно скользит над древним городом – от улицы, к улице, от переулка к переулку. Он просто тянул время. До полуночи оставалось еще несколько часов.

Он пролетал над Большой Дмитровкой, рассматривая новые витрины роскошного магазина. И вот, недалеко от сияющего огнями Кузнецкого моста, в подворотне одного из домов, он почувствовал какую-то сильную волну. Вернее, это был голос. Женский голос, похожий на крик о помощи или громкий плач.

Демон снизился. В арке доходного дома князя Щербатова он увидел молоденькую женщину, одетую в громоздкий, не по росту тулуп. Женщина плакала, прислонившись головою к влажной от сырости стене. Она плакала так горько и безутешно, что демон не смог пролететь мимо. Он опустился рядом невидимым облачком и заглянул ей в глаза. Её звали Марусей. Марусей Скворцовой. Ей было от роду лишь двадцать лет. Он заглянул ей в глаза и тут же прочитал всю ее коротенькую жизнь. Она служила горничной в семье богатого маклера. Хозяин соблазнил ее и стал с ней сожительствовать. Хозяйка же ни о чем не догадывалась ровно до тех пор, пока результат греховной связи ее благоверного супруга не стал заметной очевидностью. Был скандал, и бедную Марусю выгнали из теплого дома. На улице стояла зима, а ей ровным счетом было некуда идти.

– Мама, куда я теперь? – горестно причитала Маруся, сжимая в руках узелок с вещами. – Куда я теперь? Кому я нужна с животом? На что я жить буду? Как он мог? Арон… Я же люблю тебя. Отчего ты не заступился? Почему ты даже не вышел из комнаты, когда меня прогоняли из дома?

– Загляни в правый карман тулупа, – с улыбкой произнес демон. – Загляни, глупая.

Маруся рассматривала противоположную стену подворотни, закусив от печали полную губу. Мокрые от слез глаза смотрели на мир с таким отчаянием, что у демона тоже заныло в груди.

– Я должна умереть. Нет мне места в этом мире. Пойду на Москву-реку и утоплюсь в проруби.

«О, и эта туда же. Вы со студентом сговорились, что ли? Оба в прорубь».

– Загляни в карман, дурёха, – шептал он возле её уха.

Маруся посмотрела по сторонам, сняла варежку и неторопливо полезла в глубокий карман. Тонкие пальчики нащупали толстую пачку. Она стремительно вытащила ее наружу. Денежные знаки танцевали и расплывались перед мокрыми от слез глазами. Она не верила им. Не верила собственным глазам.

– Батюшки, что это? – прошептала она. – Откуда это?

Слезы вмиг высохли.

– Неужели это Арон тихонько подкинул мне такие деньги? Господи, да кто же, кроме него? Не жена же его оказалась такой щедрой. Это он, – заулыбалась она от счастья. – Это всё он. Он любит меня и дал мне столько денег, чтобы я ни в чем не нуждалась. Как это благородно с его стороны. Господи. А я рожу ему сыночка, и когда сыночку будет семнадцать лет, мы придем к его отцу. И сын скажет ему спасибо за все. Этих огромных денег нам хватит с ним на сносное житье. Спасибо, милый.

Она вновь залилась слезами. Но нынче это были слёзы благодарности.

Демон отлетел от нее, оставив эту молоденькую женщину с ее прелестными грезами.

«Мне не жалко, – с улыбкой думал Виктор. – Арон, так Арон. Пусть эта нежная женщина будет всю жизнь благодарна своему маклеру, который на самом деле, даже рубля ей не дал перед расставанием. Эта слепая благодарность поможет ей жить в сладостном неведении, смотря на этот мир не ожесточенным сердцем. Кто знает, может за семнадцать лет её Арон тысячу раз пожалеет о собственном малодушии и жадности. А сын, его сын, будет старому еврею самым главным подарком в конце его никчемной и пустой жизни…»

Он полетел дальше. И снова задумчиво парил в холодных струях. На Москву тихо падал снег. Белые снежинки ложились на землю, вызывая легкую дрёму. Уж меньше стало прохожих на бульварах. Меньше пролеток мчалось по мостовым. Гасли огни. Город погружался в сон. Близилась полночь. Надо было лететь к берегу Ветлуги.

Но внезапно на Тверской он увидел одинокого пешехода. Он шел, пошатываясь, по улице. Прохожий был с похмелья. С тяжкого и длительного похмелья. Где-то по дороге он потерял шапку и шел с непокрытой головою, на которую падал снег. Но ему не было холодно. Он озверело, словно запольный волчара, осматривался по сторонам в надежде найти себе хоть где-то чарку водки. Хоть украсть, хоть придушить кого-то, только бы выпить. Но в его кармане не было ни гроша. И весь город спал, глухой к его нечеловеческой жажде.

«Бедняга, – подумал Виктор. – Он не проживет и до весны…»

Демон без особой радости увидел всю убогую жизнь этого человека. Он рано остался без отца. И работал половым в трактире с восьми лет. А дальше он пристрастился к вину. Стал воровать. Его прогнали с работы. Он вновь воровал и пил со своими, такими же как он, пропащими дружками. Демон знал, что ранней весной закончится его земной путь. Он замерзнет в сугробе. Жалко ли ему было этого человека? Пожалуй, что нет. Сколько таких бессмысленных судеб видел он за века. Они, подобно мотылькам, летели от каждого рождения к собственному концу, без всякого смысла и значения. И эта была именно такая жизнь. Короткая и пустая. Но был же и этот человек ребенком. И у него наверняка была мать. Любила ли она его?

Виктору не хотелось, копаться в прошлом этого горемыки. Он чувствовал, что сильно устал летать по этому городу. Близилась полночь. Более всего он мечтал сейчас сбросить мимолетный груз человеческих страданий. И вновь живым и сильным предстать пред той, которую любил. Он развернулся в сторону Костромы, лег в удобную позу и медленно полетел к своей цели. Но в этот самый момент пьянчужка на Тверской вдруг упал на колени и затрясся в тихом плаче.

– Господи, – плакал он. – И это называется жизнь? Зачем мне всё это, господи? Как плохо мне. Внутри все горит, словно в огне. Зинка, моя Зинка, оказалась предательницей. Она вылила четвертушку полугара. Вылила, зараза, в отхожее место. Ну, разве не сущая дьяволица эта женщина? Скажи мне, господи. Это ведь она виновата во всех моих бедах!

Демон не смог лететь дальше. Он снизился и встал перед пьяницей во всем своем реальном облаке. Ему не хотелось таиться перед тем, кого отделял от Преисподней лишь один шаг. Перед тем, как появиться пред пьяные очи этого человека, он лишь на мгновение подумал о том, что обращался-то пьяница вовсе не к нему, а к Богу. Ну и что ж, решил он. Богу все равно не до того, чтобы внимать ропоту каждого смертного. Создатель точно сейчас не слышит его. А я услышал. И не могу пролететь мимо. И этот несчастный во всех своих бедах винит сейчас не себя, а какую-то Зинку.

Демон веселился. Он стоял на дороге, запахнувшись в темный плащ. Его развевающиеся на ветру волосы, исполинский рост и темный взгляд, полный таинственного зеленого света, вряд ли могли вызвать сомнения у прохожего, кто стоял перед ним этим снежным вечером.

Пьяница перестал причитать и довольно осмысленно уставился на Виктора.

– Ты знаешь, кто я? – громогласно спросил Виктор.

– Догадываюсь, – хриплым голосом, стуча зубами, произнес мужичок. – За душою моей пришли?

Демон расхохотался так, что с крыши соседнего дома посыпались охапки снега.

– На кой чёрт мне твоя душа?

– А зачем тогда?

– Хочу подарок тебе сделать. Проси чего желаешь, я исполню.

– А что взамен? Душу все-таки возьмешь? – не унимался пьяница.

– Ты глуп. Я же сказал, что не нужна мне твоя душа.

– А чего ж тебе надобно?

– Я просто добрый сегодня. Проси что хочешь, и я исполню.

Мужичок почесал затылок и изрек:

– А дайте, если вам не жалко, мне бутыль перцовки и сделайте так, чтобы Зинка меня снова полюбила. Чтобы не изменяла мне с Фёдором.

– Будет исполнено! – хохотнул демон.

Пьяница и глазом не моргнул, как обнаружил в своих руках увесистую и запотевшую от холода бутыль с перцовкой. А рядом с ней лежал хлебный каравай. И сверток с копченой селедкой.

– Ну, ты доволен?

– Премного благодарен, – пьяница низко поклонился демону в ноги.

– Ну, беги домой. Там тебя твоя Зинка ждет.

– А Федька ейный где?

– А Федька на заработки, в Орловскую губернию подался.

– Неужто правда?

– Говорю же тебе, беги.

– Спасибо тебе, добрый человек.

После слов пьяницы демона аж передернуло. Он взвился в небо и полетел прочь от Москвы. Когда он летел над Сергиевом-Посадом, то ощутил внезапную боль в спине. А после боли пришел и сильный жар. Такой жар, что ему стало трудно лететь дальше. Тяжело дыша, он опустился на землю. Это был берег незнакомой реки. Снежный панцирь сковал все вокруг плотным саваном. Только черная полынья блестела в свете большой луны. От полыньи взвивался к небу пар. Вокруг не было ни души. На милю вокруг не было видно ни одного человеческого жилья. Только обрывистый берег, высокие косматые сосны, тихая река, луна и звездное небо – простирались перед ним.

Демон опустился на чистый снег. Спина нестерпимо горела.

– Да, что это со мной? Этот пьяница винит во всем свою Зинку. А мне кого винить? Глашку?

Он хохотнул так, что с верхушек столетних сосен мерцающим потоком осыпалась снежная пыль.

Он догадывался, отчего у него горела спина. Виктор скинул с себя плащ и всю прочую одежду. И остался совсем обнаженным. Он прошелся вдоль черной полыньи, разглядывая в снегу глубокие следы от собственных горячих босых ног. И вдруг глаза его потемнели и, дернувшись всем телом, он приподнялся над землею, мощно раскинув широкие крылья. Эти крылья появлялись всякий раз, когда он этого хотел. Гигантские черные крылья своей тенью окутали берег незнакомой речушки. С громоздким металлическим шелестом он взмахнул ими, распрямил и в несколько взмахов взмыл выше самых высоких сосен. Он вновь сделал круг над землею и опустился на холодный снег.

Демон долго не мог заставить, посмотреть себе за спину. А когда решился, то обнаружил, что в глянцевой поросли угольно черных перьев появились вкрапления белоснежных – перьев цвета чистого снега.

– Хорошо, что меня не видят сейчас мои мэтры, – усмехнулся он. – Еще немного добрых дел, и сошлют меня работать в райские кущи, на злачны пажити. И буду я там умирать от скуки. А кто виноват? – он вновь рассмеялся. – Во всем виновата ОНА. Та, к которой я сейчас полечу. А что крылья? Вполне себе симпатичные пестрые крылья. Буду считать, что мои родные перья подернулись лёгкой сединой. Работа у меня весьма нервная. Вот и результат. А если серьезно, то надо заканчивать с рождественскими чудесами. А может, все дело в моей любви?

* * *

Когда он подлетал к Ветлуге, вокруг стояла тихая и безветренная ночь. Луна проливала свой холодный, прозрачный свет на сонные заснежные поля. На землю лег легкий морозец, разрисовавший окна Глашиного дома таинственным резным узором. Все деревья в саду подернуло инеем. И они стояли, окутанные серебром, словно неживые. Словно их всех обнесли мертвою рукою. И в этой зимней сказке царила полная тишина.

В эту ночь она спала одна. В своей комнате. Без супруга. Демон вздохнул с облегчением. Нет, ему ничто не стоило разомкнуть объятия и забрать ее сонную душу даже, не смотря на присутствие отставного майора. Но делать этого демону очень не хотелось. Он не хотел видеть ее ни в чьих объятиях, кроме своих собственных.

Во сне она была похожа на маленькую девочку. Она легко дышала, уткнувшись носиком в подушку. Ей что-то снилось, и она шевелила губами. Демон наклонился к ней и услышал то, чего он не хотел слышать из ее уст. Она шептала имя Махнева.

– Володя, – тихо попрекала она бывшего любовника и тяжко вздыхала во сне.

От досады демон присел рядом на кровать и крепко задумался.

«Нет, тебе нельзя оставаться в твоем родном облике. Она может испугаться. Нет, она, конечно, вспомнит. Вспомнит и тот полет над весенней столицей. Вспомнит шпиль Адмиралтейства с корабликом. Вспомнит ангела с крестом на Александровской колоне. Вспомнит она и мою башню. Вспомнит и тот жар, которой сводил ее с ума. Но и тогда я представлялся часто им, моим Le Favori… Как же он запал ей в душу!»

Виктор помедлил немного и провел рукою по собственному лицу. И его родной облик сменился на облик Владимира Ивановича Махнева. Он сидел рядом и слушал ее ровное дыхание. А после наклонился и поцеловал ее в щечку. Она тут же открыла глаза и посмотрела на него сонным взором прекрасных фиалковых глаз.

– Володенька, господи, это ты! Ты пришел, мой хороший. Я так тебя ждала.

– Т-сс, тихо, любимая. Не говори слишком громко. В твоем доме все давно спят.

– Хорошо, – она перешла на шепот, радостно глядя на него блестящими от слез глазами. – Ты пришел, мой родной. Ты мне снишься?

– И да, и нет. Это сон и это явь. Иди ко мне.

Демон нежно притянул ее к себе и поцеловал в лоб.

– Володенька, я так тебя люблю.

– Я тоже тебя люблю, моя родная. Пойдем со мной.

Он потянул ее за руку. Она опустила ноги на пол и надела сафьяновые тапочки с загнутыми кверху носами.

– Куда мы пойдем, Володя? – с интересом и легкой тревогой спросила она.

– Мы полетим ко мне в гости.

– Но…

– Что?

– Это, наверное, далеко?

– Это далеко, и в то же время близко.

– Понимаешь, в любой момент может проснуться муж или дети. А вдруг они хватятся меня?

– Не думай об этом. Я умею раздвигать не только пространство, но и время. Я сделаю так, что здесь, на земле, пройдет лишь несколько минут, а там, где будем мы с тобою, пройдет столько времени, сколько нужно нам для долгой прогулки.

– Ты точно обещаешь это?

– Ты мне не веришь?

– Верю, верю, – она положила голову ему на грудь.

Его рука коснулась ее распушенных волос. Он уткнулся носом в её русую макушку.

– Как вкусно ты пахнешь, – прошептал он. – Так пахнет только твоя душа. Ни одна душа в мире не пахнет так, как пахнешь ты…

– Володенька…

– Полетели.

– Может, мне накинуть шубку? На улице мороз.

– Не бойся, со мной тебе никогда не будет холодно. В огне моего сердца ты будешь всегда овеяна самым уютным и теплым облаком.

Он взял ее за руку. Каменная и весьма прочная кладка старинного особняка Мельниковых вдруг растаяла, словно подтаявшая льдинка на весеннем солнце. И Глаша с демоном оказались на белой дорожке, ведущей в широкое снежное поле. Со всех сторон это поле было залито лунным светом и искрилось алмазной россыпью маленьких огоньков. Впереди простирался темный заснеженный лес, укутанный мертвой тишиной. А в вышине чернело холодное небо, полное далеких звезд.

Он побежал немного вперед, увлекая ее за руку. И она не заметила того момента, как ее ноги оторвались от земли. Только сафьяновые тапочки соскользнули с узких ступней и остались лежать на снегу возле дома.

– Ух ты, как здорово! – задохнулась она от восторга и стремительно полетела ввысь.

Ей и вправду совсем не было холодно. Даже босые ноги были согреты невидимыми теплыми струями, овевающими всю ее фигуру. Длинные русые волосы развевались на ветру. Он летел чуть впереди, держа ее, словно девочку, за руку.

На мгновение она опустила голову вниз.

– Володя смотри, там, внизу, река и снежные торосы. Глыбы прозрачного льда. Гляди, как они сверкают в лунном свете. Они похожи на колотый сахар. А лес?! Смотри, как искрятся в лунном свете деревья. Это же настоящая зимняя сказка, – восхищенно шептала она.

Сквозь звёздную пыль и туманность облаков Глафира видела мреющие газовыми огнями города с золотистыми маковками церквей и часовен. Недалеко от городов тянулись угрюмые и молчаливые села с вереницами обветшалых изб. Лёгкий дымок курился из прокопченных труб и улетал в сизую мглу ночного неба.

– Как тут всё печально, – вздыхала она. – Кажется, что здесь никто не живёт.

– Нет, здесь живут люди… – с улыбкой возражал он.

– Но отчего же тут так тоскливо, будто на погосте?

– Просто они все спят, – отзывался он. – Они даже днём дремлют. Ходят и дремлют. Они не живут толком, а грезят. Каждый о своём.

– Володя, а вон и горы. Откуда они взялись?

– Это Уральские горы, родная. Они очень таинственны и прекрасны в своей первозданной красоте.

– Как так Уральские горы? Они же далеко от Костромы.

– Мы долетели уже до них. Любуйся.

Они немного снизились. Глаша видела каменистые уступы седых, словно пепел вершин, базальтовые курумы, припорошенные снегом. Эти каменные осколки были похожи на окаменевшие реки, петляющие меж высоких скал. Она видела и лесистые склоны, сплошь покрытые старыми соснами и елями. На одном из каменных уступов мягко пробежал красавец снежный барс. А из-за гигантской еловой лапы вылетела желтоглазая сова и с гулким уханьем обрушилась на маленькую мышь.

– Как много тут камней. Какие скалы! Я никогда не видела таких.

– Это Урал, Глашенька. Я хотел показать тебе его мощь. Он огромен и угрюм. Здесь текут широкие и холодные реки меж лесистых и каменных гор.

– Мне страшно здесь, Володенька. Я чувствую себя лишь маленькой песчинкой.

– Иди ко мне. Я покажу тебе свою звезду.

Он приземлился на одной из самых высоких вершин. Она стояла рядом с ним и смотрела за далекий снежный горизонт. И вдруг, подобно выпущенной из лука стреле, откуда-то из бескрайней холодной долины на небосвод вылетела звезда. Она покачалась на месте, и после стала мерцать так ярко, что все леса и горы озарились чистым неземным светом. Глафира вскрикнула от восторга. В эти мгновения все пространство засияло легкой синевой, и воздух стал переливаться удивительными искрами.

Глаша в немом восторге обняла демона и вся прижалась к нему. Он подхватил ее на руки и понес прочь от Урала.

– Мы вернемся в сторону Европы, – с улыбкой произнес он. – Я передумал лететь и дальше на восток. Там простирается огромная Сибирь. Но туда мы совершим экскурсию в другой раз. Лучше летом.

– Хорошо, – улыбнулась она и уткнулась носом в его широкую грудь.

И тут она стала вспоминать. Она вспомнила свои ощущения рядом с этим человеком. Она вспомнила то необыкновенное чувство покоя и сладостной тревоги, охватившей ее душу, когда она однажды уже летала с ним. И этот человек не был Владимиром Махневым. Он был сильнее её Володи. Он был старше и умнее. Она вспомнила всё. Это был не Володя. Это был демон.

– Да, я не Махнев, – прошептал он на ухо таким бархатистым баритоном, что ей стало жарко.

– Я только сейчас это поняла. Я вспомнила тебя. И твою башню тоже…

Она подняла голову и посмотрела в его лицо. Лицо этого мужчины было прекрасным. Но это был не Владимир.

– А где же он? – рассеянно произнесла она.

– С ним все в порядке. Не волнуйся за него.

– Зачем же тебе я?

– Не знаю, – честно признался демон. – Наверное, я всё-таки тебя люблю. Хотя, мне и самому всё это странно.

– А как же Володя?

– Если бы я был молод, глуп и тщеславен, то твой вопрос бы вызвал во мне ревность и досаду. Но у меня хватит ума, чтобы дать тебе возможность выбора. Я приглашаю тебя в гости. И хочу, чтобы ты посмотрела на то место, где я живу. Посмотрела внимательнее, и лишь потом сделала свой выбор.

– Хорошо, – кротко отвечала она.

– В моей груди, Глафира Сергеевна, находиться камень, вместо сердца. В моей груди лишь только глыба льда. В моей груди пылает пламя Преисподней. И, тем не менее, когда я вижу вас, когда я читаю ваши мысли, когда я вдыхаю ваш аромат, когда я чувствую вашу душу, я перестаю быть тем, кем меня определили по праву моего рождения. И камень в моей груди разбивается на множество мелких осколков, подобно тем курумам, что мы видели сейчас в горах. А глыбы льда тают, подобно сливочному мороженному в серебряной креманке. А жар Преисподней становится прохладней. И там, где бушевало пламя, начинает течь чистый ручей и цветут розы. Вот так вы на меня действуете, уважаемая Глафира Сергеевна. И что мне с этим делать, я совсем не знаю.

Она протяжно вздохнула и еще сильнее прижалась к нему.

– Там внизу много огней, – шептала она.

– Это Париж. Мы сейчас летим над Елисейскими полями.

– Так быстро?

– О, пусть тебя это не смущает. На свете довольно прекрасных мест, но мне отчего-то захотелось хоть на минуту слетать с тобой именно в Париж.

Глафира смотрела вниз и видела мощеные улочки «города любви», освещаемые множеством огней. Здесь тоже готовились к Рождеству. В городе появились зеленые ели в гирляндах из красных шаров. Демон снизился. Теперь они летели чуть выше самых высоких домов.

– Пользуясь случаем, я хочу немного показать тебе столицу Франции сверху.

– Я была тут однажды, – смущенно отозвалась Глафира. – Но недолго. Меня возил в Париж один из любовников, когда я работала у Мари.

– Я знаю. Я и тогда довольно часто следил за тобою.

– О, это были не самые лучшие годы в моей жизни. В них было столько стыда и порока. Я бывала так развратна.

– Развратна? – демон рассмеялся. – Твой разврат был очень изысканным, Глашенька. Это был разврат рафинированной аристократки, если можно так назвать. Твой разврат – это тонкий и витиеватый золотой узор на белом шелке. Вот чем был твой «разврат»… Я любовался тобою в пороке. Это была высшая ипостась гармонии духа, при слиянии с природным естеством. Вершина тонкого вкуса, соблазна и море обаяния. Твой пытливый дух постигал всю глубину чувственности через плотские наслаждения. Только творческое начало и духовная глубина способны толкать человека на подобные безумства.

– Как вы обо всём этом говорите… – вспыхнула она.

– А как я могу назвать совершенство?

Несколько минут они оба молчали, медленно скользя над улицами Парижа.

– А это улица Ришелье, – продолжал свою экскурсию демон. Здесь находится Лувр и дворец Пале Рояль. Здесь же находится Национальная библиотека Парижа, в которой хранятся старые манускрипты и фолианты. Я люблю бывать в этой библиотеке. А еще на этой улочке много разных, довольно милых ресторанчиков. Если бы у нас сейчас были иные планы, то я пригласил бы тебя в одно из местных заведений, где пекут лучшие круассаны в мире. Их подают с клубничным джемом и взбитыми сливками. А еще там поддают отличный кофе. Как-нибудь я обязательно свожу тебя сюда. И мы будем сидеть за огромною витриной и смотреть на дождь за окном и на то, как торгуют жареными каштанами. А ты будешь сидеть напротив и есть круассаны. Я люблю смотреть на то, как ты ешь. Ты делаешь это так вкусно, как не делает ни одна женщина в мире.

– Это моя страсть к вкусной еде сыграла со мною злую шутку – я не могу теперь влезть в свои старые наряды, – краснея, призналась она.

– Глафира Сергеевна, ваша полнота вам очень к лицу. Теперь вы стали совершенно в моем вкусе. Я, знаете ли, не люблю худых женщин. И отдаю предпочтение дамам в теле.

– Вот как? – кокетливо произнесла она и посмотрела на свою пышную грудь.

– Именно…

– Мне снова стало немного стыдно, – призналась она. – Мы летим с вами над Парижем, а я одета лишь в ночную сорочку. Я думала, – она запнулась.

– Ты думала, что полетишь на прогулку с ним. А его ты не стеснялась даже голой.

– Да, это так, – смущенно кивнула она. – А с вами бы я предпочла все же быть в красивом платье.

– Когда мы прилетим в мои владения, я предоставлю тебе самый роскошный гардероб. В твоем распоряжении будут лучшие ткани со всего мира, и самые искусные модистки, готовые за считанные часы сшить тебе любой наряд. И помимо модисток у тебя будут такие коллекции новомодных платьев, которые ты не сможешь обойти даже за неделю. Лучшие обувщики мира будут шить тебе самую удобную и дорогую обувь. Лучшие шляпники изготовят любые шляпки. И лучшие ювелиры преподнесут любые украшения, какие ты только пожелаешь. Но, если бы ты предпочла всем этим нарядам свою наготу, то я был бы намного счастливее. Даже сейчас я готов тебя тискать и сжимать в объятиях. В твоей тонкой батистовой сорочке. О, если бы ты только знала, каких усилий мне стоит это вынужденное воздержание с тобой. Ты вызываешь во мне такую немыслимую страсть, что от нее где-то во Вселенной взрываются целые миры. Именно туда я отправляю весь жар своих чресел, чтобы держать себя в узде.

От звуков его голоса, ей становилась так волнительно и сладко, что она дрожала.

– Я, право, не знаю, что со мною. Как и тогда, в нашем прошлом полете, у меня сильно кружится голова. Не только от высоты…

– Правильно, так и должно быть. Хорош бы я был демон прелюбодеяния, если бы у женщин не кружилась от меня голова.

– Я полагаю, что в этом мире нет ни одной женщины, которая бы устояла перед вами.

– Я не встречал, – расхохотался Виктор.

– Я ведь знала вас и ранее. Вы проникали в душу Володи и руководили им. Он был вами. А вы были им.

– Все верно, моя нежная девочка. Все было именно так. Мы очень похожи с ним. Я выбрал его давно. И он был моим самым любимым учеником. И моим инструментом на земле. Я не всегда мог лично появляться людям. И тогда я проникал в него. Сливался с его душою. И становился с ним единым целым. И когда ты любила его, ты отчасти любила в нём МЕНЯ!

– Я всегда знала, что в нем есть ТЫ! Только я боялась тебя.

– Ты просто меня не знала ближе, – очаровательно улыбнулся демон и чмокнул Глафиру в носик. – Я часть той силы, что вечно хочет зла, и вечно совершает благо.

– И все же, моя душа, наверное, обречена. Если бы я в сути своей не была столь порочна, то я бы никогда не летала над Парижем с демоном.

– И скольких удовольствий бы ты лишилась. Люди порою так скучны. И кутают личную свободу в плотные коконы собственных страхов. Отбросьте все ненужные предрассудки, что навязало вам общество, Глафира Сергеевна. Разрешите себе быть полностью счастливой.

– Когда-то я все это уже слышала от Володи, – усмехнулась она.

– Это я в нем говорил! – громко расхохотался Виктор. – Его устами пользовался Я!!!

Он хохотал так громко, что на улице Вожирар с треском лопнули несколько газовых фонарей, а Глаша вскрикнула от испуга. Он вновь прижал ее к себе и стал покрывать мелкими поцелуями её нежную шейку.

– Что ты снова делаешь со мною?

– Соблазняю, как всегда, – посмеивался он.

От восторга и собственного бессилия перед ним она в истоме закатывала глаза.

– Давай приземлимся где-нибудь, и ты войдешь в меня! Я безумно тебя хочу, – шептала она. – Ну, же…

– Я помню, как ты однажды в бане кричала Владимиру о том же. И грозилась прокусить ему горло, если он будет медлить.

– Я отлично помню весь этот срам, – кивала она, словно в бреду. – Сейчас со мною тоже самое. Даже хуже. Ты был в нём в этот момент?

– Конечно…

– Со мною без вина и опия ты вечно будешь пьяной, – обольстительно улыбался демон.

– Я знаю, но когда?

– Я всё тебе расскажу. Чуть позднее. Терпение, моя любовь. Давай еще чуточку полетаем над Парижем. Люблю оттягивать я самое прекрасное. Смотри, это улица Розье. Её еще называют улицей «розовых кустов». Здесь много мелких лавчонок. Но больше всего мне нравится пряный аромат фалафели. Кстати, это блюдо ели даже в Древнем Египте. Ты знала об этом?

– Конечно, нет. Откуда?

– A propos, я совсем недавно бывал в Египте, – похвастался демон.

– Вот как?

– Да. Но… В Древнем Египте.

– Но, как это возможно?

– Со мною можно все. Когда мы будем вместе, у тебя будет возможность, путешествовать в любые времена и на любые континенты. И даже в миры иные будут нам открыты все пути.

Он наклонился и вновь поцеловал ее в русую макушку. Она смотрела на него большими влажными глазами и изнывала от приступов нежности и страсти. Она задерживала свое внимание на длинных волосах Виктора, а потом взгляд скользил на его волевой подбородок, резко очерченные скулы и великолепный длинный и прямой нос. А его глаза… Как же они были прекрасны, его глаза. Но она боялась в них смотреть прямо. Она смотрела на них в те минуты, когда он уводил свой взгляд. Тогда она могла видеть в его черных и блестящих зраках отражение множества миров. В них полыхал огонь, и танцевали звезды. В них была вся Вселенная. И ОН сам в эти минуты был её богом.

– А вот и Итальянский бульвар, – уняв волнение, продолжал демон. – Здесь тоже много ресторанов. И есть местечки с весьма неплохой кухней. Сейчас зима, а летом здесь много пешеходов даже ночью. А вот и Риволи. Это одна из самых длинных улиц Парижа. Здесь есть готическая башня Сен-Жак. Когда я летаю по здешним местам, я люблю порою останавливаться именно на этой башне. Кстати, ее строила гильдия мясников. И в крипте ее церкви похоронен знаменитый алхимик Николя Фламель. Я знавал его лично. Сколько лет он бился над созданием «философского камня» и «эликсира жизни», – хмыкнул демон.

– А разве это всё возможно создать?

– Конечно, но не простым смертным. У меня все это есть, – небрежно добавил он.

– Я и не сомневаюсь, – кокетливо отвечала она.

– Поговаривали даже о том, что якобы этот самый Фламель оставил завещание с подробным описанием рецепта изготовления «философского камня».

– И? – с улыбкой поинтересовалась Глафира.

– Врут. Ничего подобного он не изобрел. А я не стал ему помогать. Кстати, Блез Паскаль в этой башне тоже проводил свои опыты.

– Как интересно ты все рассказываешь, – улыбалась она.

– Мадам, если вы согласитесь на мое предложение, то будете день и ночь слушать мою докучливую болтовню. Самые интересные истории и сказки. По части риторства я первый мастак. Ты устанешь еще от моих вечных историй, драгоценная моя королева. Ты будешь под них засыпать.

В ответ Глафира кротко улыбнулась.

– Итак, на чём же мы остановились? А вот и улица Лепик, которая круто поднимается на холм Монмартр. А вот и бульвар Сен-Жермен. Вдоль левого берега Сены. Посмотри, как темны воды Сены. В отличие от твоей Ветлуги, она совсем не покрыта льдом.

– Да, – кивнула Глафира и посмотрела вниз. – Как тут красиво… И эти деревья вдоль реки, и старенький баркас, и эти фонари.

– Ты хочешь опуститься и погулять?

– Нет, мне кажется, что там сейчас холодно.

– Со мною тебе никогда не будет холодно.

– Я хотела бы погулять здесь тогда, когда будет летняя ночь.

– Ну, хорошо, – улыбнулся Виктор. – Мы обязательно будем летать сюда летом. Париж, это то «вино», которое можно пить бесконечно и маленькими глотками. Мне отчего-то захотелось показать тебе его сегодня лишь сверху. Но я не понесу тебя сейчас ни в Лувр, ни в Нотр-Дам, ни на холм Монмартр. В Версаль мы тоже не полетим. И знаешь, почему?

– Почему?

– Это – слишком объемные путешествия. Когда-нибудь я понесу тебя во все эти места и во много иных мест. Но все их невозможно осмотреть лишь мимоходом и поверхностно. Над каждым местечком я буду рассказывать тебе кучу интересных и общественно известных фактов. Но еще больше я расскажу тебе о них всяких чудных небылиц. Я расскажу тебе обо всех привидениях, обитающих в этих местах. Мало расскажу – я даже лично познакомлю тебя со многими из них. Этот старый город просто кишит ими.

– Не стоит, наверное…

– Это почему?

– Я их боюсь…

– Кого?

– Привидений.

– А демона, что управляет ими, ты не боишься? – вновь громогласно захохотал Виктор.

– В ответ, она лишь испуганно прижалась к его широкой груди.

– Ладно, полетели дальше. Куда тебя отнести? Может, в Италию ненадолго залетим?

Она с улыбкой пожала плечами.

– Ты не устала, моя несравненная королева?

– Нет, сударь. Мне хорошо с вами.

В несколько мгновений при помощи взмаха невидимых крыльев они тут же оказались над Италией. Сначала Виктор вновь поднялся на такую высоту, что у Глафиры от страха сжалось сердце. Вокруг них лежала лишь чернильная мгла, перемежаемая ярким свечением звёзд. Словно огромные театральные софиты, звездные лучи слишком ярко озаряли лица демона и Глафиры.

Она прижималась к груди демона и слушала, как гулко стучит его огромное сердце. И гул этот был тождественен гулу земли. В нем слышались камнепады и землетрясения, в нем был двенадцатибальный шторм и тайфуны со смерчами. В нем был космос и танцы далеких планет. А еще в нем слышался голос нежнейшей скрипки. О, только бы он не оторвал ее от своей груди. Ей было страшно и одновременно так волнительно, что она вновь отчего-то заплакала.

– Не плачь, моя нежная девочка. Каждая твоя слеза стоит дороже всех сокровищ мира.

– Мне страшно.

– Я поднял тебя так высоко лишь с одной целью. Чтобы ты с высоты звёзд увидела Италию. Гляди, она и вправду похожа на сапог.

Глаша осторожно посмотрела вниз. И увидела знакомые очертания контура Италии. То, что она неоднократно видела на географических картах.

– И вправду сапожок, – хмыкнула она.

Темнота притушила все яркие краски этой дивной и древней как мир, страны. Ночь и зима разбавили природный фейерверк средиземноморской палитры. Но даже ныне очертания береговой линии мрели каким-то таинственным светом. Будто изумрудные волны моря превращали седые и изрезанные камнями берега в белое и лиловое кружево. Синева моря, пена прибоя и камни, множество камней, создавали всю эту ошеломительную красоту.

Налюбовавшись видом сверху, они постепенно снизились и полетели чуть выше самых высоких пиний и платанов древнего, как мир, Рима.

– Как тут красиво. Хоть и снег. Но здесь теплее, чем в России. Смотри, вон зеленая трава и кипарисы зеленые, и тут же сугробы.

– Да, здесь теплее, чем в России.

– А вон и тени старых развалин.

– Это Колизей. Почти ab urbe condĭta[36] – сие главная арена Древнего Рима, театр для гладиаторских боев, травли пленников дикими животными и других не менее кровавых представлений ежегодных Игр столицы. Если бы ты знала, Глашенька, как часто я здесь бывал в период расцвета Римской Империи.

В ответ Глаща лишь изумленно смотрела на демона.

– Не удивляйся моим словам, моя нежная пери. Если ты будешь со мной, то тебе тоже откроются разные грани всего божественного пространства. Не только настоящее, но и прошлое. Любые времена и любые страны. Этот мир устроен как многослойный пирог.

В нем существует множество пространств. Но, главное даже не это. Человеческое сознание, загнанное на время в тело, не может видеть всю широту объективности Вселенной. Оно воспринимает этот мир как субъективный предмет. Знаешь, я сравнил бы человека с зашоренной лошадью. Она не видит даже того, что находится сбоку от неё. Так и человек порою настолько субъективен в своем восприятии, что ничего не видит далее своего носа. Смешно и то, что даже самые умные представители вашей расы и те ведут себя, словно малые дети. Возьми, например, Канта. Он тоже считал, что пространство и время – это просто «формы интуиции». И что природа всех вещей непознаваема. Ну, правильно, а что же ему еще говорить? – хмыкнул демон. – Ох, я морочу, Глашенька, твою светлую голову. Я часто отвлекаюсь в своих рассуждениях. А хотел я лишь сказать тебе о том, что этот мир может быть бесконечно сложным для кого угодно. И даже непознаваем, для таких, как Кант. Но для меня и для моего познания в нём мало белых пятен. Может, я слишком самоуверен. Но ныне мне сие простительно, ибо в моих руках сейчас находится одно из прекраснейших божьих созданий. Само совершенство Творца. Его прекрасный цветок. И это ты, моя нежная девочка. Это я о тебе.

Глафира смущенно опустила глаза.

– Зачем вы так?

– Ты меня зовешь то на «ты», то на «вы». Это так трогательно. Ты часто будешь сбиваться и потом. Я обещаю тебе это. Ибо я буду вечно очаровывать, удивлять и даже морочить тебя, – улыбался он. – Видеть удивление или даже восхищение в твоих глазах – это для меня высокое блаженство. Я не желаю видеть страх. Даже тени страха. Нет… Я желаю видеть в них – восхищение и любовь. Это именно те чувства, коих я жажду более всего на свете.

– Как можно не восхищаться вами?

– Правильно, нельзя. И ты будешь пребывать в этом состоянии бесконечно долго. Так вот о познании… Ни в пространстве, ни во времени – для меня не существует запретов и границ. Мы будем с тобою вхожи всюду. И будем бывать именно в этой стране, над которой летим сейчас. Но будем чаще бывать тогда, когда все эти руины были вовсе не руинами. Я свожу тебя на настоящие гладиаторские бои, если ты только захочешь.

– Нет, – она покачала головой. – Я не люблю вида крови. Мне жалко этих людей. Жалко до слёз.

– О, я научу тебя смотреть на многое бесстрастно. Так, как смотрят зрители любой спектакль. Любое лицедейство. Знай, что все эти люди, что сражались в Колизее, были много раз «убиты», будучи в телах. А после колесо рождений их выводило вновь на ту же самую арену, дабы они вновь могли быть кем-то убиты. Лишь на потеху глумливой толпы. Некоторым из них везло – в новых воплощениях они уже не становились гладиаторами. И их не убивали на арене. Ну, и что с того? Зато их убивали как воинов на поле брани. Итог их коротких воплощений был один. Они рождаются, получают чувственный и духовный опыт, и вновь умирают. И этот процесс бесконечен.

Глафира с грустью внимала словам демона.

– Я слышал, как ты горевала о гибели ёлочки. И если бы я был до невозможности скучен и прозаичен, как твой супруг, то я не стал бы гибель этого деревца оправдывать какими-то высокими целями. Искать утилитарные оправдания. Нет. На его месте я бы просто сказал тебе о том, что маленькая и легкая душа этой ели тут же, после гибели, влетит в другое зеленое семечко, и прорастет весною новым побегом. Мудрый творец устроил все именно так.

– Вы подслушиваете наши разговоры?

– Не часто, – признался он. – Именно так я всё бы и объяснил, если бы был простым смертным. А чтобы сделал бы я сам? – улыбнулся он. – Вначале я оживил бы срубленное деревцо. Кроме него я оживил бы все пни в округе и воскресил бы всех убитых и замерзших зимой птиц. Всех убитых лесных животных. И ты своими глазами видела бы не смерть и тлен, а вечный триумф жизни. А гладиатор? Я показал бы тебе его новое тело. Как он родится у какой-нибудь рабыни или пейзанки. Будет снова расти, взрослеть и мужать. А после вновь уйдет на поле брани, чтобы погибнуть.

– Зачем тогда это всё? Разве не бессмысленна вся вереница возрождений, когда итог один?

– Нет, сударыня. Сие не бессмысленно, ибо за каждое свое воплощение душа постепенно обретает всё новый опыт. Это и есть – вечный замысел Творца. Хотя, мы, демоны, сие называем «Вечным спектаклем Творца». В котором участвует слишком много действующих лиц. Так к чему же их жалеть? Они истекут кровью и умрут, чтобы довольно быстро вновь воскреснуть для новых своих ролей.

– И все равно. Мне их жалко…

– Девочка моя, а вот за это я тебя и люблю, – он притянул ее к себе. – Вот за это я и выбрал тебя среди миллионов прочих душ. В этом-то и состоит моя самая главная дерзость – забрать у Творца одну из самых светлых жемчужин и присвоить ее себе, – демон расхохотался.

Она испуганно посмотрела на него.

– Я никогда не смог бы сделать и шагу в твою сторону, если бы, не бескрайнее море чувственности, таящееся в твоей душе. Только благодаря ей, ты вечно балансируешь на острой грани между светом и тьмой. Хотя, всё это – лишь объяснение для недалеких и консервативных судий двух миров. Они привыкли рассуждать о чувственности, как грубые пуритане, ханжи и невежды. Фарисейское племя жестокосердных глупцов, лишенных свободы самовыражения. Они, увы, присутствуют в обоих мирах. В проявленном и тонком. Они вхожи всюду. И всюду несут в пространство свои закостенелые догмы.

Демон нахмурился.

– Им невдомек, что тонкая и изысканная чувственность присуща лишь только развитым душам. И то, что эти крючкотворы от религии называют «Пороком», вовсе таковым и не является. Это лишь новые грани познания этого мира. Прекрасные грани. Осудить человека за чувственность, это все равно, что осудить музыканта за то, что его ухо слышит больший диапазон звуков, нежели простой смертный, или осудить художника за то, что он различает больше красок и тонов, нежели все остальные.

Глафира посмотрела на демона задумчивым взглядом фиалковых глаз и протяжно вздохнула.

Какое-то время оба летели молча.

– Сколько здесь старинных домов… – не выдержала первой она.

– Да, милая, здесь смешаны целые эпохи. А под нами сейчас Пантеон или «Храм всех богов». Он был построен еще во II веке до нашей эры. Долгие века под этой крышей совершались мессы во славу языческим богам. И лишь в VII веке здесь начали поклоняться Христу, – демон хмыкнул. – Как тебе, подобная смена пристрастий? Ничего не смущает?

– Меня?

– Прости милая, это был лишь риторический вопрос. Я задавал его самому себе. Как изменчивы взгляды рода людского. Еще вчера они поклоняются пантеону римских богов – Юпитеру, Марсу, Юноне, Весте, Церере и et cetera. А сегодня они с тем же рвением, но при иных, но похожих декорациях уже поклоняются сыну Божьему. Экая эклектика в подобострастии…

Глафира внимательно слушала демона, не в силах перечить его, как ей казалось, веским, порою ироничным, но мудрым доводам. Она летела чуть ниже, удерживаемая не столько его руками-крыльями, сколь той незримой силой, что связывала сейчас их в единое целое. И сила эта была слишком могущественна. Даже если бы Виктор убрал свою руку с ее талии, она все равно бы летела рядом, увлекаемая силой его, демонического притяжения.

Если бы вы, мои дорогие читатели, могли со стороны полюбоваться этим полетом, то в темном, полном звезд небе, вы увидели бы две фигуры – одну женскую, с развевающимися волосами, а, другую, напротив – мужскую сильную и стремительную. Нежно склоненную к женской. Они парили над землей, не прилагая никаких усилий. Так могут парить лишь легкие птицы, да еще развоплощенные души, которые летят над землей, презрев всю силу земного тяготения.

Порой Глафира не могла отвести своего пристального взгляда от его лица. Она с жадностью вбирала все черты его красивого лица. Временами это лицо становилось настолько похожим с лицом Владимира, что Глаша внутренне ахала, стараясь все сильнее прижаться к демону своим горячим телом. Ей так хотелось самой обнять и с нежностью расцеловать знакомое и родное лицо. Он тут же начинал улыбаться. И эта улыбка была полна такого неземного обаяния, что Глаша в смущении отводила взгляд. Ей казалось, что он читает все ее мысли. Но когда демон начинал улыбаться, она тут же понимала, что перед нею вовсе не Владимир. Что это – совсем другой человек. Человек ли? Боже, временами ей казалось, что она сходит с ума.

«Когда закончится этот сон, я снова проснусь в своей кровати. Там будет все привычно. И жизнь моя вновь потечет своим чередом. Но, боже, как же я потом смогу жить без этого человека? Без его всесокрушающей силы. Он вобрал в себя и образ Володи и множество иных, совсем не известных мне мужчин».

Когда лунный свет падал на его лицо и смуглую шею, Глафире казалось, что во всем мире нет человека прекраснее, чем Виктор. Рядом с ней летел не просто мужчина. Это был прекрасный Аполлон или Парис. Словом она не знала, если на свете слова, могущие выразить весь ее восторг. От избытка чувств, которые переживала ее мятежная душа, Глафира, сама не замечая как, начинала лить слезы.

А он? Он лишь нежно улыбался и целовал ее в мокрые глаза.

– Глафира Сергеевна, ваша душа потому сейчас плачет, потому что вы еще не привыкли к моей силе. И до конца не познали меня, как мужчину.

– Я? Да… А разве это возможно? – спросила она и покраснела.

– Нет пока… – он приложил палец к губам. – Я позже все скажу. Я снова тебе все объясню.

В ответ она протяжно всхлипнула.

– Глафира Сергеевна, я чувствую, что этот полет вас чуточку утомил. Во-первых, сейчас в Европе зима. И к тому же ночь. Мы не станем сейчас вращать стрелками невидимых часов и подгонять наступление утра или приход весны. Оставим сии экзерсисы на потом. У нас с вами еще будет достаточно возможностей, чтобы вдоволь наиграться с пространством и временем. Откровенно говоря, я хотел вам показать многие страны Европы. Слетать к Альпам или в Карпаты. Да, много еще куда. Но сейчас я понял, что моя девочка заснет от обилия впечатлений. Тем паче, что целью этого короткого рандеву является все же не Европа и вообще не проявленный мир. Сегодня я хотел чуть ближе познакомить вас с моим царством. Полетели?

Улыбка тронула ее губы. Она кивнула ему в ответ.