Название этого стихотворения поэт вынес на обложку одной из своих книг.

«Малахит», «Малахитовая шкатулка», малахитница из поэтичнейшего сказа Бажова «Медной горы хозяйка» — все это такое исконно уральское, родное Татьяничевой.

И в то же время Татьяничева — поэт широкого общерусского звучания. Недаром одно из своих стихотворений она начинает словами:

А стихотворение сравнительно недавнее «Живу я в глубине России» заканчивает так:

Но возвратимся к теме труда. Как уже говорилось, об уральских камнерезах, чеканщиках Татьяничева писала на большом накале, на высокой приподнятости, запоминающейся и яркой образности. Это были люди искусства, и она изображала их приемами искусства (не избегая этой приподнятости своей речи).

Именно в этот период в поэзию Татьяничевой вошел типический человек сороковых-пятидесятых годов — индустриальный рабочий. Как его изображать? Подходит ли этот язык, которым она рисует своих персонажей — уральских умельцев, к образу этого, живущего с нами бок о бок героя? Ведь он и говорит совсем не так, как те умельцы, в его повседневный язык вошли новые понятия, новые термины. Быть может, к образу этого героя подходят больше разговорные интонации, приближенность к языку прозы?

И вот в творчестве Татьяничевой появляются стихи нового звучания. Это — «Артист», «Гайка», «Снова в цехе», «Однажды весной», «Иван Черныш» — стихи, написанные в сорок шестом, сорок восьмом и сорок девятом годах. Стихи о скоростниках, новаторах производства, людях, шагающих в будущее, обгоняющих свое время, стихи, различные по строению и по сюжетам. Иван Черныш — это мальчонка из Смоленщины, оказавшийся суровой уральской зимой на Магнитке. Мать его сожгли фашисты, отец воюет с ними где-то в партизанском крае. Татьяничева рассказывает о том, как осиротевшего парнишку усыновляет бригада комсомольцев-металлургов. Она воспитывает из него одного из лучших магнитогорских мастеров. В стихотворении «Снова в цехе» речь идет от лица его героя — передового рабочего, который, закончив войну в Берлине, вернулся на родной завод и не узнал своего цеха, настолько изменилась в нем техника производства. В стихотворении «Гайка» заточница Настя опережает в своей работе время. В лирической хронике «Однажды весной» рационализатор производства фрезеровщик Василий, несмотря на болезнь, добивается ускорения темпов нарезки шестерен.

И здесь, в этих стихотворениях, и в других — в «Дне рождения», «Любимом труде» — есть общее. Это разговорные интонации. Они-то и придают им тональность, окраску. Благодаря им в контекст органически вплетаются прозаизмы, просторечия. Диалог и речь от первого лица, от лица нашего современника — передового рабочего — начинает играть в них первенствующую роль.

В то же время в этом упоре на прозаизацию заключалась некоторая опасность: насыщенность стихотворения прозаизмами могла лишить его той образности и звучания, какие являются неотъемлемым признаком подлинной поэзии. Здесь чувство меры, такта в выборе слова, его места в контексте, его соотношения с остальным лексическим материалом должно было приобрести особое значение, ибо малейший перехлест неизбежно отразился бы на специфике произведения.

И конец сороковых — начало пятидесятых годов становятся для Татьяничевой периодом поисков новых путей и возможностей. Мне думается, я не ошибусь, если скажу, что в этих поисках был и элемент экспериментирования. Но, как часто бывает во всяком экспериментировании, верный путь был найден не сразу. Больше того, в некоторых стихотворениях, вошедших уже в сборник «Утро в новом городе» и посвященных Магнитке, поэтический образ нередко отступал перед натиском газетной прозы.

Как это получилось? В этом, видимо, сыграла роль и критика, ориентировавшая в тот период писателей на возможно более подробное изображение производственных процессов за счет глубокого и тонкого проникновения во внутренний мир человека. В поэзии лирика, раздумия о жизни, о времени, о любви подвергались осуждению, многое в ней подменялось риторикой, изображением внешних примет. Все то, что в совокупности с трудом позволяет называть литературу, по меткому определению А. М. Горького, человековедением, отходило на задний план перед детальным показом производственной деятельности.

Явления, происходившие в литературе конца сороковых — начала пятидесятых годов, наложили свою печать и на некоторые стихотворения сборника «Утро в новом городе». Такие стихи, как «Заводская библиотека», «Учебный комбинат», «Много улиц есть зеленых» изобиловали прозаизмами, фразеологией, характерной для повседневной будничной речи при почти полном отсутствии поэтической образности. Но рядом с этими стихотворениями в сборнике были помещены и другие, которые выражали подлинную сущность писательского облика Людмилы Татьяничевой. Это — «Когда-то в тридцатом», «Мастер», «Награда». «Танк», «Мать».

В стихотворении «Зеленый цех» поэт говорит о березках, растущих у обочины дороги:

И этот трогательный образ березок в ватничках, наброшенных на плечи, впечатлял так же сильно, как и «Колыбельная», что пела мать над зыбкой сына в брезентовой палатке, как стихотворение «Магнит-гора», в котором Татьяничева писала:

В дальнейшем поэт никогда не вернется к такой насыщенной прозаизации, как в тех неудавшихся стихах «Утра в новом городе». Никогда ни в один из своих последующих сборников не включит она их. Но означает ли это, что она вообще откажется от прозаизмов? Ни в малейшей степени. Когда нужно будет сказать ей о повседневных явлениях, когда нужно будет обличить ей серость, мельчание жизни, жадность, корыстолюбие, она призовет прозаизм, фразеологию, выражающую будничную прозу.

Четыре года назад Татьяничева написала стихотворение «Двери», начинающееся словами:

Наглухо запертые двери символизируют страсть к накоплению, уродливую тягу к стяжательству. Конечно, как обязательный атрибут, здесь собака овчарка, в которой хозяева специально культивируют свирепость и злость. «Кусались бы сами, да выгнили зубы», — говорит о них Татьяничева, ничуть не гнушаясь столь непоэтичным оборотом, как гнилые зубы.

Такой грубости, напористости требует содержание самого стихотворения, заканчивающегося безоговорочным утверждением, что

В этом стихотворении, бичующем то старое, что неизбежно должно отмереть, прозаизм, просторечие более чем уместны. Примерно в том же ключе написано и другое стихотворение той поры — «Ты вырастешь не таким».

Но случается, что прозаизм, разговорное словечко Людмила Татьяничева вводит и в стихи на другие темы.

И каждый раз это диктуется либо содержанием, либо той интонацией, той тональностью, в какой написано стихотворение. Вот, например, стихотворный рассказ «Случай в таежном поселке», датированный автором 1958-м годом. В нем идет речь о том, как медведь, забредший в поселок, свалил ларек, разбросал товары и, ничего не тронув, за исключением меда, ушел обратно в лес. И вид самого поселка, и удивление его жителей, которые, проснувшись, не могут понять, что это за странные, бескорыстные грабители, не взявшие ничего ценного, Татьяничева рисует в бытовом, сугубо жизненном плане. Рисует юмористически. И в этом юмористическом освещении, в котором ситуация выглядит комично, прозаизмы более чем уместны.

Разговорная речь органически вошла в поэзию Татьяничевой и часто какое-нибудь слово, какое-либо просторечие создают впечатление интимности стихотворения.

так начинается стихотворение «Называли брошенкой». И какие простые разговорные интонации в этих словах! Кажется, будто беседует поэт с кем-то очень близким, беседует интимно, задушевно.

Идут пятидесятые годы.

Все больше и больше чувствует поэт наступающую зрелость. Уже пройдено много дорог, и нет-нет, да и порой проскользнет строка об уходящей молодости.

Вот зима, лед еще крепок под ногами, но дни становятся все длиннее, прозрачнее дали, а где-то на юге грачи уже готовятся к своему перелету в уральские края. Так пишет она в одном из своих стихотворений тех лет. И обращаясь к грачам, она говорит:

В стихотворении «Осень из цветного рукава» те же размышления о молодости, а в стихотворении «Перед вселением в новую квартиру» поэт вспоминает горячую юность свою и своих сверстников на Магнитке.

Зрелость! Слово все чаще и чаще появляющееся на страницах сборников Людмилы Татьяничевой. Слово, в которое вкладывается ею большое и многозначимое содержание. В нем и неизменно растущая требовательность к облику ее лирического героя, и требовательность к себе, к своей работе поэта и к своему долгу матери, к сыновьям, которых она должна воспитать достойными высокого звания «человек».

Мужественный и смелый человек, человек вечной неуспокоенности, вечного стремления вперед — таков всегда был ее лирический герой.

И критерий того, каким должен быть любимый, требования к лирическому герою переносит она и на своих сыновей. Начиная с середины сороковых годов, раздумья о сыновьях неуклонно тревожат Татьяничеву. И естественно, что образ ее сыновей, когда они станут взрослыми, сливается с образом лирического героя.

Так писала она в стихотворении «Сын». И в эти годы складывалась в ее воображении дальнейшая судьба сына. «Мальчик живет на свете только вторую осень», — говорила она в другом стихотворении, но, заглядывая в будущее, она видела его беспокойного, стремительного и всегда в открывании нового. То он мерещился ей летчиком, дерзким покорителем полюса, то новатором-металлургом, который «не мог… не влюбиться в эту сталь, бурлящую, как лава». Она видела его меняющим лицо земли, созидателем новых морей, для которого «несбыточного нет, перед ним открыты все пути».

И она вспомнит другое детство, голодное, сиротское детство свое и своих сверстников. Как ни странно, но, думается, впервые на эти стихи о прошлом ее натолкнуло освоение целины.

Была середина пятидесятых годов. На земли Сибири, Казахстана, Урала пришли сотни тысяч людей, чтобы штурмовать эти от века бесплодные степи, чтобы на целине, «где только ягель рос», заколосились рожь и пшеница, возникли поселки, зацвели сады…

Именно в 1954—1955 годах пишет она несколько стихотворений о хлебе, взрощенном на целине, о колоске, пришедшем в эту прежде сухую степь, «как воин, и как отважный следопыт». Том самом колоске, о котором

И, оглядываясь назад, к тем двадцатым годам, она увидит себя девочкой, той, что «ела недосыта тяжелый хлеб из горькой лебеды». Она вспомнит о забавных куклах своего детства, которых вместе с подружками лепила из желтой глины.

Это стихотворение посвящено В. М. Инбер — поэту, с которым Татьяничеву связывает большая и благодарная дружба. Глубины чувств, краткости, выразительности — их всегда требовала от нее Инбер, кровно заинтересованная в ее писательской судьбе. И «Глиняные куклы» ответили такому требованию.

Как раз в это время, т. е. к середине и концу пятидесятых годов, в поэзии Людмилы Татьяничевой появляются стихи о предреволюционной эпохе и первых годах революции. Образ тети Насти, старой крестьянки, профессиональной плакальщицы, чьих сыновей «война скосила», восходит к тем русским терпеливым женщинам, которых с такой силой сострадания воспел Некрасов. И некрасовское звучание мы слышим, когда читаем дальше: