Из этого вопроса явствовало, что под конкретным частным случаем, описанным в стихотворении, скрывалось значительно большее — размышления о тактике поведения вообще, об устоях настоящего человека, жизненная цель которого заключается в самоотдаче. В разработке этой темы, ставшей для Татьяничевой в последние годы одной из основных, она проявила много выдумки, фантазии, подлинного мастерства. Вот фонарь, который

Или старый безымянный трудяга-мост, безропотно несущий на себе стотонную нагрузку тракторов и МАЗов и рухнувший под конец под их тяжестью. Или громоотвод, один принимающий на себя «смертоносные удары» молнии. Это о нем поэт говорит:

Удивительно изобретательна Татьяничева в показе этого образа доброты. Здесь и дрова, отдающие свое тепло людям, и ветер, что, на рассвете проснувшись, «заплел косички ивам, обнял елку и всех обласкал, приветил…»

Разные образы и единый подтекст — душевная щедрость! Она говорит теперь о ней постоянно и почти всегда по-разному. А ведь и эта приверженность к своей большой теме, это умение показать ее каждый раз с какого-то нового угла зрения, обрести ее в каком-то новом обличий и есть признак подлинного искусства.

Но та же доброта, воплощаемая Татьяничевой в образе рабочих мозолистых рук, щедрых «не на показ, не броско» оборачивается непримиримостью ко всему, что мельчит, уродует жизнь, лишает ее красок и красоты. И снова поэт говорит здесь не «в лоб», а языком искусства — языком образа.

Четыре года назад Татьяничевой были написаны стихотворения «Пни» и «Плавучие острова». Эти плавучие острова — пласты земли, оторванные водой от своих берегов.

И читая стихотворение, мы представляем себе не только эти беспризорные плавучие острова, на которых «птица гнезд не вьет» и «лодки их обходят», но и человека, навсегда утратившего связь со своей Родиной. А «Пни»? Ведь здесь поэт говорит:

И мы воспринимаем эти слова как приказ тем маловерам и пессимистам, которые за отдельными недостатками не желают видеть великолепных достижений наших дней.

Как известно, в народной поэзии, в том числе в лирических песнях, широко распространен образный параллелизм, сопоставляющий или противопоставляющий образы из мира природы психологическому состоянию человека.

По своему построению, по отбору своих образов в стихотворении «Берегите старых людей» отчетливо чувствуется традиция русской народной лирики. Тема гуманизма, связанная с преемственностью поколений, воплощается здесь поэтом в первых двух строках в образе корней, дающих жизнь «веселым весенним ветвям».

Был ли нов этот прием психологического параллелизма для творчества Татьяничевой последних лет? Ни в малейшей степени. Еще в 1946 году ею было написано стихотворение, в котором говорится о различных характерах двух вольных рек — одной, «словно легкая песня сквозная» и другой — сильной, мятежной, сметающей все на своем пути. Но однажды обе реки встретятся

спрашивает поэт и тут же поясняет, что под аллегорическим образом двух рек подразумевается встреча двух, нашедших настоящую любовь.

О настоящей любви говорит Татьяничева и в другом стихотворении этого времени «Испытание», где проверка любви сопоставляется с испытанием металла на прочность.

К психологическому параллелизму прибегает поэт и годы спустя в стихотворениях «В мае все деревья зелены» и «Привыкайте, белы гуси», так же повествующих о постоянстве и неверности в любви, стихотворениях с очень отчетливо выраженными интонациями и образной системой русской народной песни.

Сейчас, когда тема душевной щедрости начинает занимать ключевые позиции в творчестве Татьяничевой, этот прием психологического параллелизма становится одним из излюбленных ею.

Мастерски применяет она его в одном из последних своих стихотворений «Колодцы». Вот его начало:

Коль речь зашла здесь о приемах письма, продолжим этот разговор и дальше.

В начале своей профессиональной писательской работы Людмила Татьяничева в стихотворении «Я стою под всевидящим небом» признавалась в своем самом заветном желании, чтобы «слово, поющее слово» ей подчинилось.

С тех пор прошли годы — поисков и ошибок, находок и достижений, годы длительного и, я сказала бы, самозабвенного труда поэта.

Давно уже развенчана легенда о том, будто труд поэтический легок, будто талантливому литератору слово — единственно нужное — само, без всякого напряжения идет в руки. На примере Татьяничевой можно убедиться, как очень одаренный от природы человек становится крупным поэтом, мастером лишь в процессе преодоления инерции слова, в процессе борьбы за точность слова, предельно выражающего мысль.

Почти десять лет назад Татьяничева написала вот это короткое стихотворение:

В восьми строках, очень скупых и сдержанных — вся программа поэта, его убежденность, что слово есть деяние, что оно должно быть неподкупно во вражде и дружбе, а потому долговечно. Вчитываешься в стихи Татьяничевой об ее поэтическом ремесле и отчетливо сознаешь, какие требования предъявляет она к себе, к поэту.

В одном из стихотворений она говорит: «А мне нужна лишь простота…» И действительно, у Татьяничевой вы не найдете надуманных, выспренних строк, бряцающей риторики. Ее стихам чужда расплывчатость. Как правило, это небольшие, очень лаконичные произведения, где каждое слово необходимо, каждое как бы пригнано одно к другому. И это при глубине и отчетливости замысла! Попробуйте выбросить хотя бы одно слово из такого ее стихотворения:

Краткость — большое и далеко не каждому дающееся искусство. Это мастерство, приобретаемое длительным и напряженным трудом.

И вот в 1961 году Татьяничева пишет стихотворение, так и названное ею — «Мастерство».

В чем же суть ее мастерства?

Трудно, вернее, невозможно воссоздать полную картину того, как работает поэт в своем непрестанном стремлении к наибольшему совершенствованию. Как бы ни был упорен или нескромен исследователь, в это тайное тайных — в творческую лабораторию поэта — ему полностью вступить не дано. Да и всегда ли понимает сам поэт, каким образом достигает он волшебства слова?

Стало уже трафаретным часто повторяющееся выражение «свежий образ». А чем же достигается эта свежесть?

Много лет назад великолепный знаток и мастер стиха В. Я. Брюсов указывал на то, что слово с течением времени выветривается, утрачивает свою первоначальную образность, первоначальную метафоричность. «Поэт по свойству своего искусства, — говорил он, — должен заставить воспринимать слова не как понятия, а как что-то непосредственно действующее на чувство. Поэт должен вернуть слову его первоначальное эмоциональное значение». Маяковский говорил о таких словах, что они обветшали, Паустовский, назвав их «звуковой шелухой», утверждал: «Ничто так не омолаживает слово, как поэзия!»

«Дожди-тихоходы», написанные Татьяничевой сравнительно недавно, и есть попытка вернуть слову его утраченную молодость.

Идет дождь. Разве мы, люди XX века, чувствуем всю образность этого выражения? А ведь это метафора, влекущая за собой и другие метафоры.

Нигде не произнесено здесь слово «осень», а мы уже знаем, что это глухая пора поздней осени. Давно своими зябнущими на ветру ногами идет дождь, мелкий дождь-тихоход. Поразительная вещь! Поэт не говорит, что дорога глинистая, а мы своим внутренним взором как бы видим весь этот осенний пейзаж с раскинувшимися до самого горизонта острыми иглами сжатых полей, с осклизлой дорогой, которая никогда бы не стала такой, будь здесь песок.

Продолжим еще разговор о дожде, чтобы показать многоцветие палитры Татьяничевой в пределах даже одного образа.

Вот «первый дождь молоточком пробует, хорошо ли растаял лед», — это о земле, куда упадет «золотое зерно». А на тридцатом этаже высотной гостиницы тот же весенний «теплый дождик, прежде чем пролиться, клювиком сперва ко мне стучится». Летом, в грозу, когда «июньских молний поединок был ослепительно хорош, литыми пулями дождинок к земле прибил все травы дождь». Здесь, как видим, развернутая метафора: образ пуль-дождинок вызван образом поединка. И, наконец, «зимний дождь, седая борода» — это о сосульках, в которые превратился дождь, пошедший не вовремя.

Почти двадцать лет назад в стихотворении «Твоя родина» Татьяничева сравнивала дороги, лежащие перед юношей, вступающим в жизнь с верными мечами. Неточно, невыразительно было это сравнение одного из лучших стихотворений той поры. Правда, и тогда встречались запоминающиеся образы, например, река подо льдом сопоставлялась с девушкой, запертой в терему ревнивцем Морозом.

Большой удачей поэта было и «Каслинское литье», написанное в тот период. Но все это были отдельные находки и отдельные удачи. А борьба за овладение мастерством уже воспринималась поэтом как непрестанная борьба за точность слова, за соответствие образа общему замыслу. К концу пятидесятых годов мы увидели, к каким несомненным результатам привела она. Именно в это время Татьяничева написала два коротеньких стихотворения, каждое из которых представляет собой развернутую метафору. Вспомните, какое большое значение придает поэт рабочим рукам. И в одном из этих стихотворений тоже речь идет о них.

Как оправдан образ безруких, т. е. беспомощных пустынных земель и деревьев — веселых рук земли, которым дано защитить эту землю!

Удивительно точно найденный образ придает окраску, углубляет смысл написанного на эту же тему другого стихотворения — «Зеленые костры». Само название его — метафора, и она раскрывается в шести строках этой изящной и предельно скупой миниатюры.

Есть старая, множество раз повторяемая истина, что лишь тогда произведение имеет ценность, когда оно не ведет читателя проторенными путями, а открывает новое, ранее неведомое ему. Это относится не только к содержанию произведения, но и к манере его письма, к его образам. Показать вещь в неожиданном ракурсе, чтобы она, виденная десятки и сот ни раз, раскрылась перед человеком какой-то новой своей стороной, новым своим качеством, — не завидная ли это участь для подлинного художника? И когда Татьяничева, описывая рассвет, говорит, что «ромашки спят с открытыми глазами», мы, сыздавна привыкшие к ним, воспринимаем это как открытие. И разве не чувствуем мы ту бодрящую студеность зимнего дня, когда снег как-то особенно упруго скрипит под ногами, в словах «мороз хрустит зубами, как яблоки грызет»? И не придают ли очарование образу снегирей такие строки:

И мне все чудится в этом четверостишии что-то очень трогательное, возвращающее к годам детства. И сравнительно недавнее стихотворение Татьяничевой «Одуванчик» тоже всей своей интонацией, всеми образами своими обращено к детству. Даже его первые строки