Я просыпаюсь от того, что настойчивый солнечный луч пробивается сквозь панорамное окно и бьет мне прямо в глаза.

Не открывая глаз, я жмурюсь от света и глубоко выдыхаю. Тяжелая, горячая рука по-хозяйски лежит на моей талии, намертво прижимая меня к твердому телу. Моя спина плотно прилегает к его широкой груди, и я чувствую, как мерно, спокойно бьется его сердце.

Всё, что было ночью, обрушивается на меня лавиной воспоминаний. Жаркие поцелуи, стоны, сплетение тел, та невероятная, сносящая крышу нежность, с которой он брал меня снова и снова. Мои щеки заливает румянец.

Я осторожно поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

Давид спит. Во сне его лицо теряет ту привычную маску надменного, заносчивого мажора. Острые скулы расслаблены, густые темные ресницы отбрасывают тени на кожу, а темные волосы в творческом беспорядке разметались по белой подушке. Он такой красивый, что у меня щемит в груди. Я не удерживаюсь и кончиками пальцев невесомо провожу по его щеке, очерчивая линию подбородка.

Давид приоткрывает свои черные, как омут, глаза, и на его губах тут же расцветает сонная улыбка. Он перехватывает мою руку, целует внутреннюю сторону ладони и тянет меня на себя, подминая под свое горячее тело.

— Доброе утро, катастрофа, — его голос звучит низко, с хрипотцой, от которой по позвоночнику тут же бегут мурашки.

Он зарывается носом в мои волосы, вдыхая их запах, а затем оставляет долгий, нежный поцелуй на моей шее.

— Доброе, — выдыхаю я, глядя в его глаза.

Мы молчим, просто смотрим друг на друга и улыбаемся.

— Давид… — тихо начинаю я. — Я вообще не понимаю, что ты во мне нашел. Почему я? Я же просто… ну посмотри на меня. Я обычная, у меня нет ничего из твоего мира.

Он замирает. Улыбка сходит с его лица, взгляд становится серьезным и глубоким. Давид крепко, до хруста в ребрах прижимает меня к себе, а затем берет мое лицо в ладони, заставляя смотреть ему прямо в глаза.

— Ты настоящая, Вера, — чеканит он каждое слово. — В тебе нет ни грамма этой пластиковой фальши, которой я наелся по горло. Ты живая, искренняя, дерзкая. Ты с ума меня сводишь, мышка. Поняла? И чтобы я больше не слышал этих глупостей.

Он целует меня — сладко, глубоко, выбивая из легких весь воздух и все сомнения.

— А теперь, — Давид нехотя отстраняется и шлепает меня по голой ягодице, заставляя пискнуть от неожиданности, — вставай. Я приготовлю нам завтрак.

Я округляю глаза и заливаюсь смехом.

— Неужели сам Давид Монахов, наследник империи, будет жарить мне яичницу?

— Я парень многих талантов, катастрофа. Ты еще не всё видела, — он самодовольно подмигивает, легко спрыгивает с кровати и, натянув только черные боксеры, скрывается за дверью спальни.

Я сажусь на постели, обхватив колени руками, и счастливо улыбаюсь. Затем поднимаюсь и иду в ванную. Включаю воду, долго плещу прохладными струями в лицо, пытаясь остудить пылающие щеки и окончательно осознать, что всё это — не сон. Я смотрю в зеркало. У меня припухшие от поцелуев губы, растрепанные волосы и глаза, которые светятся так, как не светились уже четыре года.

Заметив на крючке белую рубашку Давида, которую он снял вчера, я накидываю её на себя. Тонкий хлопок коварно прилегает к телу, так что сквозь ткань отчетливо просвечивают мои затвердевшие, розовые соски.

Я выхожу на кухню. Оттуда доносится бодрая, веселая музыка и умопомрачительный запах кофе и жареного бекона. Давид стоит у плиты. В одних боксерах, демонстрируя потрясающий рельеф спины и перекатывающиеся мышцы на руках, он ловко орудует лопаткой. Я замираю в дверях, откровенно засматриваясь на его фигуру. Боже, он идеален.

Почувствовав мой взгляд, он оборачивается. Его глаза мгновенно темнеют, скользнув по моей фигуре в его рубашке. На губах тут же появляется та самая хищная улыбка.

— Проходи, мышка. Помоги разлить напитки.

— Хорошо, — я подхожу к шкафу, встаю на носочки и пытаюсь понять, где именно стоят стаканы и кружки.

— Второй шкафчик справа, — направляет он меня.

Я достаю из верхнего шкафчика два стеклянных стакана. Давид тут же оказывается рядом и с довольной улыбкой подаёт пакет с апельсиновым соком.

Я начинаю разливать сок, непроизвольно покачивая бедрами в такт музыке. Давид ставит тарелки на барную стойку и вдруг, совершенно неожиданно, подкрадывается сзади.

Его горячие ладони по-хозяйски ложатся на мою талию поверх тонкой ткани рубашки. Я даже пискнуть не успеваю, как он делает шаг назад, увлекая меня за собой, и подхватив на руки легко, словно пушинку, кружит прямо посреди кухни.

— Давид! — смеюсь я, чудом успев поставить сок на столешницу, и инстинктивно хватаюсь за его широкие плечи.

Он смеется в ответ — искренне, открыто, запрокинув голову. В этом смехе нет ни капли того надменного Монахова, которого знает весь универ. Сейчас это просто счастливый, расслабленный парень.

Он резко останавливается, прижимая меня вплотную к себе. Я чувствую каждый кубик пресса на его теле. Он наклоняется и звонко, по-мальчишески нежно целует меня прямо в кончик носа. А затем его взгляд темнеет, скользнув по моей груди, обтянутой тонким хлопком его рубашки, и он оставляет еще один, уже тягучий и обжигающий поцелуй на моей открытой ключице, заставляя судорожно выдохнуть.