Он сам не заметил, как заснул. Видимо, сказалась наконец-то сильная усталость. Последние слова демона он слышал так, будто Виктор находился за густой пеленой тумана. А далее ему привиделось, как гобеленовые стены его просторной спальни стали понемногу таять, и все пространство заполнилось пронзительной и ясной до боли синью. Это была синь египетского летнего неба. И вдруг он увидел, как его патрон, облачённый в парчу и золото фараоновой власти, вознесся на самую вершину пирамиды Хеопса и стал швыряться с нее клочками снежных и легких как вата, облаков. А лучезарная Нефтида, подобно юной гимназистке, ловила комочки облаков и отправляла их вновь в сторону Виктора. При этом вся Гиза сотрясалась от звонкого смеха этой неземной парочки, множась на периферии звуками серебренных систров.
– Господи, какой бред, – прошептал Владимир и погрузился в глубокий омут сна.
Проснулся он тогда, когда за окном стоял местный пасмурный день. Как ни странно, в теле отсутствовала прежняя тяжесть, и голова тоже казалась светлой и ясной. Владимир сладко потянулся и встал. Быстрыми шагами он направился к комодному зеркалу. О чудо – в седом овале своего домашнего шута наш герой увидал себя прежнего – Владимира Махнева. Отрадным было то, что его голову покрывала теперь его собственная шевелюра с роскошными русыми кудрями. И лицо и тело – теперь тоже были именно его. Без сомнений.
– А может, ты мне врешь, хитрый лицедей? – вдруг усомнился Владимир.
В уборной он заглянул и в обычное зеркало. К счастью, и там он обнаружил полное возвращение его собственного, привычного и милого сердцу образа.
– Благодарю вас, Виктор, за возвращение моего облика, – улыбнулся он.
Рука потянулась за гребнем для волос.
Через четверть часа наш герой уже был умыт, причесан и одет в щегольскую летнюю пару, сшитую из тонкого английского сукна, белую сорочку с шелковым фуляром и небольшой цилиндр. На ногах его красовались роскошные и блестящие черные оксфорды.
– И вновь я, словно данди лондонский одет! – радостно констатировал Владимир, любуясь на собственное отражение.
Он спустился в столовую.
«Прошла уже уйма времени, – думал он. – Я и не помню, когда же в последний раз трапезничал. В Египте меня точно не кормили. Зато мною хотели кое-кого накормить».
Воспоминания о полете в Древний Египет, как ни странно, не вызвали в нем прежних переживаний. Все, что с ним произошло царстве Хатшепсут, теперь казалось ему не реальностью, а каким-то далеким сном. И воспоминания о крокодилах не вызывали уже прежнего ужаса. И образ Нефтиды тоже стал чем-то далеким, зыбким и почти невероятным.
«Я и вправду не помню даже, когда в последний раз пытался заказать что-то съестное на этой кухне. Даже не знаю, получится ли у меня что-то стоящее. Может, снова дадут какую-нибудь гадкую кашку и пару сухарей. А что, если в этот раз представить, будто я не в собственной столовой, а пришел отобедать в ресторацию. Попрошу у них меню, а там и разберусь, что к чему…»
Как только он представил, что очутился не у себя, а в столичной ресторации, стены его столовой сами собой разъехались по сторонам. Пространство дрогнуло, и стало сосем иным: чужим и просторным. Изменился цвет стен и высокого потолка. Вся обстановка напоминала какой-нибудь ресторанчик на Невском. И в этом помещении он был не один. Голову накрыли знакомые до боли звуки ресторанного застолья. А запахи? Так никогда не пахло на его собственной кухне. Здесь всюду пахло апельсинами и шампанским. А со стороны прихожей вдруг повалил душистый мясной пар. Запахло жареным мясом, луком и печеными булочками. Помимо кухонных ароматов, здесь пахло дамскими духами, помадой, мужским одеколоном и юфтью. Он сам сидел теперь на роскошном алом диванчике из бархата с высокими бронзовыми подлокотниками и мягкой спинкой. Напротив располагался стол, застеленный белоснежной накрахмаленной скатертью. Посередине стола возвышался фарфоровый вазон с цветами.
«Ого, какая роскошь, – подивился Владимир. – Похоже, что пустая кашка осталась лишь в прошлом. Теперь меня по сроку службы станут, видимо, кормить намного разнообразнее».
Он внутренне усмехнулся.
Рядом с ним раздались приятные аккорды фортепьяно. Понеслась тихая ресторанная музыка. Где-то вдалеке он услышал дамский смех, стук приборов и звон хрустальных бокалов. Казалось, что публика находится близко – только руку протяни. Но, в то же время, он не смог довольно четко рассмотреть ни одного лица посетителей. Все они находились от Владимира на небольшом расстоянии и, словно бы были отгорожены от него зыбкой перламутровой дымкой.
«А вот это правильно, – смеясь, подумал он. – А то кто же их знает, что станут делать все эти обкушавшиеся господа и дамы. Начнут еще шастать по моему дому. На постели моей валяться. Уборную посещать. В зеркало мое смотреться. Скандалы еще выйдут. Вот так-то, словно декорации в пьесе, они мне намного приятнее. Пускай едят, пьют, танцуют. Лишь бы ко мне не подходили. А мне бы, однако, меню…»
Не успел он подумать о меню, как откуда-то со стороны камина, прямо из воздуха, материализовался аккуратный худенький официант во фраке, довольно приятной и учтивой наружности, и положил ему на стол папку с меню.
Владимир важно кивнул и раскрыл мелованные странички.
– Итак, что вы нам можете порекомендовать на завтрак?
Владимир пробежался глазами по внушительному списку различных блюд, которые были обозначены русскими и французскими названиями.
– Голубчик, здесь так много всего, – он отложил папку в сторону. – Что ты можешь сам мне порекомендовать на завтрак?
– Господин желает только завтрак?
– Да, только завтрак. Обедать я, возможно, приду чуть позже.
– На завтрак у нас есть свежайшие яйца пашот, сливки, вологодское масло. Французские круассаны, свежий багет, булочки бриошь с шоколадом. Есть эклеры. Есть пирожки с разными начинками. Есть корзиночки с фруктами. Есть макарон из безе. Есть слойки с кремом, есть птифуры с шоколадом. Есть…
– Остановись. Мне бы что-то мужское. Яйца простые есть? Не «пашоты» никакие.
– Да, несомненно.
– Вот, сделай мне яичницу из трех яиц с беконом и сыром. Дай помидор свежих. Булок несладких с маслом и икрой. И кофе. Все понял?
– Слушаюсь. Сей момент.
Не прошло и пяти минут, как расторопный лакей принес Владимиру его завтрак. Все продукты были и вправду свежими и необыкновенно вкусными. А от кофе шел головокружительный аромат.
– Обожди минуту, – вдруг вспомнил он. – Принеси мне сто грамм хорошего коньяка.
Когда Владимир утолил первый голод, он налил себе коньяку и обильно намазал срез мягкой булки толстым слоем черной икры.
– Эх, как же здесь хорошо! – не удержался он и рассмеялся.
Боковым зрением он уловил, как к фортепьяно подошла высокая женщина в темном платье. Он плохо видел ее лицо. Оно казалось ему таким же расплывчатым, каким были лица прочих гостей. Но, к счастью, он отчетливо слышал все звуки. Женщина запела приятным сопрано какую-то итальянскую арию. И пела она так хорошо и чисто, что Владимир заслушался.
– Да, господа. У вас тут так замечательно, что я непременно и отобедаю в вашей ресторации. И даже отужинаю. И не раз! Милое местечко. И так близко от моего дома, – ерничал он. – Собственно, вообще в моем доме. Наверное, я стану вашим завсегдатаем.
Как только он поднялся из-за стола, легкий вихрь снес весь мираж, который еще мгновение назад был настоящим рестораном. Теперь Владимир вновь оказался в полном одиночестве – посередине пустой столовой, в которой не было на столе даже хлеба. Исчезли все запахи и звуки. Пропала и певица с официантом, и вся милейшая публика.
– Черт возьми, какая удобная вещь! – с усмешкой произнес он. – И готовить самому не надо. Все, так сказать, под боком. Я непременно наведаюсь в ваше распрекрасное заведение еще ни раз…
Владимир двинулся было к выходу, но вдруг вспомнил о том, что еще недавно творилось в его «похимостной лаборатории».
«Надо бы туда спуститься, – подумал он. – Да, ноги не несут. Нет, не стану, пожалуй. Думаю, что Виктор их всех утилизировал. В любом случае, они все наверняка издохли за это время и тиной болотной изошли. Они же ровно три дня всего-то и живут. Хотя, черт его знает, сколько времени я пробыл на берегу Глафирова моря, а потом и в Древнем Египте. Мне самому кажется, что прошла целая вечность, а тут может лишь минуты пробежали. А если так, и все мои кадавры еще не издохли? Или издохли, но смердят?»
Он подошел к плотной двери, ведущей в подвал, и тихонечко приоткрыл её. Из подвала ничем особо не пахло, кроме как касторкой, карболкой, йодом и колдовскими травами. Еще, как показалось Владимиру, оттуда чуточку пахло морскими водорослями и солью. Может, Виктор смыл все непотребства морской волной, как уже было однажды, подумал он. Это было бы благородно с его стороны. Кстати, и впредь, как я всю эту гадость стану выметать? Горохов всю мертвую нечисть хоронит у себя под яблонями и грушами. Может, и мне так же надо? Ладно, не буду о грустном. Как же не по душе мне все эти колдовские дела, с унынием думал он. Надо бы спуститься все-таки вниз, проверить, что там и к чему.
Он вознамерился было посетить свою «похимостную лабораторию», но отчего-то не пошел.
– А ну ее к шутам! – сказал он вслух и весело насвистывая, вышел во двор.
Он постоял немного на крыльце, всматриваясь в лавандовое поле, простирающееся за забором его дома почти до самого горизонта. Откуда-то из дальней части двора к нему притрусили обе его горгульи и виновато завиляли хвостиками.
– Здравствуйте, девочки! – с радостью приветствовал их Владимир. – Как вы тут без меня?
Горгульи отчего-то боялись поднять на него глаза. Они виновато опускали головы.
– Что это с вами? Уж, не заболели ли вы? Или обидел вас кто?
В ответ горгульи протяжно заскулили.
– Да, что с вами?!
И тут он вспомнил. Он вспомнил о том, как демон рассказал ему о кознях Лукерьи Потаповой и Овидия. О том, как она «Киса-киса, цыпа-цыпа» – прикормила его домашних стражниц рыбьими головами. А сама пробралась в дом и, перепутав все травы и прочие ингредиенты, напакостила ему так, что вместо молодцев прекрасных у Владимира вышли три немыслимых урода. Владимир нагнулся еще ближе к своим питомицам и почувствовал явственный аромат копченой рыбы.
– Эх, вы, титёхи. Даже правды утаить не умеете. Пахнет от вас так, что сразу ясно, кто виноват.
Горгульи стыдливо поглядывали на Владимира.
– Да, ладно вам. Я же не ругаю вас. С кем не бывает. Вы просто хотели кушать. Да, и ласки женской вам тоже, видно, не хватает.
Обе лохматые стражницы протяжно вздохнули.
– Ну-ну… Чего вы. Не кручиньтесь уж так. Я вам сейчас рыбки закажу.
Не успел он подумать, как из невидимого рога изобилья, будто подвешенного над двором нашего героя, вдруг посыпались копченые угри, сушеные лещи, воблы и прочая вяленая рыба. А после последовала живая форель, осетры и палтусы.
Горгульи аж поперхнулись от рыбного изобилия.
– Довольны? То-то же. Это вам не рыбьи головы. Все же хозяин вас кормит лучше.
Он почувствовал на своих руках и щеках мокрые языки любящих его непутёвых стражниц.
– Ладно-ладно. Кушайте на здоровье. А я пойду по делам.
Он вышел за ворота и остановился.
«Да, а с Лушкой, однако, надо что-то решать. Иначе она мне жизни здесь не даст. Так и будет пакостить за милую душу вместе с царским карлушей…»
Но, что же делать? Виктор советовал умаслить эту «прорву». Задобрить ее дарами. Что он там говорил? Что советовал ей подарить? Бриллианты? Нет, не думаю. Она в них никакого разумения не имеет. А что тогда? Меха? Нет, похоже. Чёрт, о чём же он говорил тогда?
Владимир медленно брел по дорожке в сторону дома соседа Кюхлера. Вскоре показался знакомый темно красный забор. Как только он поравнялся с высокой дверью, она неожиданно распахнулась, и на пороге нарисовался Генрих Францевич собственной персоной. Несмотря на теплый летний день, тщедушное тельце местного Потрошителя было укутано в козий платок, завязанный крест-накрест на спине. Мелкую голову украшал немецкий ночной колпак. Узкие губы прозектора расплылись в счастливой улыбке:
– Фладимир Ифанович, как я рад вас видеть! Сколько прошло времени с тех пор, как мы с вами виделись в последний раз? – буква «в» у него звучала как «ф».
– Сколько? – задумчиво произнес Владимир и тоже приветливо улыбнулся. – По-правде говоря, Генрих Францевич, я и сам никогда не знаю, сколько здесь проходит времени.
– Ах, дорогой мой сосед, наконец-то вы тоже заметили всеобщую странность в течении местного времени.
– Я давно её заметил, Генрих Францевич. Надо признаться, что время здесь – то бежит скачками, то совсем стоит.
– Вы совершенно правы, Владимир Иванович. Однако я попрошу вас пожаловать ко мне в гости. Хоть на полчасика. Уважьте старика.
– Ну, хорошо, – внезапно согласился Владимир и шагнул за порог высокой двери, отделяющей двор соседа от остальной улицы.
Аккуратная песчаная дорожка вела к ухоженному, побеленному домику с красной черепичной крышей и маленьким крылечком. Как и прежде, во всем убранстве небольшого двора чувствовался немецкий порядок. На ровных, прямоугольных клумбах росли маки и еще какие-то невиданные, пахучие травы. Проходя мимо грядок, Владимир вспомнил о русалке. Как давно это было. Казалось, что с тех пор пролетела целая вечность. Он вспомнил весьма ощутимую тяжесть холодного рыбьего тела. Ее прохладные руки, губы и все остальное. Воспоминания эти обожгли волной мучительного стыда – он вновь вспомнил собственное глупое упорство и неискушенность. Но, его извиняло одно – самое важное обстоятельство. Русалка так была похожа на Глашу.
«Где ты моя, любимая? – с грустью подумал он. – Я так давно не видел твоих глаз…»
– Я даже не спрашиваю, Владимир Иванович, о ваших делах, ибо считаю такие вопросы бестактными на этапе обучения.
– Можете спросить. Я охотно вам расскажу.
Они поднялись по ступеням крыльца и оказались в знакомой гостиной немецкого прозектора. Внутреннее убранство домика нашего старого знакомца оставалось прежним. Здесь всё так же было чисто и уютно.
– Владимир Иванович, вам принести кофе или чаю? – учтиво поинтересовался немец. – Кстати, у меня есть прекрасный яблочный штрудель и кровяная колбаса.
– Благодарю вас, Генрих Францевич. Я недавно завтракал. Поэтому только чай.
Через несколько минут немец шаркающей походкой, семеня маленькими ножками, принес поднос с симпатичным чайным сервизом, на котором дымился ароматный чай. К нему прилагалась коробочка со швейцарским шоколадом. На маленькой тарелке лежали фигурки из разноцветных марципанов.
– Это знаменитые Lübecker Marzipan[23] – похвастался Кюхлер. – Любимое лакомство моего детства. Помните, как у Гофмана был Марципановый замок?
– Да, я тоже в детстве любил марципаны.
– Расскажите же мне, что с вами произошло за это время.
– Что? Да, в общем, ничего особенного. Я только лишь путешествовал в Египет. То есть, в Древний Египет.
– Вот как? – в глазах Кюхлера вспыхнул завистливый огонек. – Как вам это удалось? Я полагаю, что сия поездка носила увеселительный характер?
– Чрезвычайно, – хмыкнул Владимир. – Уж, так меня в ней повеселили, что век буду помнить. Меня, Генрих Францевич, там чуть крокодилы не слопали.
– Ну, что вы. Сие unmöglich[24], – губки немца расползлись в кислой улыбке. – Я уже здесь давно, молодой человек. И повторю вам главное – нельзя убить повторно того, кто уже убит. Виктор бы не позволил вам исчезнуть.
– Да? Вам легко говорить, Генрих Францевич. Там все было устроено так, что испугался бы любой, даже самый искушенный из местных старожил. Ну, словом, все было слишком натурально.
– И все же – это был лишь спектакль, – кисло улыбался немец. – Я делаю лишь выводы о том, что Виктор к вам сильно благоволит, господин Махнев.
– В гробу я видал такое «благоволение».
– Это вы зря…
– А до этого я пытался сотворить трёх мужских нежитей по заданию Виктора.
– И каков был результат?
– Пакость одна вышла из моего первого опыта.
– Да? Странно. Ведь у вас вполне себе творческая натура. И фантазия, и образование – всё есть. Отчего же неудача?
– Там не всё так просто. Книжицу мне дали премудрую, но такую вредную…
– Бывает. Это обычное явление. К гримории любой надобно подходы особые иметь.
– Вот же… Да и потом мне одна дамочка помешала в данном мероприятии. Я и не знал о том, что она втихаря испортила весь мой замес.
– Кто такая? Я знаю её?
– Нет, пожалуй. Она тут недавно. Говорят, что у Горохова живет.
– А какое же оной особе до вас есть дело?
– Как вам сказать? – Владимир густо покраснел. – Дело в том, что мы с ней были знакомы при жизни.
– Вот как… Тогда понимаю. Эта женщина при жизни, верно, любила вас, а вы её обидели?
– Не думаю, чтобы любила. Она крепостной моей была. А любила она больше разврат и деньги.
– Так это же прекрасно. Тогда вам с ней будет легче поладить.
– Вы думаете? Я вот что-то сомневаюсь. Дело в том, что я с ней некрасиво обошелся. Да, что там говорить, не просто некрасиво. Мерзко. И нет мне оправданий. Я негодяй.
– Полно, полно… вам голову пеплом посыпать. Будто иные здесь ангелы.
– Нет, конечно. Только вот не знаю, как теперь себя вести с этой особой?
– Как ее зовут?
– Лушкой. Лукерьей Потаповой.
– Хорошее русское имя. А сама она как? Хороша?
– Да, недурна была когда-то.
– Ну и славно. Вам нужно ее чем-нибудь задобрить.
– Да, вот и Виктор об этом же мне сказал.
– Да? – уныло спросил Кюхлер. – Неужто патрон имеет с вами такие конфиденциальные беседы? И советует вам, как поступать, словно вы его близкий друг.
– О, он мне дает столько разных советов, что я уже сбился со счету.
– Зря вы, молодой человек, манкируете такими вещами. Советы нашего учителя, тем паче дружеские, стоят весьма дорого.
– Правда? Я как-то не задумывался об этом.
– Я многое бы отдал, если бы он и со мною вел столь долгие беседы, что он ведет с вами. Вы просто его фаворит. Этим все и объясняется.
– Генрих Францевич, – Владимир захотел отвлечь немца от скучных и завистливых рассуждений. – Скажите же мне, чем здесь можно задобрить такую женщину?
– Чем же? Конечно подарками.
– Но, какими? И где их взять?
– Где? В местной лавке, конечно. Как я понял из вашего рассказа, она была крепостной. Стало быть, происхождения эта дама была простого. Не аристократка, как мертвая княжна Крестовская, – с грустью констатировал немец.
– Да уж. Вы еще помните её?
– Помню. Этот тонкий стан, нежные пальчики… А лицо! Какое у нее было красивое лицо. Потухший взор прекрасных очей под сенью темных ресниц. Незабвенная Лизонька! – Кюхлер протяжно вздохнул. – Я вообще, знаете ли, не люблю простолюдинок и крестьянок. Я в женщинах уважаю лишь тонкую породу и знатное происхождение. А когда я увидел княжну на Новодевичьем некрополе, то сразу в нее влюбился без памяти. Да, Herr Булкин помешал мне в моей любви.
– Неужто всё так серьезно?
– Поверьте, это так, – лицо Кюхлера сделалось злым. – Как только я впервые увидел этого господина на пороге моего дома, я сразу же почувствовал, что этот купчишка принесет мне одно горе.
– Полно вам, Генрих Францевич. Речь ведь шла только о трупе! – Владимир запнулся. – То есть я хотел сказать, что душа этой красавицы находится не здесь. А совсем в других местах. И, стало быть, она не сможет вам подарить ни одной своей эмоции. Ни одного слова или улыбки. Не говоря уже о том, чтобы напрямую высказать свое неблаговоление к вам. На Новодевичьем хранилась лишь ее весьма привлекательная, но, увы, весьма тленная форма. Не более. И не мне вам напоминать о том, что ныне мы находимся в разных мерностях с этой юной нимфой.
– И что с того? Вам не понять моей печали, – тяжко вздохнул Кюхлер. – Вы даже представить не можете, какую ненависть я испытал к Макару, когда узнал об его подлом поступке. Когда узнал, как этот шельмец меня жестоко обманул.
– Ну, вы уж простите его.
– Не могу-с. Я презираю этого сельского нувориша. И самое ужасное, что этот рязанский невежда повадился ко мне в гости ходить. Печально и то, что каждый его приход внезапен.
– Так вы бы его не пускали в дом.
– Ха, я тоже наивно полагал, что именно так и стану поступать. Но этот пройдоха не стучится в мои ворота.
– А что же он делает?
– Он перелазит через мой забор также ловко, словно рогатый сатир. А после без спросу вламывается в мой дом. Он всякий раз стремиться войти в мою прозекторскую и помешать исследовательской работе. За это время он украл у меня трёх мертвых русалок.
– Зачем? – еле сдерживая смех, спросил Владимир.
– Зачем? – маленькие глазки Кюхлера покраснели и наполнились слезами. – Он их хоронит в лесу, возле лавандового поля. На три метра, подлец, роет ямы! Трех, прекрасных и откормленных русалок. Я их еле выписал для опытов у канцелярии Виктора.
– Идиот… – Владимир хохотал, согнувшись пополам.
– Вам смешно, а мне не до смеха. Он и три женских трупа у меня отобрал и захоронил на Волковом кладбище. Не аристократок. Но весьма себе недурственных внешне особ. Мещанского роду звания. А кто его просил? Я старый человек. Мне так тяжело копать…
– Когда же он успел?
– О, вы порядком отсутствовали.
– Вот как? А сколько же меня не было? – внезапно напрягся Владимир, перестав смеяться.
– Может год. Я не могу сказать точно, ибо сам весь был в трудах. Я писал новую исследовательскую статью по анатомии водяных амфибий.
– Вот даже как… А где же я столько был?
– Это вы лучше у патрона своего спросите, куда он с вами летал.
– Странно…
– Мне тоже, поверьте, странно, – всё более раздражаясь, ворчал Кюхлер. – При жизни мне часто приходилось терпеть неуважение начальства, подлость и обманы сослуживцев, гадкие наветы лживых соседей. И прочие несправедливости. Душа надеялась лишь на то, что есть места, где ученого человека может ждать справедливость и уважение. Ждать награда за кропотливый труд. И что же? В результате я оказываюсь здесь. И повторяется всё прежнее: меня и здесь никто не уважает и не любит. Не считается с моими учеными изысканиями.
– Полно вам, Генрих Францевич. Что-то вы разошлись не на шутку в своей меланхолии.
– Да, как же мне быть спокойным, если я… – немец всхлипнул. – Если я… вот это вот всё самолично…! Праведными трудами!
Он вскочил из-за стола и побежал в соседнюю комнату. Оттуда послышался шорох, и падение тяжелых предметов. А после Кюхлер вернулся обратно, неся в руках солидную стопку прозекторских журналов в самодельном тканном переплете.
– Вот, глядите, молодой человек. Я принес вам только часть своих исследовательских рукописей. Я ведь не только анатом. Я и аптекарь, и медик, и хирург, наконец.
– Я все понимаю, Генрих Францевич, – Владимир кивал головою. – Я понимаю важность вашего вклада в науку. И это всё, – Махнев показал рукой на стопку рукописей, – еще раз говорит о том, сколько труда в них вложено.
– Вот именно! – перебил его Кюхлер. – Кропотливого труда. Когда я кусочек за кусочком, собственным ланцетом вскрыл столько биологических препаратов, столько форм.
– Угу, трупов… – эхом отозвался Владимир.
– Да! – взвизгнул Кюхлер. – Пусть так. А как иначе? И кто же мне за это сказал здесь спасибо? Кто?! Одни трудятся в поте лица, не имея взамен даже скупой похвалы. А другие только жизнь прожигают в празднестве. А их за это еще и в Египты всякие возят.
– Генрих Францевич, я, видимо, не вовремя к вам пришел. Разрешите откланяться? – сухо произнес Владимир.
Кюхлер смотрел на него мокрыми от слез глазами. Постепенно гнев этого тщедушного и несчастного человека сошел на нет. Свирепый взгляд маленьких глазок вновь сделался испуганным и печальным.
– Простите, Владимир Иванович. Quod licet Jovi, non licet bovi[25], как говаривал мой соотечественник, поэт и прозаик Йозеф Карл Бенедикт фон Эйхендорф. А до него и сам Тереций. И, увы, это так. Мне не дозволенно быть фаворитом у власть имущих. У них свои любимчики.
– Генрих Францевич, ваши сентенции звучат слишком трагично и пафосно. И поверьте, они далеки от истины. Я прохожу здесь те же уроки, что и прочие. А временами они даже более суровы, чем у других.
– Да, да… Это лишь нервы. Ради бога, извините меня. Что-то я совсем расклеился. Я вовсе не хотел вас обидеть. Это всё Макар – прохиндей и неуч, меня теперь изводит. Вы бы поговорили с ним, чтобы он отстал от меня. Нет сил, терпеть его хулиганские выходки. Ранее я здесь страдал только от происков сатиров. А теперь вот еще и этот бузотер свалился на мою голову. Честно сказать, я даже жалобы на него в канцелярию, к Овидию писал.
– И что?
– А ничего-с. Овидий докладывал Виктору, но тот только посмеялся надо мной и сказал, что поделом, мол, мне. И что любому новому страданию своих подопечных он несказанно рад. Вот так-то. И что он ни городовой и не полицейский, чтобы ограждать одних своих учеников от произвола других. Разбирайтесь, мол, сами. Как в тюрьме, честное слово.
Кюхлер всхлипнул еще раз и трубно высморкался в большой клетчатый платок.
– Кстати, господин Травин тоже у меня бывает, – вздохнув, добавил он. – Вот с ним я лучше нахожу общий язык. Мы часто с ним на темы российского образования дискуссии ведем.
– Вот даже как?
– Да-с. Владимир Иванович, да вы к марципанам даже не притронулись. Кушайте, пожалуйста.
– Благодарю вас, Генрих Францевич. Наверное, я все же пойду.
Владимир привстал со стула, а после вновь нерешительно присел.
– Кстати, я вот о чем хотел у вас разузнать: а Булкин и Травин бывают ли в свете?
– В каком свете? – напрягся Кюхлер.
– Я имею в виду наше прошлое путешествие в мир яви. Бывают они там? Тем же путем, который вы нам показали?
– А вот это мне неизвестно, – Кюхлер поджал тонкие губки. Лицо сделалось надменным и чуточку отстраненным. – Я, если честно, не есть понимать, о чем вы говорить.
Его акцент усиливался, когда Кюхлер начинал волноваться.
– Хорошо. Я понял, – Владимир улыбнулся. – Тогда я пойду, пожалуй.
– Обождите, сейчас мы выйдем за калитку, и я покажу вам дорожку к местной лавчонке. Там бакалея разная продается. Конфеты есть неплохие, пряники, пастила. Селедка в бочках. Вино дешевое. Есть и галантерейный отдел. Словом там есть все, что может понравиться любой бабенке подлого сословия, непритязательного вкуса, – Кюхлер презрительно сморщил длинный нос.
– Благодарю вас, Генрих Францевич, я буду рад, если вы мне покажете сие достопочтенное заведение.
– Охотно, – Кюхлер встал из-за стола.
Они вышли во двор, а после немец провел нашего героя через собственный аккуратный дворик и распахнул дверь.
– Смотрите, Владимир Иванович, если обойти мой дом справа, то вы сможете выйти на другую, противоположную улицу. Вы уже бывали на ней?
– Да, в том-то и дело, что как-то не пришлось мне там бывать. Жизни спокойной мне пока еще здесь не дают. Все время я уроки какие-то прохожу.
– Ну, да. Так бывает со всеми… Глядите, как пройдете по этой тропинке, так очутитесь на соседней, широкой улице. Повернете налево и перейдете на противоположную сторону. Двигайтесь по ней, пока не увидите приметный синий домик с белым крылечком и резным коньком на крыше. Там и вывеска имеется. Это и будет местная лавчонка.
– Благодарю вас, Генрих Францевич, – Владимир поклонился. – До свидания.
– До свидания, Владимир Иванович. И не сердитесь на меня, старика. Я сегодня чуточку погорячился. Но если увидите Herr Булкина, то не сочтите за труд, поговорить с ним на предмет того-с, чтобы этот представитель купеческого сословия оставил бы меня в покое. И дал мне спокойно заниматься наукой.
– Хорошо, я обещаю вам поговорить с Макаром, как только его увижу.
Владимир вновь вежливо раскланялся, приподняв шляпу, и пошел по тропинке, которую указал ему ученый немец. Обойдя дом соседа с другой стороны, Владимир неожиданно оказался на улице, которую до этого ему не приходилось видеть. Здесь тоже стояли обычные с виду дома. Хотя, многие из них всё же выглядели весьма странно. Все эти дома были построены в разном стиле. Они были словно бы собраны из разных веков. Были здесь и вполне современные постройки, чем-то похожие на тот дом, в котором жил и сам Владимир. Были и более вычурные, с колоннадами и портиками. Не дома, а почти богатые резиденции с обширными, ухоженными дворами.
«Интересно, а что за «грешнички» живут в таких хоромах? – думал Владимир. – За какие такие заслуги сии граждане получили столько комфорта? Ничего не понимаю…»
Но были здесь и с виду небогатые и даже ветхие строения. Улица казалась довольно длиной, и край ее не просматривался с того места, где вышагивал наш герой. Среди вереницы разномастных строений он смог даже разглядеть и вовсе старинный терем. Предположительно двенадцатого века. По узким мощеным тротуарам прошло несколько человек, одетых на разный манер. Два джентльмена прогуливались с собачкой. И одеты они были по моде девятнадцатого века – в сюртуках, сшитых по знакомой Владимиру моде. А далее мимо прошмыгнул господин, одетый в восточный халат и тюбетейку. Прошла и баба-крестьянка, одетая в старорусский сарафан и расшитый бисером кокошник. По широкой части дороги на лошади проскакал всадник, одетый в латы и кольчугу. Он спешился перед старинным теремом. А на крыльцо его вышла встречать женщина в повойнике и расшитой холщовой рубахе.
Еще дальше Владимир успел разглядеть мужичка в теплом зипуне и валенках. Несмотря на теплую погоду, он был одет так, словно стоял лютый мороз. Мужичок поравнялся с Владимиром и, остановившись, поинтересовался, нет ли у Махнева махорки. Он отчего-то дрожал так, словно ему и впрямь было холодно. Крупный нос этого человека был красным от мороза, а изо рта валил пар.
Пока Владимир объяснял последнему, что махорку он не курит, мимо них пофланировали два высоких джентльмена, одетые, словно римские патриции – в драпированные туники и легкие сандалии. На голове одного из них красовался лавровый венок. До Владимира долетел лишь фрагмент их беседы. Эти странные господа общались на мертвой латыни.
– Cetĕrum censeo Carthagĭnem esse delendam[26] – произнес первый.
– Alea jacta est[27], – согласился второй.
«Вот это да, – подивился Владимир. – Откуда же эти господа? А может, это маскарад?»
Меж тем римляне презрительно оглядели Владимира и прошли далее, вдоль длиной улицы.
На крашеной деревянной лавке возле одного из домов сидел мужичок в кафтане, очень похожий на разбогатевшего крестьянина, и лузгал семечки, сплевывая шелуху в кулек. Увидев мерзнущего мужичка в тулупе, любитель семечек замахал с радостью и крикнул:
– Федотушка, ты уже печь-то топил?
– Топил, а как же, – ответил красноносый. – Как тут не топить в такой-то мороз? И бабы мои уже все перемёрзли.
Он снял с руки варежку и стал растирать озябшие ладони.
Любитель семечек, сидевший на лавке, хлопнул себя по ногам и принялся заливисто хохотать, подмигивая Владимиру и характерно покручивая у виска.
«Ба, да какая же тут разномастная публика», – с интересом подумал Владимир.
Как и обещал Францевич, местную лавку с продовольствием он разыскал довольно быстро. Это был приметный домик, окрашенный в ярко синий цвет. Белыми у домика были резные ставни и крыльцо. Прямо над входом висела яркая и веселая вывеска с прыгающими буквами: «Братья Хвостовы. Бакалея. Галантерея. Суровский товар».
Владимир легко взбежал по ступеням и распахнул деревянную дверь. Дверь скрипнула и впустила нашего героя в небольшое, помещение. В нос ударили запахи копченого окорока, сажи, свечей, гуталина и юфти. Помимо этого здесь пахло мятными пряниками, леденцами монпансье, подсолнечной халвой, медом, повидлом и патокой. Но апофеозом всех знакомых до боли ароматов простирался острый запах ржавой селедки. Здесь царил полумрак. Свет в помещении шел лишь от старенького газового фонаря, прикрученного к стене, оклеенной потрепанными, закопченными от времени обоями. Пока Владимир освоился в лавке, он успел заметить грубо сколоченный прилавок, за которым стояли двое краснолицых типа довольно неприятной наружности, одетые в несвежие фартуки, испещренные подозрительными пятнами. Всклоченные рыжие волосы были упрятаны под старенькие картузы. Как понял Владимир, это и были продавцы в этой странной лавчонке. И, похоже, они и были братья Хвостовы.
– Здравствуйте, господа, – стараясь быть приветливым, чуть робея, произнес Владимир.
– И вам не хворать, – недружным хором грубых, слишком низких голосов отозвались братья.
Пока Владимир здоровался, он бегло оглядел лавчонку. Справа от него располагались три пузатые бочки, из которых валило душное селедочное амбре. Прямо на стенах висели связки с кровяной колбасой, свиные рульки и прочая мясная снедь. На широком прилавке лежал круг желтого ноздреватого сыра, а рядом с ним длинный нож. Слева Владимир разглядел стеклянный стеллаж, полный разномастных винных бутылок. Тут же темными ржавыми обручами круглись бочки с вином, английским ромом и немецким пивом. Ниже, прямо на полу, стоял ряд бутылей с мутным полугаром и брагой. Горлышки сосудов были заткнуты газетными пробками. Еще дальше располагались мешки с колотым сахаром, горохом, пшеном и солодом. Рядом высились ящики с печеньем, халвой и конфетами.
На стене показалась новая, обитая войлоком дверь в соседнее помещение. А позади Владимир вновь увидел батарею из бутылок Смирновской водки.
«Да, снеди в лавчонке не густо, зато вина и водки – хоть отбавляй, – с иронией подумал Владимир. – Францевич когда-то рассказывал о множестве питейных заведений, находящихся в царстве демона, и о том, как много пьют сатиры. Полно, эти господа Хвостовы уж не сатиры ли часом? Уж больно голоса похожи…»
И тут он вспомнил, как в первые дни его пребывания у Виктора, демон познакомил его с двумя сатирами, сидевшими на толстом суку. Как же их звали? Владимир напряг память.
«Кажется, Виктор их представил тогда Атисом и Матисом, дав пояснение, что они местные плуты и Казановы».
Владимир бегло осмотрел внешность обоих братьев. Они были невысокого роста, ниже Владимира. На смуглых лицах кустилась рыжая растительность. Узкие, почти татарские глаза прятались под мохнатыми бровями. Зрачки, похожие на арбузные семечки, бегали, словно у застигнутых врасплох воришек или грабителей с большой дороги.
Ему показалось, что торговцы понимают, о чем он думает. Они хитро перемигивались меж собой и вызывающе посматривали в сторону Владимира. С долей презрения они оглядывают его щегольской наряд.
«Как бы посмотреть, если у них хвосты? – думал он. – А может, лучше уйти, пока не поздно? Больно заведение-то подозрительное».
Поток тревожных мыслей прервал низкий голос одного из братьев:
– Что вам угодно, господин хороший? Вина, али полугара? Есть отличная водка, на хлебе настоянная. Есть анисовая, есть лимонная. Есть ром, есть пиво. Что желаете? – несмотря на грубый и низкий голос продавец старался говорить учтиво.
Маленькие глазки пристально смотрели на Махнева.
– У нас и закуска к вину есть отличная, – продолжал он. – Сыр, колбаса, окорок двух видов. Конфеты можете своей даме купить.
– А вот, как раз конфеты мне и нужны, – оживился Владимир.
– А водку? – хмуро продолжил второй брат.
– Водки пока не надо. Может, у вас есть шампанское?
– Таких безделиц не держим. Возьмите лучше Смирновской бутыль и селедки. У нас отличная селедка.
– Благодарю, рыбы мне не надо.
– Как же это, не надо рыбы? – ехидно парировал первый. – Рыба завсегда таким господам нужна. И не стоит вам вдругорядь на озеро идти, на рыбалку. Все готовое перед вами. Селедки возьмите. Крупная, хорошая селедка.
Владимир понял, на что намекал этот неприятный субъект. Понял и невольно покраснел, вспомнив о русалке.
«Намекают проходимцы, – с досадой думал он. – Всё помнят…»
– Не нужна мне рыба, – твердо произнес Владимир. – Мне нужен подарок женщине. И можно даже несколько подарков. Что-то сладкое или нечто из галантереи.
– А, ну так бы сразу и сказали, – оживились братья. – Это мы легко. Пойдемте сначала в соседний отдел.
Рыжебородый вышел из-за прилавка. Владимир пристально посмотрел на ноги Хвостова. Ни копыт, ни хвоста у мужичка, вроде, не наблюдалось. Короткие ножки были обуты в разношенные солдатские сапоги. Хвостов открыл войлочную дверь и пропустил Владимира в соседний зал. Это был отдел галантереи и суровского товара. Владимир увидел несколько рулонов набивного ситца, дешевой серой миткали, синего сатина и кисеи.
«Жаль, нет со мной Макара. Он бы подсказал, что можно купить для Лушки…»
Продавец полез за прилавок и вытащил целый моток атласных лент и связку ярких платков.
– Вот, глядите, какое у нас тут богатство, – с гордостью отозвался рыжебородый. – Павловские платки разных цветов. Есть в горох, есть с розами, есть с голубками. Чего желаете? Вашей даме все по вкусу придутся. Есть ленты красивые. Есть бусы деревянные. Есть кокошники, есть обувка дамская. Онучи, чулки… Белье имеется из нансука[28].
– Нет, пожалуй, белья не надо, – задумчиво отозвался Владимир. – Уж больно деликатная вещь.
– А вы не для жены, что ли берете?
– Нет.
– Тогда возьмите платков, перчаток и лент. И вот бусы есть из кораллов красных, а есть и деревянные, крашеные.
– А жемчуга у вас нет?
– Придумал жемчуг! – фыркнул рыжебородый. – Жемчуг дарят столичным профурсеткам или дамам блахородным. У нас здесь товар для женщин попроще.
– А вот мне как раз и надо проще.
– Ну, так и берите, что хотите.
– Давайте мне все ленты, что у вас есть. Весь рулон. И все эти платки я у вас куплю. И перчатки шелковые давайте.
– О, мил человек, вот это ты хорош, голуба! – обрадовался продавец. – Чичас мы тебе все в свертки упакуем. Чтобы красиво было. Возьми еще чулок фильдекосовых. Нам как раз новые пришли. Положить пару?
– А, положите.
– Есть еще у нас шляпа одна столичная. Шик модерн. Все закачаются.
Через минуту он достал из-за прилавка аляповатую лиловую шляпу с красными искусственными маками.
«А может, Лукерье она и понравится», – думал он рассеяно.
– Ну, давайте и шляпу…
– Чичас я все заверну.
Через несколько минут продавец бросил на прилавок пару приличных свертков, щедро упакованных обычной газетой. Это были столичные Ведомости. Причем, далеко не свежие. Местами бумага просвечивала жирными пятнами.
– Ой, господа. А разве у вас нет иной бумаги? – растеряно произнес Владимир.
– Откуда? Нам сюда парижский шик не возят. Бери, что дают.
– Ну, хорошо. Оставьте, как есть.
– Купи еще, дядя, конфет и пряников. Их все местные бабеночки любят.
Они вновь вернулись в первый зал. И здесь Владимир купил два фунта пряников и фунт фруктовой карамели. Прикупил он и бутылку сладкой Люнели.
– Возьми все же пару селедин, – настаивал продавец.
– От нее сильно пахнет. И потом я не уверен, что эта дама любит серёдку.
– У нас здесь все любят селедку. Бери, пока свежая. Сегодня только завезли. Её быстро разбирают.
– Ну, давайте, – нерешительно отозвался Владимир. – Только заверните получше, чтобы не пахло.
– А как же. Заверну в свежую газетку. И непременно-с в несколько слоев. Не переживайте, господин хороший, ручки ваши останутся чистыми. Я же понимаю, вы в гости собрались. Вон, костюм-то на вас какой знатный. У нас такие не пошивают.
– Небось, материя по сто рублей за аршин? – предположил второй продавец, – с восхищением рассматривая внешний вид Махнева.
– Я право, даже не знаю, сколько и стоила эта ткань, – стараясь быть невозмутимым, отвечал смущенный Владимир.
– Я давно суровским товаром торгую, и вижу, что таких материй в наших местах отродясь не было.
– Ну, что ты, Феденька, а как же наш патрон? У него-то такие костюмы, каких у королей и царских вельмож даже нет.
– Ну, патрон наш вообще не в счёт, – отвечал ему Феденька. – А я тебе говорю, Митенька, про простых людей. И сразу видно, что наш покупатель вкус отменный имеет. Без монокля видать, что человек он порядочный, грамотный и роду знатного. А сорочка-то какая. Белоснежная… Це-це. Надо же…
Татарские глазки умильно рассматривали Владимира.
«Ого, так значит, вы всё-таки Феденька и Митенька, а не Атис и Матис. И то ладно… – беспечно рассуждал Владимир. – Значит, это не сатиры, а обычные люди. Только чуть смахивают на сатиров».
И ему стало немного легче и спокойнее.
– Да, знатный наряд, – согласился с Феденькой Митенька.
Меж тем Феденька, стоявший за прилавком, и наблюдающий за тем, как его брат, Митенька, заворачивает в кулек конфеты и пряники, полез в один из бочонков. И, кряхтя, выудил оттуда огромный, чуть желтоватый малосольный огурец. Вначале он с наслаждение обнюхал его, а после принялся смачно грызть на виду у Владимира.
– Не желаете ли и вы, огурцов наших? – спросил он участливо. – Хорошие огурчики. Из Нежина доставили.
– Благодарю, как-нибудь в другой раз, – с улыбкой произнес Махнев.
– Зря, хороший засол.
Первый брат управился с кульками и молниеносно подбежал к одной из широких сельдевых бочек. И ловко выудил оттуда за хвост три большие рыбины.
– Глянь, какая жирная. Твоей женщине понравится. Здесь все бабы едят селедку с пряниками.
– Даже так? Что ж, ладно… Сколько я вам должен?
– Пять копеек, мил человек.
– А что так мало?
– А нам лишнего не надо. Мы – честные люди.
Владимир полез в карман и достал там ровно пять копеек.
– Благодарю вас, – произнес он.
Он взял в руки несколько свертков и двинулся к выходу. Рядом с собой он услышал характерный шлепок. Оказалось, что любитель малосольных огурцов выкинул остаток огурца прямо на деревянный пол.
И не успел Владимир внутренне возмутиться подобному свинству, как у него предательски поехала нога. Огрызок от огурца угодил прямо под каблук его штиблетов. Он не удержал равновесия, взмахнул беспомощно руками и хлопнулся на пол. Вся пакость заключалась в том, что его ладонь нечаянно зацепила за край бочонка с сельдью. О, боги. В следующее мгновение произошло то, чего он не мог увидеть даже в кошмарном сне. Весь бочонок с рыбой и густым терпким рассолом вылился фонтаном прямо на его новый, шикарный костюм. Владимир осознал себя сидящим в луже скользкого вонючего рассола, а по обеим сторонам от него валялась серебристая сельдь вперемешку с газетными сверками.
Он грязно выругался.
За спиной послышался низкий гогот.
– Зря смеетесь, господа. Как я теперь дойду до дома?
– Докатишься. Чай не за три версты живешь.
Владимир попытался встать, но ноги скользили и не слушались его. При первой же попытке подняться, он вновь ухнулся в тягучую жижу, но теперь уже всей спиной и затылком.
– Чёрт бы вас побрал с вашей селедкой! – крикнул Владимир.
– А ты не чертыхайся, франт Нижегородский. Катись отседова, рыбак. В следующий раз будет неповадно, рыб наших из озера умыкать. Понял?
– А вот хрен вам! – огрызнулся Махнев.
Когда ему удалось наконец-то подняться, он подобрал раскиданные свертки с Лушкиными подарками, вышел на крыльцо и спустился по ступеням. Он шел по узкой тропинке, от магазина к улице, и чувствовал за спиной насмешливые взгляды. Он оглянулся. Теперь оба его обидчика стояли на крыльце. Но их облик уже был иным. Из одежды на них остались лишь короткие и мятые рубахи. Сапоги на ногах отсутствовали. Концы ступней венчали грубые копыта… На крупных головах, как и водится, торчали маленькие рожки. А за спиной играли и дрожали от радости длинные и тугие хвосты.
Он сам не помнил, как огородами и меж густых кустов, стараясь быть не замеченным, добрался до собственного дома. По дороге он не раз пытался вытереть ноги и руки о траву. Но все его попытки были тщетными. На воздухе тошнотворный аромат селёдки только усилился, заполняя собою всю окрестность. Какая-то женщина, одетая как крестьянка, завидев его, перебежала на противоположную сторону улицы и с брезгливым отвращением зажала веснушчатый нос.
Когда он подошел к дому, то увидел, что обе его горгульи сидели возле ворот и шумно вдыхали воздух. Владимир распахнул калитку, вновь запнулся и чуть не растянулся на глазах у собственных стражниц. Их круглые глаза выражали крайнюю степень смущения и изумления: отчего их красавчик-хозяин, от которого всегда пахло лишь заморскими духами, вдруг заблагоухал так хорошо и приятно. Одна из горгулий нерешительно топталась на месте, а после все же осмелела и, подбежав к Махневу, принялась лизать его грязные от селедочного рассола ботинки и брюки. А вслед за ней подбежала и вторая и, встав на нижние лапы, облизала ему ладони.
– Фу! – истошно крикнул Владимир и топнул от злости ногами.
Стражниц будто ветром сдуло. Обе горгульи теперь сидели в сторонке и дрожали, словно осиновые листья, глядя на Владимира со страхом и почтением. Теперь он был в их глазах не просто обожаемым господином. Нет… Берите выше. Теперь он был для них самим божеством. В их маленьком мирке не было существа величественнее, чем их Владимир. Ну, как же! Ведь от него теперь так вкусно пахло.
– Чёрт! – вновь выкрикнуло «божество».
И подойдя к корыту, выкинуло три крупные селедки из размокшего газетного пакета.
– Ешьте, свою селедку! – крикнул он им. – Это же надо, мне быть таким сказочным идиотом. Так глупо вляпаться! – кричал он сам себе. – Нет же… Зачем ты покупал у них рыбу, если сам ее делаешь своим горгульям? На кой чёрт!? Эк, эти рогатые меня уболтали.
Он поднялся по ступенькам и сбросил грязные свертки прямо на крыльце. А сам прошагал в дом. Ему понадобилось более часа, чтобы отмыть от себя тошнотворный запах сельди. А новую пару из английского сукна, батистовую сорочку, фуляр, цилиндр и щегольские оксфорды пришлось выкинуть в мусорную корзину.
После ванной он почувствовал усталость и прилег, чтобы отдохнуть. Он даже чуточку задремал и совсем неожиданно увидел во сне Глашу.
В этом сне у нее уже было двое детей. Двое прекрасных карапузов.
«Когда она успела? – рассеянно думал он. – Верно, это только сон».
Как только он подумал об этом, так струи сладкого Морфея подхватили его и понесли совсем в иное измерение. Он вновь, словно шар, надутый гелием, стремительно полетел ввысь. Мимо мелькали темные своды неведомых подземелий. Он слышал шум подводных рек и шорох летучих мышей. Рушились скалы, дул холодный ветер. А после яркий свет летного дня ослепил его так, что он с трудом открыл глаза.
Он сидел прямо на траве. Под невысокой яблонькой. Это был белый налив. Тонкие ветки клонились к земле под тяжестью спелых плодов. Владимир с наслаждением вдохнул до боли знакомый аромат, и в нежности закрыл глаза. А когда открыл их, то в легкой дымке знойного дня он увидел, что по лужайке шагает Глафира. Она шла от дома прямо к нему. Но не видела его.
– Мама! Ма-ма! – раздался пронзительный детский крик.
И на лужайку выбежали малыши. Это были двое мальчиков. Одному, казалось, было около пяти, другому – годика три. Владимир присмотрелся к их лицам. Они были чудо как хороши. У старшего в руках был красный мячик, а младший пытался забрать его себе. Младший карапуз хныкал и канючил, требуя свое, а старший уворачивался со смехом и бежал к матери.
– Ма-ма! – истошно кричал маленький.
Глаша повернулась к ним и с улыбкой погрозила тонким пальцем. А после она приблизилась к детям и ласково обняла обоих. Поворот её головы, мягкий взгляд синих глаз, из которых струился такой поток доброты и материнского тепла, что Владимир замер. Он глядел на них во все глаза, и молча шевелил губами, повторяя про себя одно и тоже слово: МА-МА.
А по его щекам струились горячие слезы.
«Господи, она их мама… Что может быть лучше? Господи, ну почему? Почему ты не дал мне такого счастья? Быть самому отцом и мужем этой женщины? Господи, за что ты не вразумил меня? Зачем я жил иначе? Господи… Помоги мне… Я не хотел».
Он уронил голову на руки и затрясся от невидимых миру рыданий. Но в этот момент его никто не слышал.
Глаша шла с улыбкой по направлению к яблоням и не видела ни его самого, ни его страданий. И солнечные зайчики играли в ее растрепавшихся на ветру прядях. Она казалась ему еще красивее, мягче и милее, чем прежде.
«Ну, почему, Господи? Почему я уродился таким, что всё вот это, что я сейчас вижу, казалось мне скучным, глупым и пустым? Ну, почему? Я ведь твой сын. Почему ты не подсказал? Ты учишь меня сейчас, когда я всё потерял? Когда ничего невозможно вернуть? Когда всё кончено… Ты очень жесток, отче…»
Возле яблонь стояла деревянная скамейка. Глафира подошла и присела. Владимир стоял у нее за спиной. Он наклонился к ее голове и вдыхал аромат русых волос.
– Глашенька, девочка моя. Любимая моя. Ты – мама. Я знаю, что ты – самая лучшая в мире мама. Я хотел бы быть твоим мужем, отцом и сыном. Я хотел бы быть всем для тебя. И каждым из них. Но я никто, и я так далеко.
Она не видела его, но продолжала нежно и задумчиво улыбаться, глядя куда-то вдаль.
Раздались тихие шаги. С другой стороны сада к ним приближался ее муж. Владимир заметил, что он возмужал и раздался в плечах. Он был чертовски хорош собой и элегантен. Он подошел к Глафире и присел рядом. А после обнял ее и нежно поцеловал. Они сидели обнявшись какое-то время, глядя на играющих на лужайке детей. Их головы были совсем близко. Его волосы касались ее волос. А после он наклонился и опустил свою голову к ней на колени. И Владимир видел, как Глаща целовала мужа в глаза и гладила по русой макушке. Через минуту к ним с хохотом и визгом подбежали малыши. Глашин муж снова выпрямился и тоже рассмеялся. Он ловко подхватил младшего и усадил его к себе на колени. Второй, сильной рукой, он притянул к себе и старшего.
Владимиру казалось, что он замёрз. Замёрз настолько, что окаменело внутри его сердце. Он всё стоял и смотрел на Глашино семейство во все глаза, ловя каждую деталь, каждое движение их рук, живую мимику их счастливых лиц. Он стоял и продолжал внутренне холодеть от своего бесконечного горя, от той боли, что шла из сердца.
– Господи, почему не я? За что, Господи?
Он повернулся и стал удаляться от этого летного дня, от яблонь, от сини земного неба, от зелени луга. От той, которую он любил и помнил. Он сам не заметил, как его несло и несло в неведомые дали. Он даже не понял, куда он теперь летел. Но в одном из мгновений он вдруг услышал собственное имя. Его произносила она. Он тут же вернулся назад.
В саду уже не было ее мужа. Он ушел и увел с собою детей. Глафира сидела на лавочке с закрытыми глазами, подставив лицо солнечным лучам. И вдруг ее глаза распахнулись. Зрачки потемнели, а по щекам хлынули слезы.
– Господи, прости меня, грешную! Господи, за что мне всё это? Ну, за что? Ну, почему? Ведь у меня всё хорошо. Сережа меня любит. Я тоже люблю его. Наверное… Да, люблю. Но, почему я все время думаю о Володе? Он давно умер… Его нет на этой земле. Но, боже, дай же мне силы его забыть! – горячо шептала она и смахивала пальцами крупные слезы.
– Глашенька… Любовь моя! – он задохнулся.
– Господи, почему все сложилось иначе? Я должна была быть женой Володи. Я любила его так, как нельзя любить смертного. Ну, почему? Почему я все время думаю о нём? Господи, избавь меня от него! Помоги мне, господи! Я хочу забыть его и не могу.
– Не надо, Глашенька, – прошептал он. – Не забывай меня. Умоляю. Я там только и живу тем, что ты помнишь обо мне.
Он подошел к ней. Сел рядом точно так, как еще недавно сидел её муж. И обнял ее невидимыми руками. Она вздрогнула и повернула голову. Совсем близко он увидел ее огромные фиалковые глазищи.
– Я не вижу тебя, но я знаю, что ты здесь. Ты рядом. Ты не оставил меня. Володя… Моя любовь…
Она нежно улыбалась сквозь слезы.
– Как я могу оставить тебя?
И он положил голову на ее колени. Она будто почувствовала это. Ее рука нежно коснулась его волос.
Он не ощутил полета назад, в царство Виктора. Все произошло иначе. Он словно бы растворился, распался на атомы и перестал существовать в мире яви, в ярком световом дне. Он исчез. И несколько мгновений его не было нигде. Не было в мире. Не было в сути…
А после он очнулся. Очнулся у себя на кровати. Его лицо было омыто слезами, словно струями летнего дождя.
«Что это было? Может, просто сон? Или я летал к ней?»
Он долго лежал, сиротливо глядя в потолок. Потом сел и поднес ладони к лицу. Они пахли ею…
«Я все же был там…»
Ему не хотелось ни о чем думать. Он желал просто исчезнуть. Навсегда. Он вдруг почувствовал, как безумно устал.
– Я ничего не хочу… – прошептал он. – Пустота.
Он сам не заметил, как вновь заснул. Но этот сон уже был без сновидений.
Когда он проснулся, то за окном стоял все тот же унылый серый день. Он долго не мог подняться, а когда сделал это, то сел на кровати и обхватил руками голову.
«Мне никогда уже не стать ее мужем. И наши дети никогда уже не родятся. Все бессмысленно теперь для меня. Одно обстоятельство лишь греет мое ледяное сердце – она до сих пор любит меня…»
Он долго еще сидел на одном месте и пытался отключить свои мысли от той семейной идиллии, которую он увидел в яви. Он тяжело вздохнул.
«Иногда мне кажется, что если есть любовь, то она будет жить всегда. Пусть в других мирах или измерениях – но она не может навсегда умереть. И хоть Виктор меня стращает тем, что нам не дано быть вместе с Глашей, я все же не верю ему. Моё собственное сердце говорит мне о другом. Пусть пройдет тысяча лет, но в каком-то из миров я все-таки узнаю ее. И тогда уже не отдам никому. Ни одному человеку. Тогда уже она будет моя…»
Он встал и подошел к трюмо. Вначале зеркало отобразило ее привычный образ. Но он не остался статичным. По седой поверхности пробежала знакомая волна, отражение дрогнуло, и пред глазами Владимира предстала весьма интересная картина. Он увидел самого себя, сидящим в огромной бочке, полной отборной сельди, а двое сатиров стояли рядом и щедрыми пригоршнями сыпали на его голову обычную соль. Она попадала ему в глаза, нос и уши. И только немного соли попадало на лоснящуюся в рассоле рыбу.
– Тьфу, нашел, чем удивить, шут гороховый! – презрительно хмыкнул Владимир. – Если бы не подарки для сумасбродной Лушки, я бы никогда не оказался в этой гнусной лавчонке. Убирай всю эту галиматью. Смотреть тошно. Эка невидаль! Сатиры с селедкой!
Как ни странно зеркало дрогнуло и сделалось красным. А после Владимиру показалось, что оно тихо вздохнуло. Изображение вдруг стало похожим на графический оттиск. А после и вовсе пожелтело, словно старая газета. А далее произошло вот что: нечто невидимое, похожее на руку, скомкало то, что еще недавно было картинкой. На зеркальном экране появилась мусорная корзина, в которую и полетал смятый комок бумаги с еще недавним, довольно живым изображением. А зеркало вновь стало обычным.
– То-то же… Стыдно вам, батенька, опускаться до такого примитива…
Он проследовал в уборную. Распахнул шкаф. Внимательный взор коснулся галереи из новеньких костюмов и фраков. К счастью, эта коллекция все время весьма щедро пополнялась все более роскошными новинками. Внизу лежали коробки с модной и удобной обувью.
– Ну, фрак я к Лукерье Потаповой надевать не стану. Слишком много чести. А выберу-ка я себе лучше еще один английский сюртук.
Взгляд задержался на двубортном костюме песочного оттенка. К нему, зацепившись за плечики, прилагалась великолепная темно шоколадная муаровая жилетка. А белоснежную сорочку с шелковым фуляром он взял на соседней полке. Напевая мелодию Штрауса, он с наслаждением облачился в новенький наряд. А после посмотрел на себя в зеркало и остался вполне доволен. Его образ сейчас напоминал образы юных повес, фланирующих в легкой пролетке – от одного светского раута к другому. Русых кудрей коснулся черепаховый гребень. Махнев сощурил глаза и улыбнулся:
– Настоящую красоту не испортить даже купанием в селёдочной бочке.
Он прихватил с собою трость с серебряным набалдашником и надел на голову темную и чертовски элегантную шляпу с широкими полями. Откуда-то, сам собой, в маленьком кармане пиджака нарисовался тяжеленький кругляш золотого брегета на цепочке.
Увидев эту приятную, но весьма престижную безделицу, Владимир лишь удовлетворенно хмыкнул.
– А что, я сейчас настолько хорош, что в таком виде могу очаровать не только свою бывшую крепостную, но и кого-то из дам высшего света. Господи, что я несу? С какой легкостью именно дамы высшего света падали в мои объятия. Я порою тратил больше усилий на соблазнение какой-нибудь супруги приказчика или сельского кузнеца, нежели на соблазнение первых леди модных салонов. Их лоск и неприступность – вещи весьма зыбкие. Только дунь и рассыпались. Ах, какие же неприступные «крепости» я брал лишь за одни сутки. Какие «бастионы» сдавались на милость победителя.
Он рассмеялся и тряхнул кудрями.
Как бы там ни было, ему хотелось произвести на Лушку весьма яркое впечатление. Он помнил о том, что долгое время она обожала своего барина и смотрела на него глазами, полными нешуточного восхищения.
– А, пожалуй, она меня все-таки любила. Я ее не звал никогда, она сама ко мне бежала. Вечно околачивалась возле бани. Вечно просилась ко мне. А уж если позволялось ей, то ласкалась ко мне так жарко, как мало кто умел.
При воспоминаниях о том, как отдавалась ему Лушка, Владимира даже охватило знакомое желание.
«Виктор твердил мне о подарках, – рассуждал Владимир. – Дескать, я должен задобрить упрямую Лушку. Конфет, пряников и платков ей надарить. А мне мое сердце подсказывает, что простит меня эта прорва только после того, как я хорошенечко ей вдую…»
Всё так. Но он не хотел себе признаться в том, что до сих пор сильно робел перед свиданием с Лукерьей. Он вспоминал о том морозном дне, когда приказал Игнату отсечь ей язык на глазах у всех крепостных его деревни, и о том, как бедная Лушка дрожала на морозном ветру в тонкой и прозрачной рубашке. О том, как она даже обмочилась от страха. И о том, как он отдал ее в казармы, на потеху солдатам. Воспоминания вызывали дрожь и заставляли болезненно ныть сердце.
«Как же я гадок! – кручинился он. – Каким я был мерзавцем. Сам же растлил несчастную бабенку, и сам же загубил. Какое мне может быть прощение? Какие к чёрту конфеты и пряники? Да, я в ногах у нее должен валяться… Конфетками захотел откупиться, ирод окаянный».
Он даже сел с размаху на стул и швырнул новую шляпу в угол.
«Как я к ней пойду? Как в глаза ее голубые смотреть стану? То, что она напакостила мне с гриморией – это же детский лепет, по сравнению с моими злодеяниями. Век мне не оправдаться перед ней».
Он еще долго сидел на стуле. Услужливая память подкидывала ему всё новые и новые эпизоды его собственных злодеяний.
– Но, что поделать, – прошептал он. – Пусть сердиться, пусть казнит меня. Пусть посмеется от души. Но, делать-то что-то надо. Виктор приказал. Да, и сам я чувствую, что прощения у Лукерьи должен вымолить. Иначе, не жить мне спокойно. На душе такой сумрак от воспоминаний, что хоть в петлю лезь. Пойду, хоть конфеты ей отдам. И смоюсь от стыда.
Кстати, о конфетах! А где они, вдруг вспомнил он. Болван, кажется, я их оставил на крыльце. Поди, горгульи их давно слопали.
Он вышел на крыльцо. Горгулий поблизости не оказалось – наверное, они всё еще прятались. Зато, на перилах лежали два ровненьких свертка, обернутые не в пропахшую селедкой газету, а в добротную вощеную бумагу, испещренную оттисками цветов. Каждый сверток был перевязан большим газовым бантом.
Владимир принюхался к сверткам. К счастью, от них вовсе не пахло рыбой.
– А вот это вам grand merci от меня, – поблагодарил он невидимых распорядителей. – Тогда я пошел на встречу… со своей совестью.
Его «совесть» сидела на лавочке возле дома Горохова и, лузгая семечки, разговаривала с какой-то незнакомой женщиной крестьянской наружности. Сама же Лукерья была облачена в новомодное платье на корсете со множеством ажурных оборок и воланов. На голове красовалась соломенная шляпка с пучком искусственных фиалок. Владимир внезапно вспомнил о том, что точно такая же шляпка была когда-то у Глафиры. Вспомнил и невольно задохнулся от нахлынувших воспоминаний. Эта шляпка когда-то свалилась с хорошенькой головки Глафиры, когда он стиснул ее в объятиях в летнем шалаше.
Лукерья заметила приближение бывшего барина, но сделала вид, что не видит его. Владимир подошел ближе. Она продолжила разговаривать с соседкой, полностью игнорируя нашего героя. И только по нервному перебору ее коротких пальцев и напряженной шее он понял, что она не просто видит его, а усиленно изображает из себя полное равнодушие.
Владимир стоял и глупо топтался на месте. За несколько мгновений он успел еще пристальнее рассмотреть весь ее облик. Лукерья была намного моложе того возраста, в котором он видел ее в последний раз в яви. Теперь ей можно было дать не более двадцати. Она была свежа и полна телом. Спелые шарики грудей аппетитно торчали из привлекательного выреза. Через плечо была перекинута толстая светлая коса. Голубые глаза казались огромными и чистыми. Лукерья что-то рассказывала своей собеседнице и при этом нарочито смеялась, закидывая назад голову. То и дело её пальцы касались узкого корсета. Было видно, что ей непривычен этот светский наряд. Она пыжилась и чуточку потела.
«Зачем ты его надела? – с усмешкой подумал Владимир. – Оно на тебе, словно седло на корове. Тебе, милая, всегда шли свободные юбки и ситцевые блузки. А тут корсет этот узкий. Чай, давит и не дает дышать твоей вольной груди…»
А грудь у Лукерьи действительно выглядела роскошно.
– Здравствуй, Луша.
Она продолжала не замечать Владимира. А он всё стоял напротив и ждал, когда она обратит на него внимание.
Два свертка с гостинцами казались теперь ему лишними и совершенно нелепыми. От них вспотели руки. Недолго думая, он опустил их на траву, недалеко от лавочки, на которой сидела Лукерья.
– Луша, здравствуй, – охрипшим голосом повторил он и отер со лба пот.
– Что? – с небрежной улыбкой спросила она, сузив голубые глаза. – Вы что-то сказали?
– Я поздоровался с тобою, Луша.
Она вновь не ответила ему, а продолжила свой увлекательный разговор с чужой бабой. Ее соседка, наоборот, удивленно таращилась на красавца Владимира.
– Лукерья Ивановна, мы можем с вами поговорить?
– А о чём? – вдруг вскинулась Лушка.
Ее лицо покраснело. Пышная грудь от волнения тоже покрылась бутонами багровых пятен. Она встала и, подоткнув руки в боки, обратилась к своей собеседнице.
– Авдоть, а Авдоть, ты, верно, думаешь, что это за франт тут со мною разговаривает? Гляди-ка, я тебя могу с ним познакомить. Это ведь мой бывший барин – Махнев Владимир Иванович! Знакомься. Но только будь с ним, пожалуйста, без политесов. Все политесы были там, в другой жизни. А тут он точно такой же грешничек, как и мы с тобой. Только его грехи супротив наших – во стократ тяжелее будут. Словно пудовые гири евонные грехи, а наши лишь на фунт орехов.
– Зачем же ты так, Луша? – обескуражено пробормотал Владимир и, развернувшись, медленно поплелся восвояси.
Не сделал он и трех шагов, как Лушка нагнала его и сунула ему в руки свертки с подарками.
– Вы забыли…
– Это я тебе купил, Луша, – тихо сказал он.
– Мне?! Мне ничего от вас не надобно. Я даже снега зимой у вас не возьму.
– Обожди, – он ухватил ее за пухлую ладошку. – Ну, ты можешь не сердиться и не кричать? Давай сходим куда-нибудь, посидим? А? Нам поговорить надо.
– Эвона, как ты запел, Владимир Иванович! – рассмеялась она. – Посидеть со мной?
– Да…
– А не противно тебе, барину, с солдатской подстилкой в ресторации-то сидеть? Через меня же тогда не меньше полка солдат прошло.
Владимир и сам не заметил, как на глаза набежали слезы. Он схватился за голову.
– Луша, милая, прости меня, негодяя. Прости… Я знаю, что виноват перед тобой.
– Простить тебя? Да, ни за что! Я только и мечтала хоть где-то на земле добраться до тебя и отомстить. Голыми руками задушить тебя хотела. Но, видишь, как оно случилось? Не вышло на земле. Я когда вернулась в Махнево, вся хворая, то мне сообщили, что тебя, окаянного, уже и без меня пришили. Вот только кто – я не знаю. Может, твой дружок Игнат разделался с тобой. А, может, кто из баб деревенских тебя прирезал.
Владимир молча смотрел на Лукерью.
– Но мне что-то сдается, что по горлу тебя полоснул тот мальчишка-иностранец. Кукла твоя заморская. Ты же с ним потом в лесу прятался. Грешил подальше от людских глаз и молвы. Что, стыдно было, содомитом-то стать?
– Луша, прекрати. Давай поговорим в другом месте.
– А если бы он не убил тебя, так я бы сама подкараулила и прирезала. Мне уже терять было нечего. А тут-то, как привели меня в это царство-государство, и как сказали, что ты недалече проживаешь, так я и возрадовалась, что смогу, наконец, добраться до тебя и уничтожить.
– Как? – сквозь слезы усмехнулся он. – Если бы я мог, то и сам бы себя уничтожил.
– Как?! – она потрясла сжатыми красными кулачками. – Уж я-то сумею как-нибудь. Всё царство переверну, а тебе, окаянному, все равно отомщу.
– Луша, прости меня! – вновь взмолился он, и неожиданно для самого себя, упал перед нею на колени.
– Тю-юю! – нервно рассмеялась Лушка. – Глянь-ка, Авдотья, передо мною сам барчук Махневский на колени встал. Ты где-нибудь такое видала? Полюбуйся на этого прохиндея. На колени. Да, перед собственной рабой! Видно, крепко тут тебя припекло, раз ты до такого докатился. Видно, требует высокое начальство, чтобы ты в грешках своих покаялся?
– Причем тут начальство? – всхлипнул Владимир. – У меня самого душа за тебя болит.
– За меня? Болит? Вот это новость! А не болела она у тебя, ирода, когда ты меня на мороз в одной рубахе гнал? Когда стыдилась я наготы своей. Да дрожала на ветрище. Когда твой пакостник Игнат перед моим лицом топором тряс? А? Не болела?
Она еще раз гневно посмотрела на Владимира.
– Не прощу я тебя. Так и знай! Анафему нашлю. Прокляну! Порчу наведу на веки вечные. Колдовские заговоры прочту! – она топала крепкими ножками, которые вместо туфель, были обуты в деревенские лапти – никак не подходящие к ее светскому наряду.
Топала так, что с головы слетела знакомая шляпка, обнажив светлые волосы, заплетенные в косу. Надо признаться, что в эти минуты Лукерья была настолько хороша, что Владимир невольно залюбовался ею.
– Луша, прости, – глупо твердил он. – Прости меня, я подлец и негодяй.
Вместо ответа Лукерья схватила свертки с подарками и, крепко сжав их в сильных крестьянских ладошках, разорвала каждый из них пополам над головой, стоящего на коленях Владимира. На голову Махнева посыпалась карамель, пряники и бусинки разноцветных монпансье. А далее, словно птички, в лицо полетели женские яркие платки.
Владимир всхлипнул еще раз и поднялся на ноги. Пальцы стряхнули остатки мятных пряничных крошек и липкую слюду драже с бортов и плеч нового сюртука. Он медленно выпрямился и, развернувшись, пошагал с обидой домой. Но только он сделал пару шагов, как нечто невидимое, круглое и мохнатое преградило ему дорогу. Владимир налетел на прозрачный шерстяной ком, споткнулся, и растянулся прямо на пыльной терракотовой дороге.
Внезапная боль остро пронзила колени. Он вскочил и грязно выругался.
– А, давно я не встречал тебя, мохнатый болван. Ты бы появился предо мной во всей красе. Я бы рыло твое наглое вмиг бы начистил!
– Обойдешьси… – булькающим хохотом отвечал довольный Гриша.
Владимир размахнулся и пнул то место, которое еще недавно было лохматым комом. Но вместо этого его нога полетела в пустоту, а сам Владимир, не удержавшись, вновь упал на ровном месте. Позади себя он услышал заливистый смех Лукерьи и ее товарки. А так же гогот шерстистого Гриши и его подруги. И весь этот нелепый квартет дружно хохотал над неуклюжестью нашего героя.
Владимир вновь медленно поднялся, оправил полы сюртука и вызывающе усмехнулся. А после тряхнул кудрями и пошагал в сторону своего дома.
Как только он скрылся из вида в дымке местного тумана, Лукерья перестала хохотать. Она долго смотрела ему вслед, а после ее румяное лицо сделалось печальным. Казалось, что Лукерья прямо на глазах постарела. От прежнего юного облика не осталось и следа. В туман смотрела пожившая и уставшая от страданий женщина. Лицо побледнело, уголки сухих губ опустились книзу, глаза потускнели, а через лоб и щеки пролегли глубокие морщины. Она подняла полные плечи и поднесла ладони к глазам. Через несколько минут улица огласилась безутешным и горьким плачем несчастной женщины. Шерстистый Гриша и его подружка, немало удивленные подобным оборотом, тихо и незаметно исчезли. А Лушкина собеседница Авдотья обняла свою подружку и увела ее на скамью. Лукерья долго плакала и сморкалась в маленький платочек, припрятанный в рукаве неудобного платья. А после, утешившись, она встала и приблизилась к тому месту на дороге, где в пыли валялись конфеты и набивные платки. Она наклонилась и выбрала один, самый яркий васильковый платок и, повязав его на шею, скрылась за воротами Гороховского дома.