Владимир сидел в пустой столовой.
«Вот тебе и простила. Вот вам, господин учитель, и хвалёная отходчивость русских женщин. Держи карман пошире. Надеялся купить бедную женщину конфетами и дешевыми платками, как вы велели. Надеялся так дешево прощенье получить. А она оказалась не падкой на всю эту мишуру. Да и с чего вы вообще решили, что она так легко простит меня?»
Он посидел еще какое-то время, а после хлопнул себя по лбу:
– Вот я болван! Я же букет цветов-то ей не подарил. Хотя, какие там букеты? Она бы этим букетом мне всю физиономию разукрасила.
Он еще долго сидел на стуле и с досадой вспоминал злой и заливистый хохот несчастной Лушки.
– Ладно, я попросил прошения, как смог. Она не простила. Оно и понятно. С чего ей меня прощать? – он горько усмехнулся. – Сделал, что мог, а там будь что будет. Я здесь ко всяким каверзам давно привык.
Со стороны улицы он услышал стук в ворота.
«Кого это ко мне несет?»
Он нехотя поднялся и вышел открывать.
На пороге стоял Макар Булкин собственной персоной.
– Владимир Иванович, а это я к тебе с утра пораньше, – рассмеялся он. – Ну, или на ночь глядя. Это как местные часы крутанутся, так и будем считать – вечер сейчас или ночь. А вообще, я сто лет тебя уже не видел.
Владимир радостно кивнул, и оба приятеля задорно рассмеялись.
– Проходи, Макар. Тебе я рад всегда. Ты даже не представляешь себе как, я тебе рад.
Он вышел на улицу и прямо там крепко обнял друга. Когда Макар уже зашел за ворота Махневского дома, а сам Владимир закрывал калитку, то лица обоих осветились каким-то ярким солнечным светом. Они удивленно переглянулись и посмотрели в ту сторону, откуда шел этот свет.
Со стороны дороги, пересекающей широкое лавандовое поле, навстречу им катился странный огненный диск. Когда он стал ближе, оба приятеля увидели тройку белоснежных лошадей, с развевающимися длинными гривами. Лошади были запряжены в легкую одноместную повозку, сделанную из чистого золота. И сами лошади, и эта повозка источали такое яркое свечение, что было больно глазам. Лучи от повозки тонкими прожекторами осветили всю округу, растворив легкие облака туманностей, стелящихся над терракотовой дорогой, и позолотили всю траву и листья на местных деревьях. Это свечение вызвало внезапный и немой восторг у наших друзей и отчего-то непонятную тревогу в душах. Казалось, что этому свечению здесь изумились все обитатели, ибо Владимир вдруг ощутил полную тишину. Ему показалось, что его уши заложило ватой.
Когда повозка, свернула с полевой дороги на основную, пролегающую мимо дома Владимира, наш герой с ужасом понял, кто правил лошадьми в этом огненном фаэтоне. В роскошном светлом платье, отороченном золотой росписью египетских иероглифов, с развевающемся на ветру длинными фалдами, в тяжелом драгоценном усехе и короне на голове, мимо них пронеслась зеленоглазая Нефтида. Собственной персоной. Когда она поравнялась с Макаром и Владимиром, она хмыкнула с прищуром и дальше понеслась по дороге.
Оба друга стояли с открытыми от удивления ртами ровно до тех пор, пока где-то в стороне Секвойевой рощи не умолк стук копыт.
– Володя, а что это было? Это кто такая?
– Это Нефтида, Макар, – выдохнул Владимир.
– А что за Нефтида? Откуда она взялась?
– А черт ёё знает, откуда, – обреченно пробормотал Владимир. – Пошли в дом. Я всё тебе расскажу.
Друзья поднялись по ступеням Махневского дома, и оказались в большой столовой. Сам собой в ней вспыхнул пламенем камин, осветив комнату теплым домашним светом. Уютно затрещали дрова.
– Хорошо у тебя тут, – произнес Макар, присаживаясь возле стола.
Как только Владимир подумал о том, что им не мешало бы выпить, на столе сама собой материализовалась темная бутылка бордо, два красивых бокала и тарелка с фруктами. Как гостеприимный хозяин, Владимир налил вина по бокалам и задумчиво замер с протянутой для тоста рукой:
– Давай выпьем Макарушка, за нас с тобой. За наше с тобой здоровье и терпение.
– Ох, Володя, какой же правильный тост! – усмехнулся его друг.
Они сделали несколько глотков.
– Хорошее у тебя вино, – признался Макар. – А в моем доме все чаще пиво дешевенькое подают или квас, или полугар.
– Да, вино и вправду неплохое, – задумчиво отозвался Владимир.
– Ну, рассказывай, Володя, где ты так долго был? И что это за птичка золотая мимо нас пролетела?
– Нет, Макар, это не птичка… Это змея подколодная или пантера черная, но только не птичка.
– Откуда ты ее знаешь?
– А вот, оттуда, где сам был недавно.
– Да, где же тебя черти-то носили?
– Черти? – усмехнулся Владимир. – Ну, да. Главный чёрт и носил… А носил он меня в Древний Египет, Макар. Во времена правления Хатшепсут.
– Вон оно как… Куда тебя занесло. А где это?
– Да, на краю мира… Но не в этом суть. Ты бы лучше спросил меня, когда это, а не куда.
– Ну? И когда?
– Наш архонт унес меня в прошлое, в 1500 год до нашей эры, во времена Нового царства.
– Эвона как! А как такое возможно?
– Макар, как мне уже здесь говаривали не раз шекспировской фразой: «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам».
– А, ну да…
– Ты же знаешь, что нет предела возможностям местного Аргуса. Он тебя не только в любой уголок нашего мира перенесет, он при желании и в прошлое закинет, или на другую планету.
Макар удивленно таращился на Владимира.
– И как оно, в ЕПипте этом?
– В ЕПипте? – усмехнулся Владимир. – Жарко!
Макар с жадностью допил вино и налил себе еще полный бокал.
– Рассказывай.
– Жарко, песок везде, пальмы растут. Жарче, чем даже в местном пекле, – хмыкнул Владимир и тоже налил себе вина. – Крокодилы всюду, змеи.
– Ох, ты…
– Да, Макарушка, началось-то все весьма неплохо. Песни, пляски, систры, тимпаны, девки нубийские и египетские – голые. Юноши-гимнасты. Познакомили вот с важной персоной, зовут ее Нефтидой. Она, то ли родственница фараона, то ли сестра. Бог ее знает, я так и не понял, кто она. Но только важная птица в этом царстве оказалась. Богатая, знатная, да и ведьма к тому же.
В ответ Макар покачал головой:
– То-то я смотрю, что она светится, окаянная. Да, не просто светится, а аж горит, словно птица-феникс. Я и не видал в этом царстве таких огненных баб. Сразу видать, что наглая, спесивая. А главное, да, ведьма. Да, что там говорить, здесь все, Володя, ведьмы. Возьми ту же Полин, или Мегиллу, или жену этого Оси малохольного. Как ее, чёрт? Клару! – выпалил Макар. – Да и Катька, дура Тамбовская, и то ведьма-ведьмой. А выходит, что в их полку еще одной больше стало.
– Да, ведьм здесь хватает. Вот, только полчаса назад с одной из них встречу имел. Сказала мне, что проклянет и порчу наведет.
– О, это за что?
– По-правде говоря, есть за что, – вздохнул Владимир. – Виноват я перед ней.
– А кто ж такая?
– Лушкой ее зовут. Лукерья Ивановна Потапова. Бывшая крепостная моя.
– И как она здесь очутилась?
– Охоча слишком до плотских утех была. Вот и очутилась.
– А какие у этой бляди к тебе претензии? Сама во всем виновата.
– Блядь-то она и вправду знатная была. Но только я ее хуже во сто крат.
– Ладно, Володя, ты сам во всем разберешься. А хочешь? Покажи мне её, я с ней поговорю.
– О чем, Макарушка?
– Пристыжу, чтобы зла тебе не творила.
– Нет, Макарушка, я заслужил.
– О, давай-ка еще выпьем, а то мне совсем не нравится твоё настроение.
– Мне и самому оно не нравится.
– Слушай, у тебя есть что покрепче, чем это заморская кислятина?
– Покрепче? – неуверенно произнес Владимир.
Не успел он подумать, как на столе появилась пузатая бутылка с крепким шотландским виски.
– О, какие дорогущие вина тут подают, – подивился Макар.
Владимир откупорил бутылку, пахнуло терпким ароматом дубовой бочки. Он разлил по бокалам напиток карамельного оттека.
– Давай, Володя, выпьем за то, чтобы мы как можно скорее отсюда выбрались.
– Хороший тост… – усмехнулся Владимир.
– Ох, и крепкое вино.
– Это виски.
– О, как. А я и не знал. Впервые такое пью. Ну, рассказывай, что еще ты в этом ЕПипте делал?
– А меня там, Макарушка, хотели сначала кастрировать, словно бычка, ну, а когда не вышло сие действо, так меня там крокодилам скормили.
От услышанного Булкин чуть не поперхнулся.
– Как так скормили, Володя?
– А так. Почти в пасти крокодильей я, Булкин, побывал. Еще раз будто умер и воскрес. Вот та пташка золотая, что мимо нас на повозке драгоценной пролетела, и совершила все это злодеяние.
– Да, за что же?! Ах, она сучка подлая… Ведьма иноземная.
– А вот это ты правильно ее назвал.
– А как она у нас-то всё же оказалась?
– Видать, Виктор ее к нам приволок.
– А то мало нам прочих ведьм, – не унимался Булкин.
– Видно, мало. У этой теперь две мании будут: как бы кого кастрировать, а потом крокодилам отдать на съедение.
– Чёрт бы ее побрал. Свалилась еще одна беда на нашу голову.
– И знаешь, Макарушка, что самое дивное?
– Что?
– Она ведь умерла чертову уйму лет тому назад, а потом ее мумию погребли в саркофаге.
– Да, ну? Мумию?
– Натурально! В Египте принято всех богатых хоронить в пирамидах, предварительно изготовив из них мумии.
– Фу, какая гадость.
– А то! Видно, Виктор притащил ее останки в свое царство, а потом и дух ее призвал. В общем, мне неведомо, как вся манифестация случилась, однако, факт остается фактом – эта стерва теперь живет на нашем этаже. А нам с тобой, Макарушка, надо быть намного осторожнее. Она ведь обиду на меня имеет за то, что я отказался мужем ее быть.
Макар хихикнул и чуть не подавился крепким виски.
– Ну, а ты, брат, что всё это время делал? И долго ли я отсутствовал?
– Долго, Володя. Я уж и дням счет потерял. Все думал: где ты, да, где. А у кого спросить? Кто здесь правду скажет? Как-то подкараулил карлика Овидия. Попытался у него узнать, а тот такую подлую рожу скроил, что мне и разговаривать-то с ним расхотелось. Кстати, он часто околачивался возле твоего дома. Но я стучал потом в твои ворота, но никто не открывал. Только зверюги за воротами рычали. Горгульи окаянные.
– А этот самый Овидий вместе с Лушкой мне и пакостил. Они горгулий прикормили рыбьими головами, а сами прокрались в мою лабораторию, и все травы и меры смешали. А Лушка наплевала в замесы.
– Ах, они, злодеи.
– Эта та, о которой ты горюешь, что виноват перед ней? Крепостная твоя?
– Она… – протяжно вздохнул Владимир. – Я и вправду виноват перед нею, потому и зла на неё не держу.
– Так ей дай волю, она тебе и другие лихости натворит.
– Пусть творит, – махнул рукой Владимир. – Ей можно.
– Не нравится мне твой настрой. Эдак ты потом скажешь, что пусть и заморская фря всех кастрирует тут?
– Нет, этого я не говорил. Мало того, я очень зол на нее. И даже отомстить готов. Я бы с удовольствием сделал так, чтобы она назад, в свою Африку катилась.
– А вот это дело, – Макар протянул руку и хлопнул Владимира по ладони. – Давай хоть одну ведьму здесь укокошим.
– Было бы неплохо, – захмелевшим голосом ответил Владимир. – А потом наклонился к Макару ближе и прошептал: – Она такая сука, эта Нефтида, опоила меня какой-то дрянью, что я последние мозги потерял.
– Да, ну?
– Точно. То мне казалось, что она в змею превращалась, то кошкой обернулась, да такой страшной, что я чуть духа не лишился. А то носила меня по египетскому небу, над самыми пирамидами.
– Ну? – изумленно покачал головой Макар. – А у тебя хоть с ней было что-то?
Владимир откинулся на спинку стула и нахмурился.
– Было, – кивнул он.
– Ну, и как она в постели?
– Сука!
– Ну, я так и понял, – удовлетворенно кивнул Макар. – Давай, наливай еще.
– Нам непременно надо ее изловить.
– Непременно, – согласился Макар. – Мы её поймаем, а потом вдуем ей по очереди. Да! Травина с собой возьмем. И вдуем все трое, да по очереди. А после закатаем ее в бинты и отправим посылкой в ЕПипет. Идет? – пьяно икнул румяный Булкин.
– Идет. Обожди. Ты расскажи мне, давал ли наш главный… – Владимир перешел на шепот. – Главный Сатрап, – хихикнул он. – Короче, давал ли тебе Виктор задание по изготовлению нежитей?
– А то! Об этом я и хотел тебе рассказать.
– Рассказывай.
– Рассказывать-то долго. Мне бы показать. Я ведь, Володя, в гимназии-то плохенько учился. Да и не весь курс прошел. Больше лоботрясничал. А тут мне Виктор подсунул книжку премудрую. Гримория называется.
– Значит, и тебе?
– Ага… Страшная какая-то книжица, – Макар перешел на шепот. – Черная, рожи мне с каждой страницы строит и пугает по ночам.
– Моя не лучше, – махнул рукой Владимир. – Моя раньше какому-то колдуну-схимнику принадлежала. Да, мало того, что он колдуном был, это бы полбеды. Так он, подлец, жил при женском монастыре и в святоши рядился. А сам с ведьмами и вурдалаками дружил.
– Ух ты… Вот и моя такая страшная, словно раньше Баба Яга ею владела.
После слов о Бабе Яге, оба заливисто рассмеялись.
– Ох, Володя, кажется, мы оба напились.
– Ничего, это ненадолго. Выветрится хмель. Ну и как, получились у тебя нежити?
– Какое там! В первый замес все выходили крысы и тараканы. Весь подвал я ими загадил. Одно хорошо – они сами быстро дохли. Причем, не через трое суток. А ровно через час.
– Да, уж…
– А Виктор-то мне велел изготовить девицу распрекрасную, суккубу.
– Ух, ты…
– Ну. Говорит, представь ее как следует и колдуй.
– Я уж так и эдак голову ломал. Хотел сначала сделать такую же, как моя Груня. А опосля подумал, что нет, не стоит светлый образ моей любимой супруги вдувать в тело какого-то суккуба.
– Ну, да, – согласился Владимир. – Это ты правильно рассудил. И что дальше?
– А дальше я вспомнил про свою соседку. Звали ее Малашка. Она была на всю округу известна своей вредностью. Такая уж сплетница, да хитрюга. Любого вокруг пальца обведет. А внешне она, знаешь, какая? Чернявая, ростика небольшого. Неказистая такая. Короче, смотреть тошно. И я подумал, что для суккубки как раз ее образ сгодится. Ну и представил.
– Ну? Получилась?
– Получилась каналья. Только от Малашки у этой нежити ужимки и вредность передались в двойном размере. Я заложил все травы и прочую дребедень в отдельный жбан. Сделал всё, как велел учитель. А замес этот, вместо того, чтобы всходы приличные дать, протух весь. И мхом порос. И вонь от него пошла, как от прошлогодней квашеной капусты. Срамота одна. А на утро следующего дня я пришел, а из этого месива торчит Малашкина головенка чернявая. И тут я подумал: вот же я дурень. Эта образина мне и при жизни-то не нравилась. Так я ещё и тут её себе смастерил.
Владимир хохотал, держась руками за живот.
– Тебе смешно Володя. А мне тогда не до смеха было. Вылезла эта Малашка из квашни. А я как глянул, так и обомлел. Настоящая-то Малашка при жизни низенькой была, а эта вышла еще меньше. В два раза меньше той, что соседка моя. Да, окромя того, получилась она круглая вся и кривая на один бок. Как вылезла эта кикимора чернявая и патлатая из жбана, так я от страха и в обморок грохнулся.
А когда пришел в себя, она уже в горнице моей одетая в платье махонькое сидела. Да, не просто сидела, а чаи гоняла возле самовара. А рядом с ней пироги на тарелочке. И, главное, где взяла она эти пироги – я так и не понял. Сидит и лопает их с аппетитом. Я ей и говорю так вежливо: «А вы здесь надолго, барышня?»
Она посмотрела на меня дурными глазами и говорит: «Навсегда, милок».
Тут я повторно чувств лишился. А она спрыгнула с лавки и ну в пляс. Сутки плясала. Я уж и не знал, куды мне деться из дома. Она то жрет, то танцует. Виктор приходил, поглядеть на мое творение. Смеялся от души, а после сказал:
– Неуд тебе, Булкин. Будешь и дальше работать над селекцией нежитей рукотворных.
Я почесал в затылке: неуд, так неуд. Оно и так понятно.
Как я выдержал трое суток, сам не знаю…
– Издохла через три дня? – с выражением брезгливости спросил Владимир. – И жижей болотной изошла?
– Да, нет. Я хитрее оказался. К концу третьих суток я ей и говорю:
– Хорош плясать.
Она мне басом:
– А чОго ж делать то?
– Сходи, – говорю, – в лесок что ли, по грибы.
И она, как не странно, согласилась. Дал я ей корзину в руки и путь прямой указал. Она и покатилась по дорожке, словно колобок. Катилась и песенку насвистывала. Я долго вослед смотрел, как скакало это чудо, словно мячик детский до лавандового поля, а потом и до самого леса.
– Ну? Много грибов насобирала? – ехидно поинтересовался Владимир.
– А вот уж и не знаю, – прыснул Булкин. – Только я эту Малашку более не видал. Не-ет!
Владимир вновь хохотал, укоризненно качая головой.
– Чую, я, Макар, что не сдать нам с тобой эту сессию. Одни неуды у нас будут по практической работе.
– Это как пить дать. А у тебя тоже колдовство не сладилось?
– Сладилось, – хмыкнул Владимир. – Так сладилось, что до сих пор в подвал свой идти боюсь.
– Да, ну? – Макар еле сдерживал смех. – А кто ж у тебя вышел?
– Да, кабы я знал, друг мой Булкин, кто это был.
– Вот так карамболь! Так кто же?
– Одним словом – кадавры. Три таких нежити, что только в кошмаре могут присниться. Один – желтый, другой – прозрачный, а третий – ледащий.
– Эк, тебя угораздило.
– И не говори. Плохие из нас алхимики.
Они оба с улыбками качали головами, вспоминая свои недавние «художества».
– Слушай, Макар, я что тут вспомнил. Дело в том, что недавно я был в гостях у нашего святого некрофила Кюхлера.
– А, у этого Потрошителя местного разлива?
– Ну, да.
– Поди, жаловался он на меня?
– Именно. Об этом и речь, – посмеиваясь, кивнул Владимир.
– Правильно, не врет твой сосед. Жизни я ему не давал, – Макар глотнул еще немного терпкого виски. – Я же когда ходил к тебе каждый день и искал тебя всюду, то заглянул однажды и к твоему соседу. У того дверь в калитку была приоткрыта. Гляжу, а он во дворе пыжится и кряхтит, а рядом с ним на дорожке лежит сверток такой увесистый. Ну, я сразу смекнул, что – нечисто. Подошел к нему. Тряпицу отогнул, а там русалка такая пригожая, толстенькая, крепкая, со всеми прелестями. Ну, очень аппетитная. А глазки у нее закрыты шелковыми ресницами. Волосики черные. Ну, очень хороша. А Кюхлер надобно сказать, как увидел меня, да еще возле своей драгоценной рыбины, так стал верещать и ногами топать. Веришь Володя, он русскую речь враз позабыл. Стал как ферфлюхтер шпрехать. Я ему говорю: ты особо-то не старайся и глазенки свои не таращи на меня. Ты, говорю, откуда эту рыбу взял и куда тащишь? Снова потрошить будешь? Он мне: какое, мол, тебе, невежда, дело? Я, мол, ученый немец. И мне, дескать, положено. Кричит, что Виктор ему разрешил тела мертвых русалок использовать для науки. И что, дескать, эта рыбина умерла еще вчера. Я ему: «А с чего ей умирать-то было?»
Он отвечает, что, дескать, сатиры ее «залюбили» до смерти. И что, говорю, от ебли, так сказать, и померла? Так я тебе и поверил. От этого, говорю, не мрут, а только толстеют. Стал он мне кричать, что ее, дескать, десять козлорогих «залюбили», и он скончалась. И что Кюхлер подобрал ее мертвое тело и собирается использовать для развития науки «анатомии».
И что ты думаешь? Пока мы с ним перепирались, русалка вдруг вздохнула, ресничками моргнула, перевернулась на бок и полную ручку под щечку положила. Я аж онемел от такого поворота. Схватил Кюхлера за шкирку и над землею приподнял. Говорю ему: «Ах ты, немецкая рожа! Умерла, говоришь? Ты что, спящую деву от мертвой отличить не можешь? А еще доктором себя называешь».
Вижу, он весь побелел и затрясся. Давай мне божиться, что не знал, что она живая. Говорит, что температура у этих рыбин всегда низкая, и что не дышала она. Я ему не поверил.
Говорю: «Ты, поди, каналья, прирезать ее хотел, а после на опыты пустить?»
Он кричит, что, дескать, неправда.
Пока мы перепирались, и я ему лещей отвешивал по физиономии его ученой, русалка проснулась и голоском таким ангельским говорит: «Пить…». А я гляжу, тело-то у нее всё подсохло. И груди все обветрили, и ручки сухенькими стали, и носик заострился, словно у покойницы.
Схватил я ее в охапку и кричу ему: «Ты где ее, злодей, выловил?». Он говорит, что на озере. А сам трясется и плачет от досады. Видать, что еле доволок ее – столько вёрст протащил. Что делать? Взвалил я русалку, Володя, на плечо и побежал с ней через лавандовое поле, а после в лес, и до самого озера. Принес, опустил в воду. Она сначала потонула камнем. Я подумал: «Ну все, видно, и вправду, померла…»
Постоял чуток. Глянул – ан нет, всплыла на поверхность. Похорошела вся. Волосья черные кудрями еще пуще завились, личико посвежело, глазки заблестели, ручки белые по воде круги водят. И говорит она мне голоском нежным:
– Тебя как зовут, молодец пригожий?
– Макаром кличут, – засмущался я.
– Спасибо тебе, Макарушка, что спас меня. Напиться дал.
– На здоровье, барышня. Плавайте в озере, травку кушайте, пескарей, улиточек – или чего вы там больше любите.
– Я-то? – улыбнулась она. – Я не только пескарей люблю, я и ягодки в лесу собираю и фрукты разные.
– Во-от, и кушайте на здоровье. Телеса хольте, да хорошейте. Вы такая пригожая…
– Какой ты добрый, Макарушка… Приходи, когда две луны сменятся. У меня ножки будут. Приходи ко мне. Полюбился ты мне.
Веришь, Володя, она сказала это, а у самой аж слёзки на глазах выступили от умиления. Карие глазищи заискрились, словно два граната драгоценных. Я как увидал их ближе, совсем покой потерял.
– Приду, коли занят не буду. Вы только, барышня, когда спать будете в другой раз ложиться, то схоронитесь где-нибудь в кустиках или в камышах высоких. Не спите вот так-то на виду у всех. Ибо по лесам много злодеев шастает. Не ровен час – украдут красоту-то такую.
И веришь, Володя, так она мне полюбилась, что, чую и вправду – приду я к ней через две луны.
Пока Макар рассказывал о своем недавнем рандеву, Владимир все более мрачнел.
– Ты что, Володя? Настроение испортилось? Или я что-то не то рассказал тебе? Я ведь, когда назад вернулся к немцу, то говорю ему: «Будь внимательнее, проныра. Смотри, кого резать собираешься, душегуб. Запомни: бабы от ебли только краше становятся».
А он бормотал про десять сатиров. Я ему: «И что десять? Может, ей так желалось? Отчего ты решил, что она дух-то испустила?»
– Все хорошо, Макарушка, – с грустной улыбкой отозвался Владимир. – Тут ты и вправду, словно рыцарь и герой себя повел. А старый Кюхлер болваном оказался. Только…
– Что, Володя?
– Ты не ходи на озеро за любовью. Нельзя с русалками любовью заниматься.
– Это почему? – покраснел Макар. – У нее же ноги будут. И то, что между ними. Она, как обычная женщина станет. Ненадолго. Но мне хватит.
– Нет, Макарушка. Не станет. Я пытался уже. Да, не вышло. Вроде, я уже рассказывал тебе. Нет?
– Помню я что-то, но смутно. А что не так-то с ними?
– Холодные они во всех смыслах.
– Так со мною она горячей станет.
– Не станет. Я тоже так думал когда-то. Проверено – и сам изведешься, и её изведешь.
– Ладно, – неуверенно пробормотал Макар. – Я еще не все тебе о Кюхлере поведал. Прошло после этого случая несколько дней. И вновь я гулял по окрестностям и заглянул к тебе. Постучался – никто не открывает. Я от нечего делать и подался опять к нашему Потрошителю. И что ты думаешь? Вновь застал его в саду. И вновь он корячился над мертвым телом, в простынь завернутым.
Я ему:
– Что, некрофил, опять кого-то прикорнать решил?
Он как услышал, аж лопату из рук выронил. Трясется от страха, на меня глядючи.
– Вы что, Макар Тимофеевич, никак караулите меня?
– Караулю, профессор. А как ты думал? Мимо меня ты теперь ни один труп не пронесешь.
– Это дева мертва. Я ее с Волкова кладбища принес. Еде дотащил.
– Мертва? – говорю. – А это мы сейчас проверим. А ну, открывай тряпицу.
Он и откинул. Гляжу я, Володя, а там девушка юная лежит. Одета небогато. Не как та княжна Крестовская, что мы на Новодевичьем выкопали. Одета эта девушка простенько. В платьице дешевое, но чистенькое. На ножках чулочки из бумазеи, туфельки стоптанные. В общем – из бедных девица. Видно, что недавно почила – тлен ее тела нежного еще не коснулся. А личиком-то совсем молодая, да пригожая такая. Лежит на дорожке, будто спит. Нежная вся, кроткая. Носик махонький, что у пичужки. Да, коса через худенькое плечико перекинута. Веришь, я как увидал ее, так и обомлел от жалости.
– Где ты, чёрт, ее своровал-то?
– На Волковом, – выдохнул тот.
– А вот сейчас ты возьмешь ее, морда твоя профессорская, и унесешь назад. Унесешь и в могилку назад-то положишь. А я за этим прослежу пристально. И если не вернешь ты девушку в могилку ее родную, тогда я тебя самого препарирую. К столу твоему привяжу и живот-то вспорю. А после трактат научный напишу о строении ученого немца. Идет?
– Идет, – тут же согласился он и стал заворачивать ее назад, в простынь.
– Ах, ты, старый извращенец. Да, каким же родственникам понравилось бы, если бы они узнали, что дите их нежное не в могиле лежит, а на твоем прозекторском столе. А сам ты, каналья, трешься об него своим вялым стручком? А? Говори!
– Она сиротка. Нет у нее родителей.
– Тем более. Постыдился бы, черт окаянный. Не совестно тебе?
Но Кюхлер лишь молчал и дрожал, словно осиновый лист.
– А дальше, Володя, пришлось мне все же нести и эту барышню на себе. Ибо немец ученый – то ли от усталости, то ли от страха – последние силы потерял. И снова мы лезли с ним через тот же лаз, что у него в саду, под дубом. Шли по подземелью. А потом на Волково кладбище в Санкт-Петербурге вышли. Могилка ее возле церкви Спаса Нерукотворного оказалась. От чахотки девушка померла. Пришлось мне самому ее закапывать, ибо немец чуть живой был. Думал, что повторно помрет. Закопали мы с ним девицу. Кстати, прочел я на кресте, что звали ее Анной. Шестнадцать лет ей только исполнилось. А потом я слетал вновь к своей Груне. Ночь стояла. Побыл там немного рядом с ней и с дочками. А когда назад вернулись, я Францевичу и говорю: «Завязывай ты со своими изысканиями, ибо больше я с тобой по катакомбам и кладбищам лазать не собираюсь. Понял?» А он мне в слезах: «Не могу я, мол, без науки».
Я рукой только махнул. И предупредил его, чтобы он мне на глаза более не попадался.
– Вот такие, Володя, дела.
– Да, уж, Макар… Скверные дела. И твои чувства я понимаю, и наш сосед не может здесь жить по-другому.
– Да, шут с ним. Мне важно, что ты наконец объявился. Мне хоть не так одиноко теперь будет. Я теперь лишний раз и лезть к некрофилу не стану. Пущая там лягух каких-нибудь потрошит.
Как только Макар проговорил это, за окнами раздался стук в ворота. Владимир пошел открывать. На пороге стоял Родион Травин.
– Владимир Иванович, а я к вам, – смущенно произнес он.
– Родион Николаевич! – с радостью воскликнул Махнев. – Проходите, как я рад вас видеть. А мы как раз с Макаром сидим, выпиваем. Только недавно о вас вспоминали.
– Добрым или худым словом? – смущенно произнес Травин.
– Конечно, добрым. Я, право, даже соскучился.
– Да? Это для меня очень трогательно, что вы помните обо мне. Вас так давно не было, Владимир Иванович.
– Да, носили меня черти по неведомым землям. Проходите.
– О, Родиоша! – радостно крикнул Макар из-за плеча Владимира. – Пойдем, выпьешь с нами.
Трое приятелей поднялись по ступеням крыльца. И прошли в столовую Владимира. И вновь звучали тосты за встречу, а в бокалы лилось крепкое виски. Захмелевший Владимир подметил то обстоятельство, что початая бутылка с карамельным напитком наполнялась сама собой, и всегда оказывалась полной.
«Э, да вы так нас всех быстро споете…» – посмеиваясь, думал он.
– Мы тут с Макаром как раз вспоминаем все наши недавние художества в похимостной лаборатории. Каждый в своей, конечно.
– Да, Родя, – усмехнулся Макар. – Мы таких страшилищ с ним наваяли, что Виктор нам обоим по паре поставил.
Травин опустил голову и грустно усмехнулся.
– А ты что получил? Тоже неуд? Расскажи.
– Если бы… – с грустью отозвался Травин.
– А что же тебе поставил наш учитель?
– Пятерку он мне поставил, – выдохнул Травин и затравленно посмотрел на приятелей.
Те переглянулись.
– А ну, рассказывай, как это ты умудрился пятак заполучить? У тебя-то кто вышел? Нешто что стоящее?
– Уж лучше бы, братцы, я животное какое сотворил, чем то, что у меня получилось.
– Да, говори ты толком. Кто вышел-то?
– Степанида Рыкова у меня вышла.
– Кто-оо??? – хором переспросили Макар и Владимир.
– Гладенькая Стешенька. Помните, я как-то про нее рассказывал. Она была родом из Орловской губернии. Полуграмотная девица. Помните? – Травин покраснел до корней волос.
– Родя, ты ничего не путаешь? Уж не заболел ли ты, часом? – в глазах Макара теперь стояла тревога.
Владимир тоже перестал смеяться и смотрел с удивлением на Родиона.
– Вы, верно, полагаете, что я лишился рассудка? Положа руку на сердце – я в первый момент подумал о себе примерно то же самое. А потом… Потом понял, что сие является искуплением. Но, начну все по-порядку. Виктор определил мне лабораторию для практических занятий прямо у меня в доме. На первом этаже, под лестницей, оказалась махонькая дверка. От нее шли каменные ступени, в подвал. Там мне и назначил учитель новое место работы. Овидий принес ящики с колбами, иготи мраморные, сосуды с жидкостями. Словом, всё как у всех. Дали книги, тетради, весы аптекарские и мешочки с травами, кореньями и субстратами. Дали и «первооснову» в бутыли.
– Погоди, Родион, что за «первооснову»? Я в первый раз о такой слышу.
– Субстрат под названием «Vivens creatura».
– О, и я такое не помню, – отозвался Булкин. – Что за штука такая?
– Я так понял, что в буквальном переводе с латыни сие означает «Живое существо».
– Не было у меня никакой креатуры.
– И у меня не было.
– Это, конечно, странно, ибо, как я понял, без этой креатуры здесь мало, что можно сотворить.
– Ну, и какая она, эта «vivens creatura»?
– Она лазурного цвета, густая, и вся переливается в темноте. И пахнет как-то особенно. Ванильное мороженое напоминает. Если ухо к ней поднести, она дышит иногда и стонет. А может и хихикать, или шептать. А иногда лепечет что-то и гулит, словно младенец. Сила в ней огромная. Говорят, что можно даже камень ею намазать, и он оживет.
– Час от часу не легче, – вздохнул Владимир. – А нам с Макаром эту мудреную приправу не выдали.
– Нет, не выдали, – согласился Макар.
– Зато мне выдали, – обреченно произнес Травин.
– Ладно, Родя, продолжай. Не томи.
– С самого первого дня Виктор определил для меня четкую задачу: создай, говорит, нежить женского пола. Одну штуку. Задача твоя, изготовить рукотворный субъект максимально приближенный к земной натуре. Понятно, мол? Что тут может быть непонятно? Добавил, что в своем творении я должен использовать весь свой духовный опыт, личные пристрастия и собственную фантазию.
«…Я собрался с духом и прочел в гримории параграф о сотворении суккуба женского пола. Суккуба без агрессии. Это было важно. Чтение любой научной литературы для меня, человека от образования, не представляет большой сложности. Ваш покорный слуга всю жизнь привык к учебникам и тетрадям. И хоть предмет моего изучения и преподавания представляет всё же русскую литературу и словесность, однако, общий навык исследователя, а проще говоря, «книжного червя», по-видимому, упростил мне и познание нового предмета. Который в моих скромных представлениях лежит где-то в плоскости химии, естествознания, астрономии, а вернее – астрологии. И, пожалуй, еще художественного воображения. Творчества, если угодно.
Ну и, конечно, я, господа, стараюсь даже тут представить всё с точки зрения рационального. Однако даже тот факт, что после физической смерти мы продолжаем с вами жить, как ни в чем не бывало, уже заставляет смотреть на всю человеческую науку, как на «детский лепет». Однако я вновь отвлекся. Словоблудие – мой вечный грех. И все же, резюмируя: то, что мне предстояло изучить, скорее всего относится к области магии и непознанного, нежели к химии или алхимии. Ибо, как указывает нам наш учитель, помимо точной рецептуры, мы должны присовокуплять так называемые ментальные и эмоциональные чаяния собственного духа.
Итак… Подробнейшим образом я изучил весь параграф. А после стал закладывать ингредиенты, согласно точным указаниям. Отмерял все порошки и травы по частям. Колдовал, так сказать… Иначе и не скажешь. При этом, что поразительно, поймал себя на мысли о том, что сие действо даже приносит мне в некоторой степени удовольствие. Вы знаете, я был еще мальчиком, когда отец возил меня в город к своему брату. Так вот, напротив дома моего дяди, в старинном здании прошлого века, располагалась аптека. И что бы вы думали? Я мог стоять около огромной витрины, на которой были выставлены бутыли с пиявками, а в голландских лакированных дубовых стеллажах располагалось множество склянок с микстурами, порошками и таблетками. И я видел за окном, как старый провизор в белом халате, колпаке и пенсне колдовал над пробирками. У него всегда горели спиртовки, а по тонким трубкам шла возгонка разных веществ. И вот тогда, в детстве, сей эскулап представлялся мне таинственным волшебником, чуть ли не схимником или чернокнижником. А запах из аптеки шел такой особенный – чистый, что меня невозможно было оторвать от сей аптечной мистернии.
– Я тоже маленьким бывал в аптеках, – мечтательно произнес Булкин. – Дядьке своему пиявок покупал.
– Да, к чему я об аптеках-то заговорил? А к тому, что ныне мне моя похимостная лаборатория и представлялась эдакой огромной аптекой. У меня в подвале даже пол метлахской плиткой вымощен, а степы белым кафелем, почти как у Кюхлера в прозекторской. То есть – всюду чистота и стерильность. А я в белом халате чувствовал себя почти что эскулапом. И вот соединил я все части, указанные в книжке колдовской. Отмерил туда и креатуры синей. Размешал все. И поместил в небольшой глиняный горшок. Креатура при этом как-то жалобно, почти по-детски всхлипнула. Но я не придал этому значения. Накрыл я свое творение белой тряпицей и оставил в тепле. Вернулся в лабораторию через пару часов. Гляжу – вся субстанция увеличилась раза в три, и стала отливать чем-то розовым. Некое бесформенное тесто. А цвет его так походил на человеческое тело. И вот еще, что важно? Я ведь в тот момент начисто забыл о том, что должен представлять нечто конкретное – образ какой-то приятной и юной особы. Нет же. Я, господа не представлял себе ровным счетом ничего. У меня будто память кто отшиб, относительно того, что помимо химических, в этом таинстве задействованы процессы ментальные и даже эмоциональные. Я помню только то, что мне жутко хотелось спать. А так как я увидел, что сия масса растет не по дням, а по часам, я решил перенести ее в медную ванну, стоящую в этой же лаборатории. В ванной этой были обустроены слив и труба, уходящая в подземный водопровод. Были здесь и краны, и шланг для воды. В общем, недолго думая, я выплеснул содержимое горшка в эту самую ванну и ушел спать.
А утром другого дня… Хотя, согласитесь, что утро – здесь понятие условное. Но, как бы там ни было, когда я в очередной раз спускался в лабораторию, я услышал оттуда женский плач. А потом мне показалось, что это плач ребенка. Я вбежал в помещение и сразу проследовал к ванной. А там сидела обнаженная Стешенька! Да, господа, та самая Степанида Рыкова. Моя незабвенная юная любовница, которой было пятнадцать лет от роду. Рыжеволосая юная Стешенька, которую я обманом увез тогда из Института Благородных девиц. Вы помните, наверное, я уже рассказывал про нее. Тогда я подложил фальшивое письмо инспектрисе и директрисе о том, что Стешеньку переводят в другое училище. Помните?»
Травин вновь покраснел, и у него задрожали руки.
– Родион, ты успокойся. Я вижу, что появление этой девицы тебя расстроило больше, чем надобно, – нахмурился Владимир. – На-ка, выпей лучше еще. Успокойся.
Травин махом опрокинул в себя полбокала виски.
– Мы здесь все скоро сумасшедшими станем, – хмыкнул Макар. – Я полагаю, что сразу в новой-то жизни предложат проследовать в «дом скорби» для душевно больных.
Услышав рассуждения Макара, Владимир прыснул и расхохотался в голос. Следом за ним рассмеялись и Травин. И этот неожиданный смех немного рассеял общую тревогу.
– Итак, – продолжал Травин. – Если бы только её появление расстроило меня. Главное потрясение было еще впереди. Но, обо всем по-порядку.
«…Стешенька, юная и прекрасная Стешенька, сидела в этой самой ванной, голая, словно в первый день творения, а вокруг нее белыми хлопьями оседала белая пена. Если бы мне в ту минуту десять трезвомыслящих людей вдруг сказали: «очнись, Родион, не смотри на нее так. Это же – нежить, фантом и бесовская нечисть», то и тогда бы я им не поверил. Ибо в ванной сидела та самая рыжеволосая и мокрая Стешенька. Я вглядывался в ее чистые голубые глаза, круглые плечи, красноватые ореолы сосков, нежные ручки, круглый живот и скрещенные в стыдливости ноги. Полные в ляжках, прекрасные ноги… Я смотрел на все это и забывал, что ЭТО создание может быть совсем не той Стешенькой.
– Родион Николаевич, – плачущим голосом сказала она. – Я замерзла. Мне ужасно холодно и эта липкая пена… Смойте её с меня.
И это был именно ЕЁ голос. Невинный и чуть робкий голос моей милой Стешеньки. Как? Каким образом мироздание сделало круг, и явило ее во плоти передо мною?
Я прикоснулся к ее руке. Она была пухлая и теплая.
– Конечно, конечно, Стеша, – обрадовался я. – Я тебя сейчас ополосну теплой водой и принесу сухую простыню.
– Родион Николаевич, у вас есть мыло?
– Конечно, есть. Земляничное.
Я тут же побежал наверх за полотенцами, мылом и бельем. Да, господа, когда я из комода брал полотенца и простынь, то чудесным образом обнаружил там и женскую батистовую сорочку, девичью сорочку в кружевах.
А далее я с наслаждением мыл свою девочку, промывал ей густые рыжеватые волосы, тер мочалой спинку. А после окатывал теплой водой. Потом я вытащил ее из ванной и насухо вытер. От нее вкусно пахло. Это был особый, девичий аромат юной и непорочной девушки. Аромат свежести. Так иногда пахнут дети. Пока я вытирал ее тугие ягодицы, живот и пах, я уже сходил с ума от острого вожделения. Она не сторонилась меня. Она лишь невинно улыбалась, а сама все ближе прижималась ко мне круглым животиком. Я пристально рассматривал ее нежный выпуклый лобок с порослью коротких волосков и тугие, торчащие грудки. Она была так прекрасна, что я не выдержал и тут же поцеловал ее в полуоткрытый рот. И, как ни странно, она не отстранилась, а ответила мне на поцелуй. Смущенно, но вполне по-женски. Господи, как я ее хотел…»
– Да, Родион Николаевич, эк вас разобрало…
«…Да, господа, в те минуты я чувствовал в себе такое волнение и счастье, что не мог ни о чем думать, кроме прекрасного и чистого Стешенькиного тела. Я подхватил ее на руки. И хоть она оказалась нелегкой, я отнес ее по ступеням наверх, а потом в свою спальню. Там я переодел ее в чистую сорочку и расчесал гребнем влажные волосы.
Как она была хороша – чистый лоб, летящие шелковые бровки, маленький носик, голубые глаза, яркие губы. Я замечал, что у рыженьких девушек всегда бывают слишком яркие, почти красные губы и малиновые соски. И вот все это великолепие было сейчас у Стеши. Я будто вспоминал ее заново и заново влюблялся, как тогда, в те далекие годы. Она нежно смеялась, кокетничала, зная всю свою женскую силу. И от удовольствия болтала ножками. Ах, какие прекрасные ножки были у этой плутовки. А потом я потащил ее в кухню. Поставил самовар. К счастью, у меня в буфете оказались маковые кренделя, шаньги с творогом, свежий сыр и сливки. Она ела с большим аппетитом.
Вы, верно, догадываетесь, господа, о том, что произошло дальше.
Была жаркая ночь. Я и вновь был первым ее мужчиной. Ей было больно, да. Она даже хныкала. Но тут же, еще жарче отдавалась мне. Отдавалась так, словно хотела снова и снова порваться на моем члене. Ах, простите меня за столь альковные подробности…»
– Говори, Родион, – сглотнув от волнения, произнес Булкин.
«И на простынях была кровь… И снова я принес таз с водой. И мыл ее сам, вновь сатанея от новых приступов похоти. И так прошла ночь.
И если в земном понимании ночь имеет свое короткое течение, то наша со Стешей ночь длилась очень долго. Так, если бы ночь эта была длиною в неделю или даже две.
А после начались новые сутки. В которых было много нежности и страсти. Крови уже не было. Мало того, теперь мне казалось, что эта маленькая женщина уже вполне себе привыкла к половым сношениям со взрослым мужчиной, ибо имела такие страстные порывы, какие не имеют даже многие женщины в летах. Словом она кончала бесконечное множество раз. Да, я развратничал. И наши ласки были столь же откровенны, что и при жизни. Или нет. Не столь. Они были на порядок сильнее, чем в жизни. Порою я впадал в беспамятство, а когда приходил в себя, то любовался ее жемчужными зубками и полуоткрытым свежим ртом. Густые рыжие волосы стелились волнами по подушке. Груди, нежные груди припухли от моих дерзких поцелуев. Она была вся измята, зацелована, залюблена до одури. Но все еще просила от меня любви. Она невинно раздвигала ноги и подставляла себя под меня. О, господи…
А днем, я как изысканный развратник, пытался играть в заботливого учителя. В моем сознании постоянно всплывало то обстоятельство, что пребывание столь юной нимфы в моем доме должно быть оправдано какими-то вполне себе рациональными и справедливыми целями. Что я не просто так нахожусь с ней в греховной плотской связи. Нет! Я все время искал себе оправдания и придумывал сговоры с собственной совестью. Я объяснял это тем, что должен обучить мою девочку грамоте, а так же подготовить к выпускным экзаменам. И я, безумно вожделея ее, заставлял садиться при мне ровно за «ученическую парту», коей служил мой письменный стол и заниматься чистописанием.
Да, господа, ваш покорный слуга является настоящим гурманом по части соблазнения юных нимфеток. Гурманом изысканным. Я заботливо поправлял на ней чулочки и расправлял ученическое платье – лямочки от белого передника. Кстати, эти самые чулочки, белье, туфельки и гимназическое платьице из тонкого зеленого камлота я нашел в собственном комоде. Там же лежала мягкая плётка и даже анальные пробки маленького размера, будто специально изготовленные для моей девочки. О, господи…»
Травин задохнулся.
– Должен ли я всё это рассказывать?
– Несомненно, – отозвался Владимир.
– Ну, хорошо…
«…Я, господа, читал ей диктант по русскому языку. Она писала его, старательно выводя буквы и, высунув от усердия розовый язычок. Она писала чистенько, почти без клякс, но делала слишком много ошибок. И тогда я наказывал ее. А она? Она вожделела это наказание. Сначала я подходил к ней сзади и, просунув руку за ворот, начинал мять ее девичьи груди. Она иногда вскрикивала от боли, а ее расплывчатые юные соски деревенели от непривычного и острого желания. А далее моя рука опускалась книзу. Я трогал ее нежное и горячее лоно. О, эта маленькая нимфа всегда была мокрой и скользкой. Я гладил и ласкал ее нежный, но выпуклый клитор, а она все шире раздвигала ножки, закатывая от желания глаза.
Но я сердился на нее из-за ошибок в письме, а потому заставлял наклоняться и приспускать панталончики. За одну ошибку я просто шлепал ее по розовой попке, а далее, когда моя девочка сделала уже три ошибки в диктанте, а вводил в ее девственную звездочку, сжатую от страха, анальные пробки. А после, не вынимая их, заставлял надеть штанишки, сесть за парту и продолжить чистописание. Моя девочка плохо соображала и вся пылала от страсти и искушения. Она делала в диктанте все больше ошибок. Тогда учитель наказывал ее сильнее – я удалял из нее эти каучуковые шарики и входил сам. Везде!
Боже, какое это было наслаждение – видеть ее покорность и слышать, как стон боли переходит в стоны безумного наслаждения. Она даже писалась на парту от перевозбуждения. И я нес ее в ванну и вновь мыл ее теплой водой с земляничным мылом.
Неискушенному человеку все эти изыски покажутся чем-то пустым. Но только не мне. Какое это наслаждение – намылить мылом девичий лобок. Промыть там каждую складочку, теребя клитор. И вместо мыльной пены вновь ощутить поток влажного секрета, струящегося из юной вагины.
А после ванны я вновь нес ее на постель.
Я был бесконечно счастлив. Я вколачивал в нее всю свою страсть, а она никак не иссякала, полыхая ярким пламенем в моих чреслах, и в самой душе. О, сколько же я испытывал безумной нежности, отеческой нежности к столь юному и невинному созданию. И в то же время я испытывал к этой маленькой женщине бездну мужской похоти, которую я никак не мог удовлетворить.
– Ты забеременеешь, – говорил я ей. – О, как же это сладко, трогать твой округливший животик и вновь просаживаться членом глубоко, до беременной матки. Наполняя тебя семенем – вновь и вновь.
– Пусть, – с улыбкой отвечала она. – Я все время тебя хочу. Я хочу умереть под тобой.
О, если бы я тогда знал, что ее слова о смерти будут такими пророческими.
И вновь я повторюсь, друзья. Время, проведенное с ней, текло для меня иначе. Много позже я понял, что был с ней ровно три дня. А тогда мне казалось, что мы живем вместе ни один месяц кряду. Ах, это чертовая относительность местного времени. Я никак не могу привыкнуть к его волнам, скачкам или полной остановке.
На утро третьего дня моя Стешенька отчего-то загрустила. Изменился будто цвет ее глаз. Они стали тусклее. Она плохо ела. Вернее, она совсем ничего не ела. Только пила. И делалась всё тише. Её нежный голос больше не звенел. Побледнела кожа, а волосы не блестели как ранее. Я обнимал и ласкал ее, как и прежде, но она отстранялась от меня и становилась безучастной.
– Стешенька, что с тобою, детка? – с тревогой спрашивал я.
– Не знаю, – бесстрастно отвечала она и отводила взгляд.
– Может, купить тебе конфет?
– Нет, я не хочу.
– А что же ты хочешь? Может, рыбы, икры или колбасы? Ты только скажи, я все принесу. Все раздобуду.
– Нет, – тоскливо отвечала она.
По ее белоснежным щечкам текли слезы.
А потом у нее начался кашель. Внезапный сильный кашель. Она кашляла много часов подряд, ровно до тех пор, пока из горла не пошла кровь.
Я обезумел от горя. Я не знал, у кого искать помощи. К кому бежать за советом. В смятении я обратился к своей соседке, что проживает за стеной. Той, что была в прошлом пианисткой. И она сказала мне, что на соседней улице проживает доктор.
Сейчас, господа, вы можете сказать мне: «Родион Николаевич, да ты никак сбрендил? Зачем тебе доктор в царстве тьмы? Это же всего лишь фантом рядом с тобой, у которого всей жизни – лишь три законных дня. И всего-то! Но тогда не было силы, способной меня вразумить. Так ловко крутили меня бесы.
Итак, по совету соседки, я побежал к местному земскому доктору. Это был вполне себе приличный седой господин в пенсне, в солидном костюме. Он прибыл к нам с медицинским саквояжем. И тут же осмотрел Стешеньку. Он долго слушал ее через деревянный фонендоскоп и производил сухими пальцами перкуссию легких. А после он откинул одеяло и зачем-то осмотрел ее живот и лобок.
Проделав всё это, он отозвал меня в сторону:
– Присядьте, голубчик, – произнес он загадочным и снисходительным тоном.
– Что с ней, доктор, не томите? У нее что-то с легкими? Чахотка?
– Да, милейший, чахотка. И сильно запущенная, надо сказать, чахотка. Я решительно не знаю средства, могущего ей помочь. Разве что я выпишу вам капли морфина. Для облегчения страданий пациентки.
– Неужели так все запущено?
– Решительно. Но это еще не всё.
– Что же ещё? – у меня голова шла кругом от постигшего меня горя.
– Как её зовут?
– Зачем вам?
– Я позже объясню. Дело в том, что я вхожу в особую императорскую комиссию по надзору за проститутками. И по поручению его превосходительства, графа Вяземского, веду особую статистику увечий и смертей.
– Но Стешенька не проститутка.
Доктор достал толстую тетрадь.
– Имя и фамилия пациентки? – строго спросил он.
– Степанида Рыкова, – я сел напротив доктора в полном смущении.
– Откуда она родом? – вновь менторским тоном воспрошал меня эскулап.
– Из Орловской губернии, кажется?
– Вы где с ней познакомились? В каком доме терпимости? Или на улице? Вы не видели при ней желтого билета?
– Какого билета, доктор? Она невинна, как младенец. Это же девочка…
– У вашей девочки помимо чахотки имеется запущенный сифилис. Гуммы покрывают весь лобок. На вашем месте я бы уже сегодня бежал лечиться.
– Но, этого не может быть! – вскричал я.
– Еще как может…
Доктор брезгливо поморщился и отер спиртовой салфеткой руки.
– Разрешите откланяться? В вашей ситуации все мои навыки совершенно бесполезны.
Он сухо кивнул мне и вышел.
Я крикнул ему вослед:
– Доктор, возьмите же деньги за визит.
Но он даже головы не повернул в мою сторону. Ему хотелось, как можно скорее, покинуть мой дом.
А далее, господа, было самое ужасное. Она постепенно умирала, мучаясь в горячке и бреду. А я, презрев все условности, сидел возле неё и безутешно плакал. Я целовал ее тонкие пальчики и мокрое, почти детское лицо. Перед тем как испустить дух, она вдруг посмотрела на меня вполне осмысленно – чистым взором голубых глаз и прошептала:
– Я не сержусь на тебя, Родиоша. Раньше сердилась, а теперь нет. Я люблю тебя.
И более я ничего от нее не слышал…»
– Родион! – крикнул вдруг Макар со слезами в голосе. – Родион прекрати… Ты о ком нам сейчас рассказывал?!
– О Стешеньке мой, юной институтке. Маленькой моей любовнице, которую я когда-то погубил.
– Когда-то… Но эта?! Это же был фантом.
– Да, наверное… Хотя…
– Она, верно, умерла и изошла плесенью и грибами? Растворилась, как и прочая местная нежить?
– Нет, господа. Даже мертвая она была прекрасна и нежна. Я разыскал местного гробовщика и заказал ей гроб, а после похоронил ее на местном кладбище. Оно, как оказалось, находится на южной стороне царства.
– Ничего не понимаю, – с тревогой возразил Владимир. – Какое здесь-то может быть кладбище? Здесь? Зачем оно?
– Вы так еще и не поняли, Владимир Иванович? – горько усмехнулся Травин. – В этом крае есть все, в чем нуждается ваша душа. По идее, если есть потребность, вам здесь не только кладбище могут изобразить, но и родильный дом.
Владимир смотрел на Травина расширенными от удивления глазами. Смотрел и тихо кивал в ответ, не в силах что-либо возразить этому человеку.
– Ну, а дальше я вернулся домой и стал поминать мою юную подругу. Как только я выпил стопку водки, тут же, словно из-под земли, объявился Виктор и присел рядом.
– Выпьете, патрон? – вдруг осмелел я.
– Выпью, пожалуй, – грустно отозвался он. – Отчего бы не выпить.
И мы выпили с ним вдвоем за помин Стешенькиной души. Демон помолчал немного, а потом объявил:
– Ставлю вам пятерку с плюсом за материализацию нематериального субъекта. Поистине ваш лабораторный эксперимент, Родион Николаевич, тянет на курсовой проект, а может, даже на дипломную работу. Вы, господин Травин, определенно становитесь моим фаворитом. Я даже не подозревал в вас такие недюжинные способности.
Демон поднялся, чтобы выйти из комнаты.
– Прошу вас, – взмолился я. – Одну лишь минуту. Можно?
– Я весь во внимании, – ответствовал он.
– А там, на земле, когда она умирала, – я запнулся на мгновение. – Она тоже простила меня?
– Кто? А… Да, несомненно. Можете не переживать на этот счет. Именно так всё и было.
– Благодарю вас, – в слезах отвечал я.
– И кстати, – перед выходом он замедлил шаги. – Наперед имейте ввиду, что помимо услуг гробовщика, у нас в местной «Погребальной конторе» работают и священники. Всегда можно, так сказать, отпеть тело перед погребением. Ну, это так… Наперед. Мало ли… Вдруг еще захотите захоронить кого-то. А тут вам, пожалуйста – и отпоют. Все – честь по чести. И да, к врачу вам тоже можно не показываться. Вы не больны сифилисом. Adiós amigo!
Он произнес все это и растворился …»
В воздухе долго висела звенящая тишина, пока Владимир не нарушил ее громкими хлопками:
– Браво! Занавес! Finita la commedia!
– Это же… Ёб вашу мать! – выругался Макар и хлопнут себя по ногам.
А после все трое вновь замолчали.
– Нет, ну ты только подумай, Володя, какие же тут все подлецы.
– А то!
– Играют на самом больном.
– Полноте, господа. Мы сами виноваты во всех наших деяниях. Сами и ответ держим. Признаюсь, что после всего случившегося, я долго не мог даже на улицу выйти.
– Ладно, нам срочно надо отвлечься. Давайте снова выпьем, ибо предыдущий хмель весь куда-то испарился, – признался Булкин. – И, если честно, я сильно проголодался. Володя, есть у тебя что-нибудь перекусить? Или может, сходим все вместе к кому-нибудь в гости или в ресторацию какую.
– Да, да, конечно, – растерянно произнес Владимир.
Он пытался вспомнить, где у него может лежать какая-то еда. И тут его осенило.
– Друзья, подождите. Не стоит нам никуда идти. Вы знаете, я недавно отобедал в очень приличном ресторане.
– И где он? – поинтересовался Макар. – Далеко от твоего дома?
– В том-то и дело, что вовсе нет. Он совсем рядом. Прямо здесь. В моем доме.
– Как так?
– Обождите, я вспомню всю обстановку и запахи.
Владимир закрыл глаза, и постарался сосредоточиться, и вспомнить, как некоторое время назад его собственное воображение создало довольно милый ресторанчик, в котором он плотно и вкусно позавтракал.
И о, чудо. У него стало все получаться.
Стены его столовой сами собой разъехались по сторонам. Пространство дрогнуло, и преобразилось прямо на глазах. Столовая стала огромной и чужой. Вырос потолок. И сам собою покрылся красивой растительной лепниной. На голову обрушились до боли знакомые звуки ресторанного застолья. А запахи? Так никогда не пахло на его собственной кухне. Здесь всюду пахло апельсинами и шампанским. А со стороны прихожей вдруг повалил душистый мясной пар. Запахло жаренным мясом, луком и печеными булочками. Помимо кухонных ароматов, здесь запахло дамскими духами и помадой. Он сам сидел теперь на роскошном алом диванчике из бархата, с высокими бронзовыми подлокотниками и мягкой спинкой. Напротив него, точно на таких же диванчиках восседали оба его приятеля – Булкин и Травин. А посередине стола, покрытого крахмальной скатертью, возвышался фарфоровый вазон с белыми розами.
Рядом раздались мягкие аккорды фортепьяно. Понеслась тихая и приятная музыка. Где-то вдалеке звучал дамский смех, стук приборов, и звон хрустальных бокалов. Казалось, что публика находится близко – только руку протяни. Но, в то же время, они не могли довольно четко рассмотреть ни одного лица прочих посетителей. Все они находились от нашей компании на небольшом расстоянии и, словно бы были отгорожены зыбкой перламутровой дымкой.
– Володя, как это у тебя вышло? – спросил восхищенный Макар. – Где это мы?
– А мы, Макарушка, все там же – у меня в столовой. Только временно моя столовая превратилась в этот милый ресторанчик. А тебе, Родион, нравится?
– О, безусловно, Володя. Я в полном восхищении. И если это только удачный мираж, то надо признаться, что у тебя он получился весьма натуральным.
– У меня бы такой никогда не получился, – признался Макар.
– Это почему же?
– Да, потому, что я и при жизни-то, окромя кабаков и трактиров дешевых, толком нигде и не был.
– И я, признаться, не был, – вторил Макару Травин. – А тут-то какая роскошь. Диваны из бархата. В углу вон кадки с пальмами. Официанты лощеные – туда-сюда бегают. Фортепьяно с певичкой. Хрусталь всюду сверкает. И публика разодетая.
– Chic de Paris… – мечтательно произнес Травин.
– Я рад, друзья, что вам понравился мой небольшой экспромт.
– Ничего себе, экспромт. Дивлюсь я, Володя, тому, что в голове твоей понапихано. Там, верно, есть фантазии и про десяток таких заведений.
– Я как-то не думал об этом, – рассмеялся Владимир.
– Легко не думать, коли фантазия итак прёт, – вздохнул Булкин. – Вон и у Роди какой экспонат вышел. Словно живая Стешенька та.
– Не надо о ней, Макарушка, – узкая ладонь Травина легла поверх широкой ладони Макара. – Веришь, мне до сих пор все это невыносимо вспоминать.
– Ладно, ты прости меня за то, что я вспомнил. Я просто на себя досадую, отчего в моей голове возник образ соседки Малашки, а не кого-то поприличней.
– Веришь, я ведь о Стешеньке в тот момент тоже не думал. Видно, где-то в глубинах сознания она так и сидела.
– Ладно, господа, довольно нам рассуждать о грустном. Давайте лучше спокойно отобедаем, а после, сходим все вместе, погулять. Полюбуемся местными красотами.
К ним довольно быстро подошел стройный напомаженный официант в черном фраке с полотенцем на руке. Инициативу решил взять наш Владимир.
– Голубчик, принеси нам что-нибудь горячего. Что у вас сегодня на первое?
– Есть отличный украинский борщ с пампушками, есть рассольник с холодной телятиной и хреном, есть царская уха с осетриной. Есть французский суп-пюре из белых грибов, Есть луковый – Soupe à l'oignon. Есть Soupe au pistou, есть Tourin с чесноком и гренками, есть Potage Parmentier, есть Oille, есть Soupe de poisson la rouille… Есть…
– Остановись, довольно. Друзья мои, выскажите вслух свои нынешние предпочтения. Чего вы изволите, иначе этот официант будет до вечера перечислять все французские блюда, готовящиеся на их кухне.
– Я буду борщ и расстегаи с грибами, – ответил Булкин.
– Я мне принесите стерляжьей ухи.
– Слышал? Принеси господам их заказы. А мне подай все-таки лукового супа с гренками, – распорядился Владимир.
– А что изволите на закуску?
– А вот расстегаи, три галантира с грибами, пирожков с капустой. Что еще? Принеси икры черной и пару паштетов. Масла свежего и булок теплых. А о вторых блюдах я чуть позже распоряжусь.
– Хорошо-с. А пить вы что будете?
– Водку, – встрял Булкин.
– И мне водку, – согласился Травин.
– Тогда и мне тоже водки. Принеси нам графин хорошей ледяной водки.
Спустя десять минут, пока наши друзья слушали приятную музыку, официант прикатил им на двух столиках все перечисленные закуски.
А к фортепьяно подошла знакомая Владимиру певица и запела итальянскую арию.